И лишь бы не дать погибнуть любви в горькой разлуке...

Дни, проведённые Галадриэль под строгим домашним арестом, под присмотром из десятка суровых стражников, приставленных к ней Гиль-Галадом, превратились в сущий кошмар. Время тянулось мучительно долго как вязкая чёрная смола, израненное сердце ныло, пульсировало где-то внутри острой болью, откликалось в самой фэа горьким чувством вины и невосполнимой утратой искреннего счастья. Всякий раз, когда она закрывала глаза, она видела лицо Саурона, неизменно прекрасное, полное страсти и неоспоримой чистой любви, с которой он смотрел на неё. Только на неё одну. И вместе с этим видением её охватил невиданный прежде страх. Страх, что она больше никогда не увидит его ласкового взгляда, не почувствует тепло его тела, не услышит, с каким волнением, обожанием и вожделением он произносит её имя... С той тягучей, проникновенной, сладкой как патока, интонацией, которая заставляла её сердце замирать и на мгновенье будто бы вовсе останавливаться. Ненависть к самой себе разгоралась в ней диким, необузданным пламенем, обжигая изнутри дотла за собственные глупость и наивность, с какими она отважилась предстать перед  Гиль-Галадом и открыто признаться ему в том, что она любит падшего майа до безумия, до последнего вздоха, до всех мыслимых и немыслимых границ. Гиль-Галад, разумеется, не поверил ей. И даже её лучший друг, Элронд-полуэльф, поддержал решение эльфийского короля о том, что ей следует очиститься от всего этого дурного влияния, от лжи и скверны Тёмного Властелина путём жесткой изоляции. Казалось, что мир Галадриэль с каждой секундой тускнел, наполняясь страшным горем, ледяным и колким холодом, абсолютным отчаянием и пустотой. Лишь с рядом с Сауроном всё вокруг обретало яркие краски, искрилось мягким теплом, разливалось золотом солнца. Лишь рядом с ним она чувствовала вкус жизни, дышала полной и свободной грудью. Она бы никогда не подумала, что враг однажды станет для неё самым важным и драгоценным существом на всём белом свете, единственным спасением от жгучего и разрушительного стремления мстить, от разъедающей тоски и серого удушья одинаковых будней. Он вернул ей желание жить по-настоящему и радоваться каждому мгновению. Он стал для неё всем. В действительности, он не мог воскресить брата Галадриэль или исправить бесчисленные ошибки прошлого. Но Саурон был способен подарить ей то, в чём она так отчаянно нуждалась: надежду на счастливое будущее, на покой и душевное равновесие. Даже несмотря на то, что эта любовь была мучительно больной, в некотором смысле извращённой, совершенно невероятной и неправильной, она в то же время была такой нужной, такой долгожданной, такой потрясающей, что любая попытка освободиться от неё казалась невозможной. Всем своим сердцем Галадриэль желала сейчас лишь одного: быть рядом с Сауроном, но эту возможность у неё несправедливо отняли. И больнее всего ей было потому, что она сама этому поспособствовала, когда решила, что поступает правильно. Лицо Леди Света окутал серый сумрак глубокой печали и теперь её прекрасные черты сияли звёздным, несвойственным ей холодом. Если бы Саурон увидел её сейчас такой, он бы немедля ринулся к ней, осыпая нежными и ласковыми поцелуями, пытаясь успокоить и согреть. «Лишь бы он продолжал ждать меня... Лишь бы не усомнился во мне, ведь я непременно найду способ вернуться», — тихо повторяла про себя Галадриэль. Элронд замер в дверном проёме внимательно изучая неподвижную фигуру Галадриэль. Он отметил про себя, что её облик, вне зависимости от обстоятельств, всегда являл собой олицетворение королевского достоинства и истинного благородства — идеально ровная спина, гордо поднятая голова, спокойный и уверенный взгляд, полный внутренней силы и стойкости. — Передай Гиль-Галаду, что он не сможет удерживать меня здесь вечно, — ледяным голосом произнесла Галадриэль, бросив требовательный взгляд на Элронда. Элронд ощутил внезапный приступ сочувствия, однако необходимость проявить благоразумие и смирение всё же взяли верх. — Ты пробудешь здесь ровно столько, сколько понадобится, — спокойно возразил полуэльф, сдерживая внутреннее волнение — До тех пор, пока Саурон контролирует твоё сознание. Едва заметная дрожь пробежала по губам и ресницам Галадриэль, будто слова друга ранили её глубже, чем любая острая стрела. Ведь именно тот, кому она доверяла больше всех, тот, кого она считала таким близким и родным, столь яро сомневался в её искренности и разуме. — Я люблю его, слышишь? Неважно, считаешь ли ты это чарами или ещё чем-нибудь... Но это чистая правда. Этих слов оказалось достаточно, чтобы разом уничтожить привычное самообладание Элронда, которым он так гордился в некоторой степени. — Любишь? Можно ли вообще считать это любовью? — резко спросил Элронд, выпуская эмоции наружу — Ведь именно он убил твоего брата, Галадриэль! Саурон, — полуэльф намеренно ярко подчеркнул ненавистное имя Тёмного Повелителя, — Убил Финрода. Очнись же ты, наконец! Какое количество горя и страданий принес этот негодяй всему Средиземью! Сердце его чернее самой непроглядной ночи, и нет в нём места для любви... Нет и никогда не будет! Глаза Галадриэль загорелись возмущением и болью. Казалось, что ещё немного, и жестокие речи Элронда разорвут её фэа на куски. — Он не убивал его! — в отчаянии выкрикнула она — Ты совсем не знаешь его! Не представляешь, как он может любить... — Он просто манипулировал тобой, вот и всё! Ты была его пропуском в Эрегион, жалкой марионеткой. И теперь лишь одному лишь Эру известно, каким кошмарным планам послужит твоя слепота. Разъярённая до крайности Галадриэль подошла вплотную к Элронду и рявкнула ему в лицо: — Прекрати говорить мне подобные вещи, Элронд! Немедленно! — Пожалуйста, выслушай меня, —смягчая тон голоса, произнёс Элронд — Каждый день я молюсь за тебя. Я прошу Эру вернуть тебе рассудок. Я не виню тебя в том, что ты попала в его сети — мало кто способен противостоять столь искусному обману и лжи. Но ты должна понять: всё, что я делаю сейчас, я делаю для тебя, Галадриэль. И однажды ты будешь благодарить меня за это. Элронд надеялся, что на лице Галадриэль промелькнёт хотя бы слабая тень мимолётного раскаяния за связь с величайшем врагом всего живого, но эльфийка оставалась равнодушной, словно она застыла в своей неживой, холодной красоте. — Вовсе нет. Ты делаешь это только ради себя. Тебе проще поверить, что во всём повинен Саурон, а я — его глупая жертва. Уходи. Оставь меня. Мне больше нечего тебе сказать. Галадриэль отвернулась от Элронда, стараясь скрыть горькие и удушливые слёзы, которые предательски подкатывали к горлу, но Элронд продолжил: — Зато мне есть что сказать. Гиль-Галад желает твоего присутствия на Вечернем Совете. Совет собирается избрать наиболее достойных хранителей для трёх эльфийских колец. Я крайне не рад этой затее, ведь неизвестно наверняка, участвовал ли Саурон в их непосредственном создании, но выбора нет. — Значит, Гиль-Галад хочет, чтобы я принимала участие в судьбе нашего народа? — язвительно заметила Галадриэль — И его совершенно не тревожит тот факт, что я добровольно поддерживаю союз с самим Сауроном? — Этого хочу я, — коротко ответил Элронд — Потому что невзирая ни на что, я всё ещё вижу в тебе одну из самых мудрых среди ныне живущих эльфов. До встречи, Галадриэль. На прощание Элронд одарил Галадриэль грустной улыбкой, полной светлой печали, и ушёл. Галадриэль снова осталась одна с мучительной неизвестностью грядущего.

***

Аннатар стоял неподвижно на террасе Келебримбора, облокотившись руками на перила и погрузившись в свои размышления. Перед ним простирался чёрный бархат неба, на котором дремали немногочисленные, тусклые звёздочки. Лунный свет мягко струился по задумчивому лицу майа, отчего идеально ровная, бледно-мраморная кожа мерцала холодным сиянием. Он много думал о создании колец, о поиске более безупречных методов и формул, о том, как сделать магию в кольцах более могущественной и безграничной, усовершенствовать технологии как таковые, но периодически в его голову вторгался дерзкий образ с голубыми глазами и золотыми волосами, мешая сосредоточиться на самом главном. Он ненавидел моменты, когда Галадриэль проползала в его мысли и редкие сны. Ненавидел и одновременно любил. На него накатывала такая вселенская и беспощадная тоска, что не хотелось вообще ничего. Ни власти, ни контроля, ни горячо любимого порядка. Хотелось лишь одного: взять и умереть. Перестать существовать в целом, а не только в физическом воплощении. Лишь клятва самому себе не давала ему окончательно потонуть в этом ужасном состоянии, увязнуть в этой невыносимой горечи. — Всё ли хорошо, друг мой? — обеспокоенно спросил Келебримбор, подойдя к Аннатару сзади. Аннатар ответил далеко не сразу. Майа даже не повернул головы, его печальный взгляд оставался устремлённым куда-то вдаль, как будто он что-то искал в горизонте, что-то, что могло бы наконец принести ему долгожданное облегчение. Келебримбор жадно блуждал бесстыдным взглядом по прекрасному созданию, с восторгом отмечая про себя, что Аннатар невыразимо, невероятно красив в своём молчании. И хотя эльфа вновь охватило запретное желание, жгучая жажда волнующих прикосновений и жарких объятий, он несказанно был рад даже тому, что просто имеет возможность видеть его. — Хотел бы я ответить, что да...— наконец задумчиво сказал Аннатар — Но я не найду покоя, Келебримбор, до тех пор, пока в Средиземье есть место тьме и злу. До тех пор, пока не исцелю всё. Келебримбор мягко коснулся плеча Аннатара, а затем пристроился рядом и поделился своими переживаниями: — Больше всего на свете я хотел бы знать о судьбе эльфийских колец. Наших колец... Гиль-Галад так и не дал мне ответ. Даже мудрая Галадриэль хранит молчание. Мне не нужны почести и слава, я всего лишь хочу знать — исполнили кольца своё предназначение? Смогли ли даровать исцеление? При упоминании Галадриэль, в самой глубине холодных глаз Аннатара блеснула огненная, острая вспышка боли. Такая вспышка, какая могла быть только от старой раны, ещё не зажившей. Майа замер на мгновение, словно пытаясь скрыть внезапно вспыхнувшие в нём чувства. — Весьма печально, что король и... — Аннатар на секунду замолчал, его голос стал несвойственно хриплым —  И леди Галадриэль не дают никакого ответа. Возможно, они заняты чем-то более важным. Несмотря на то, что Келебримбор с упоением и волнением ловил каждое слово майа, каждый незначительный вздох и мимолётный взгляд, кузнец совершенно не понял скрытого смысла слов Аннатара. В действительности, Аннатар говорил ему о своём собственном страдании. О том, что майа так и не смог избавиться от невыносимой боли, которую ему доставляла Галадриэль своим молчанием, своим отсутствием в его безрадостной жизни. Саурон не смел признаться даже самому себе в том, как страстно он желает её возвращения, как нестерпимо хочет, чтоб её яркий и чистый свет вновь озарил все его тёмные уголки, как мечтает в безумстве гладить всё её тело и целовать до распухших губ. Временами Аннатара поражало и шокировало то, что он чувствовал непреодолимую тягу к Галадриэль, почти болезненную зависимость. Лгать другим Аннатару было удивительно легко, но вот врать самому себе, что он до сих пор не одержим ей... — это оказалось сущей пыткой. Настоящим адом на земле. Хуже всего было то, что майа прекрасно понимал: он не просто одержим ей. Он мучительно и безнадёжно одержим Галадриэль, до окончания времён — этот неутешительный вывод всё чаще и чаще мелькал в его уставшем от борьбы сознании. — Не тревожься о кольцах, — Аннатар печально улыбнулся и посмотрел на Келебримбора — Я уверен, что они сработали, потому что они безупречны. — Ты прав, — согласился Келебримбор и кивнул головой — Я тревожусь зря, ибо всё, к чему ты прикасаешься взглядом или мыслью, становится воплощением совершенства... «Такого же совершенства, как и ты сам» — с восхищением подумал про себя Келебримбор, не решаясь сказать это вслух, боясь, что столь откровенное признание прозвучит неуместно. — Есть ли известия из Кхазад-Дума? — сухо поинтересовался Аннатар и отвёл свой взгляд от кузнеца в непроглядную бездну ночного неба. — Принц Дурин и его жена Диса прибудут завтра. — Хорошо. Мне не терпится приступить к работе. До встречи, Келебримбор. Аннатар повернулся, собираясь уйти, но Келебримбор, сам того не ожидая, резко схватил его за рукав белой мантии, совсем не желая расставаться с обществом дивного майа. — Прошу тебя, подожди... Не хочешь ли испить со мной вина? Сегодня такая чудесная ночь. Стоило прекрасным, но пугающе равнодушным глазам Аннатара скользнуть по  дрожащей руке мастера, которая небрежно сжимала его за рукав, как Келебримбора сразу же накрыла волна жаркого стыда и неловкости. Кузнец почувствовал колючий, обжигающий хуже любого пламени холод, исходящий от тела майа и тут же освободил его из своей цепкой хватки. — Прости, — виновато сказал Келебримбор — Сейчас не время для развлечений в такой тяжёлый для Средиземья час. И о чём я только мог думать! — Доброй ночи, Келебримбор, — устало бросил Аннатар, исчезая за дверью покоев владыки Эрегиона. Самым обидным и болезненным для Келебримбора было то, что Аннатар даже не обернулся, не подарил ему тёплой улыбки на прощанье, не сказал ему что-нибудь своим фирменным ласковым тоном, а просто ушёл. И в этом мастер горячо винил самого себя.