Часть 14

      Кассиопея не перестает меня удивлять.       Мы стоим на поле с южной стороны поместья. Густые деревья окружают нас плотной стеной, обеспечивая уединение; небольшой ряд скамеек установили еще задолго до моего рождения. Малфои всегда учились летать именно здесь. Кассиопея не исключение.       Нотт, Забини и я решили, что сегодняшний день лучше всего подойдет для вводного урока. Ветра нет, и, несмотря на декабрь, на улице не слишком холодно. Мама и Пэнси сидят на скамейках, укутавшись в пледы, и подбадривают Кэсси.       Смотрю на нее и едва сдерживаю ругательство. Она выглядит очаровательно в своей маленькой квиддичной мантии. Чувствую, как меня переполняют эмоции. Это так удивительно и непривычно. Мое сердце не сжимается и не болит при виде маленьких котят или щенков. Я не сюсюкаюсь с детьми.       Но с ней?       Она может поставить меня на колени от нахлынувших чувств. В этом нет никакого смысла. Как я нашел на этой планете одного крошечного человека, такого необыкновенно потрясающего, что полностью лишился рассудка?       Всего час назад я говорил Нотту, что мне нравится, когда ее волосы собраны в два пучка на макушке.       Когда меня волновали чьи-то волосы?       Никогда.       Ну, кроме Грейнджер.       Мне нравились ее кудри.       И мне нравится, что у Кэсси такие же дикие локоны, как у ее матери.       Но вся эта история с отцовством изменила химию моего мозга.       Жюстин сказала бы, что я наконец-то учусь любить своего внутреннего ребенка, выражая чувства к собственному.       Я бы не ответил.       Потому что до сих пор не люблю.       Жюстин, похоже, не удивилась, узнав о Кассиопее. Она даже предложила ей прийти на следующий сеанс. Сказала, что нам будет полезно по-новому взглянуть на жизнь вместе.       — Вверх!       Взгляд устремляется вперед, и я вижу фигурку Кэсси, управляющую метлой на траве.       Это метла для начинающих, которая поднимается над землей всего на четыре фута, пока заклинанием не увеличить высоту.       Ее лицо сосредоточено. Светлые брови сведены к переносице.       — Вверх!       Метла отрывается от земли и оказывается у Кэсси в руке.       Она визжит от восторга, а мы все дружно аплодируем ей.       — Умница, — хлопаю в ладоши.       Она перекидывает ногу через древко и, прежде чем кто-либо из нас успевает ее остановить, отталкивается.       Клянусь панталонами Годрика Гриффиндора, я едва не падаю в обморок от сердечного приступа.       Нотт и Забини кричат и одновременно бросаются вперед, но она уже мчится на другой конец поля. Ее смех раздается по всей округе.       — Папочка, смотри! — зовет она через плечо.       Как будто я могу отвести взгляд от гребаной катастрофы, разворачивающейся передо мной.       Сажусь на свою метлу и мчусь за ней. Мне нужно сбавить скорость ее проклятой метлы. Кэсси свернет себе шею, а потом Грейнджер вернется и убьет меня.       Или кастрирует.       Возможно, и то и другое.       Через секунду Нотт и Забини у меня за спиной, и мы гоним Кэсси к центру поля, подальше от деревьев.       Как же хорошо, что мои волосы уже белые, иначе бы седина покрыла всю голову.       Блядь, это невероятный стресс. Кэсси парит на максимально возможной высоте над землей, и метла дрожит, когда она пытается взлететь еще выше.       — Папочка, выше!       Я бледнею.       Боги, нет.       — Кэсси, мы должны научиться поворачивать, приземляться, останавливаться и управлять метлой до того, как ты наберешь высоту, — говорит Забини.       Он кажется таким же запыхавшимся и испуганным, как и я.       — Она реально бесстрашная, — ворчит Нотт, пока Кассиопея описывает вокруг нас круг.       — Да, — пристально смотрит на меня Забини. — Интересно, откуда взялась эта безумная уверенность?       — Ее природный атлетизм, очевидно, передается по наследству, — ухмыляюсь я.       Они оба закатывают глаза, но крик моей матери заставляет нас вздрогнуть.       Кэсси смеется, пока несколько раз вращается вокруг своей оси. В какой-то момент она летит вверх тормашками, так что ее пучки едва не задевают траву.       — Кэсси! — рявкаю я. — Ты ударишься головой о землю! Перевернись и взлети повыше.       Ладно.       Не стоило этого говорить.       Из-за упорства Кэсси и желания метлы повиноваться она взлетает в воздух по меньшей мере на двадцать футов.       И тут мое сердце буквально останавливается. Клянусь Мерлином, я умер в этот момент. Вся жизнь проносится перед глазами, полностью растворяясь.       Вытянув руку, я бросаюсь за Кассиопеей, пока она радостно взлетает еще выше.       Добираюсь до нее быстро. Метла для новичков теряет скорость на такой высоте.       Протягиваю руку и обхватываю ее за талию. Крошечное тельце протестующе пищит, но она отпускает метлу и прислоняется к моей груди.       И из всех безумных вещей, которые Кэсси могла бы сделать…       Она просто смеется.       Настолько довольная собой, что едва может это вынести.       Ее пальчики в перчатках хватаются за рукоять метлы, и она улыбается мне.       — Давай быстрее, папочка!       Что ж.       Как скажешь.       Я достану ей Луну, если она попросит.       Ее щеки румяные от ветра, а глаза ясные.       Глаза, такие же, как у меня.       Я таю.       Прижимаю ее к себе с помощью простого заклинания и зажмуриваюсь.       — Хочешь поиграть? — спрашиваю я.       — Да!       Лавирую между Ноттом и Забини, чтобы избежать столкновения.       — Ты водишь! — кричу я, касаясь носка ботинка Нотта.       На поле воцаряется полный хаос.       Мы играем не совсем так, как обычно. Ведь у меня очень ценный груз. Но я все равно показываю Кэсси, насколько эта игра увлекательна. Парни значительно замедляются, позволяя ей запятнать их, и каждый раз она вскрикивает от восторга.       Не помню, чтобы когда-нибудь так смеялся. Кассиопея, в экстазе от радости, призывает меня лететь быстрее или уворачиваться, а я просто смеюсь вместе с ней. Смеюсь так сильно, что слезятся глаза. Как и у Блейза с Тео. Играть в пятнашки нам так же весело, как и ей.       Наконец, мама зовет всех обедать, мы вчетвером едва переводим дух. Я отпускаю Кэсси, и она бежит к зрителям.       — Бабуля, — зовет она. — Ты меня видела? Видела, как я поймала дядю Тео и дядю Блейза? Тетя Пэнси! Ты видела?       Поравнявшись с ней, они осыпают ее похвалой. Она тащит за собой метлу и оживленно пересказывает происходящее, как будто они не сидели там и не наблюдали за игрой.       — Я так ее люблю, что мне становится физически плохо, — говорит Нотт, пока мы идем к поместью.       — Я хочу, чтобы Пэнси забеременела. Мне нужен такой же, — со смехом соглашается Блейз.       Так вот что это?       Любовь?       Я любил свою мать. Она добрая, нежная и воплощает все, чего я только мог желать.       Но я никогда не смеялся и не баловался с ней вот так.       Она бы никогда не посадила меня на метлу и не запустила в небо.       У нее были свои способы показать любовь.       И уж точно я никогда не чувствовал того же от отца.       Но люблю ли я Кэсси?       Мы провели вместе всего лишь несколько коротких дней. Неужели это произошло так быстро?       Думаю о том, как буду жить без нее.       Чувствую, как в груди образуется дыра, от которой я сгибаюсь пополам и тяжело дышу. Теперь, когда Кассиопея появилась в моей жизни, не думаю, что когда-нибудь смогу вернуться к тому, что было раньше. Она идеальна. Во всем.       Это даже чересчур.       У Нотта довольно дерьмовая жизнь. И все же он легко распознал любовь. Так почему же я не могу? Неужели меня сломали, запретив любить?       Жюстин потребовался бы целый день, чтобы найти возможные ответы на эти вопросы.       Но я точно знаю одно.       Я хочу любить.       Последние несколько дней были одними из самых чудесных в моей жизни. Открытость и искрометный характер Кэсси полностью завладели нами. Вечерами мы сидим у камина и читаем. (Конечно, девчонка уже умеет читать; ее мать — Грейнджер.) По утрам она водит меня по оранжерее и показывает растения, о существовании которых я понятия не имел. Она знает весь домашний персонал по именам и легко обводит их вокруг пальца. Кроме того, ее обожают целители больницы Святого Мунго. Кэсси рисует картинки для Грейнджер. Ей хочется описать все, чем она занимается у папы. Она говорит, первое, что должна увидеть ее мама, когда проснется, — это то, как мы счастливы. И она тоже будет счастлива.       Рядом с ней у меня почти постоянно сдавливает грудную клетку. Из-за нее я хочу стать лучше. Лучшим отцом. Лучшим другом. Лучшим сыном. Лучшим партнером. И все это благодаря поразительной девочке. Мне хочется верить, что такой ребенок не мог родиться в результате ненависти или насилия. Она является воплощением радости. Воплощением света в этом мире. Я должен поверить, что у нас с Грейнджер было нечто большее, чем просто несколько секретов, затерянных в моей памяти. Я должен поверить, что видения, которые посещали меня на сеансах терапии, и сны происходили на самом деле.       Я втянут в нечто опасное, чего избегаю любой ценой.       Нечто худшее, чем смерть.       Худшее, чем пытки.       Нечто, способное сломать меня навсегда.       Неподдающееся восстановлению.       Надежда.

***

      — Хорошо провела вечер?       Мой тон сочится убийственным сарказмом.       Жаль, что я не в общежитии, пьяный в стельку.       Но прекрасное создание, стоящее передо мной, медленно разворачивается на каблуках. Между ее бровей видна морщинка.       — Проблемы, Малфой?       Да. Да, огромная гребаная проблема.       — Выглядело уютно. Даже романтично.       Судя по выражению ее лица, она сейчас снова сломает мне нос. И у меня возникает искушение позволить ей сделать это. Все что угодно, лишь бы отвлечься от охватившего меня отвращения, которое я испытываю всю ночь.       — Я могла бы сказать то же самое и о тебе.       Она ждет, что я отвечу, но, не дождавшись, пытается пройти мимо меня. Я вытягиваю руку и прижимаю Грейнджер к кирпичной стене. Шагаю вперед, полностью закрывая ее собой и подавляя своим присутствием.       — Это был твой первый поцелуй?       Голос почти дрожит от ярости, которую я безуспешно пытаюсь сдержать.       Почему меня волнует блядский первый поцелуй Грейнджер? Какого хрена я делаю?       Ее лицо омрачается чувством вины.       Этого достаточно.       Ловлю себя на том, что киваю на невысказанный ответ.       Что теперь?       Я знаю, что она поцеловала его.       Знаю, что он был единственным. Первым.       Я закрываю глаза.       Мне хочется пробить башкой кирпичную стену. Хочется найти его, обхватить шею руками и собственноручно убить. Хочется смотреть, как я топлю его дурацкий корабль на дне Черного озера и позволяю тварям, живущим там, завладеть им.       — Если бы ты хотел, то сделал бы это сам.       Мои глаза медленно открываются. Конечно, я неправильно расслышал.       На ее лице то самое упрямое выражение, которое мне так нравится. Раздражение, с которым она скрещивает руки на груди, когда чувствует дискомфорт и в то же время пытается твердо стоять на своем и защищать свою точку зрения. Я без ума от этого. Я живу ради моментов, когда могу раскрыть эту ее сторону.       — Ты пригласил Пэнси на бал.       Только потому, что пришлось бы объяснять отцу.       Но я не могу этого сказать. Вижу, как в ее взгляде мелькает понимание.       — Ты поцеловал ее.       — Нет, — выпаливаю я. — Это она меня поцеловала.       — Семантика, — Грейнджер закатывает глаза.       — Это очень важно, Грейнджер.       — Ладно. Крам поцеловал меня.       — Мне это не нравится.       Блядь.       Неужели я только что сказал это вслух?       Я хотел просто подумать об этом.       Глаза Грейнджер сужаются от ярости. Не от удивления.       Возможно, эту мысль я оставлю при себе.       — Мне тоже не нравится, что Пэнси Паркинсон засунула свой язык тебе в глотку.       Она пытается оттолкнуть меня, но я продолжаю прижимать ее к стене.       — Я не хотел, чтобы язык Пэнси Паркинсон был хоть где-то.       — Тогда. Зачем. Ты. Пригласил. Ее? — С каждым словом она сильнее напирает.       Я по-прежнему стою неподвижно.       — У меня не было выбора.       И это чистая правда. Мой отец сообщил, что уже обсудил с отцом Пэнси договор. Все уже согласовано. Паркинсоны — одна из немногих оставшихся чистокровных семей, которая не смешивалась с нашим генеалогическим древом.       Она усмехается моему ответу.       Делаю шаг вперед, полностью перекрывая ей пути к отступлению. Ее грудь вздымается, и она выглядит прекрасно в своем голубом платье. Я должен был начать с этого. А не вести себя как ревнивый мудак. Я должен был сказать, как потрясающе она выглядит, потому что это единственное, о чем я думал весь вечер.       Ее волосы тоже по-другому уложены. Но я скучаю по длинным локонам. Сегодня она собрала их в изящный пучок на затылке, что слишком напоминает роскошных ведьм, с которыми мне обычно приходится общаться. Они скучные.       А мне нравится ее свирепость.       Ничего не могу с собой поделать. Протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее нижней губе. Грейнджер замирает, приоткрывая рот. От этого движения ее глаза еще больше округляются.       — Если Виктор-Блядский-Крам еще раз прикоснется к этим губам, я оторву ему яйца.       Она берет меня за запястье.       — Если Пэнси Паркинсон еще раз прикоснется к тебе, я вырву ей волосы и засуну их в глотку.       Мои глаза расширяются от шока.       Жестокая штучка, да?       — Принято к сведению.       — По рукам, — кивает она.       Я отстраняюсь, но уже скучаю по теплу ее тела, которое было так близко. Мне нужно уйти. Пока я не совершил что-нибудь глупое и безрассудное. Пока я все не испортил.       Карман вибрирует.       Блядь.       — Грейнджер.       Мы оба поворачиваемся, и она смотрит с такой надеждой, что у меня сводит желудок.       Я бросаю ей небольшой подарок.       — С Рождеством.       Она совершенно сбита с толку моим жестом, а я именно этого и добивался. Она разрывает бумагу и изучает сферу.       — Напоминалка?       На ее лице застывает выражение полного замешательства. А на моем — хитрая ухмылка.       — Я заметил, что тебе не хватило несколько баллов на экзамене по астрономии. Это моя последняя попытка помочь тебе вспомнить, где находятся гребаные звезды. Дальше надежды уже нет.       Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, ее хмурый взгляд мгновенно сменяется заливистым смехом.       Смехом, от которого становится тепло.       Смехом, который дает мне надежду, что, возможно, она чувствует то же, что и я.