Часть 16

      Следующие два дня я провожу в кровати с выключенным светом и зашторенными окнами. Я едва могу сидеть, есть или пить. У зелья ужасные побочные эффекты. Меня никогда в жизни так сильно не рвало. А мигрень настолько невыносимая, что я даже не могу читать найденную книгу, которую подарила Грейнджер.       Но теперь у меня есть доказательство.       Наконец у меня есть доказательство того, что, возможно, мои сны и видения имеют под собой какую-то конкретную основу. Грейнджер оставила заметки на полях моей книги.       Жюстин предписывает мне принимать зелье Сна без сновидений в течение следующей недели из-за слишком бурной реакции. Пытаюсь объяснить, что это стоит того, поскольку мы добились большого прогресса, но она остается непреклонной.       Хотя не скажу, что слишком сопротивляюсь. Я даже не допускаю мысли, чтобы начать этот цикл боли заново.       Единственное, что тяжело, — это находиться вдали от Кэсси два дня подряд. Она не умеет вести себя тихо, поэтому Нарцисса решила, что будет лучше, если эти несколько дней Кассиопея даст папе отдохнуть, чтобы он почувствовал себя лучше. Но все это время меня грызет чувство вины. Меньше всего Кассиопее нужны два прикованных к постели родителя. Конечно, Тео, Блейз и Пэнси помогают моей матери. Но я не хочу, чтобы им приходилось это делать.       Я хочу сам растить своего ребенка.       И я хочу быть здоровым ради нее.       На третий день я, наконец, могу включить свет и меня не тошнит.       Прогресс.       У Жюстин нет другого выбора, кроме как согласиться.       Мама достаточно любезно отводит Кэсси проведать Грейнджер, пока я не в состоянии. Изменений в ее самочувствии по-прежнему нет, и Нарцисса говорит, что утром целители собираются попробовать новое зелье, если за ночь не будет улучшений.       — Думаю, нам нужно составить план, — говорит Пэнси позже тем же вечером, когда мы сидим в столовой после того, как я уложил Кэсси спать.       Кэсси настояла, чтобы именно я укладывал ее, поскольку последние две ночи не мог этого делать. Готов сказать, что Пэнси позеленела от зависти: за эти несколько недель ее привязанность к Кэсси выросла в геометрической прогрессии.       — Через две недели Рождество, — говорит она.       Я морщусь. Не могу представить, что будет с Кэсси, если ее мать не придет в себя к этому времени.       — Я уже купил ей набор для зелий, — бросает Нотт.       Проклятье, я собирался купить ей что-нибудь подобное.       — Я выбрала столько милых платьев и заколок, — улыбается Пэнси.       В этом вопросе я не эксперт, поэтому хорошо, что Пэнси обо всем позаботилась.       — А от меня она получит новый комплект квиддичной формы, — ухмыляется Забини. — И коробку снитчей, чтобы гоняться за ними.       Ей понравятся эти подарки. Сегодня вечером Кэсси спросила, когда мы сможем снова полетать, и я сказал, что в выходные погода ожидается достаточно спокойная, можно будет выйти на холод.       — Я купила ей Ведьмин узел, — сияет мама. — Он пришел аж из Нью-Дели.       Я улыбаюсь. Наконец хоть кто-то может разделить ее интересы. Она просто светится.       Все они.       — Я поговорила с Кэсси о некоторых традициях, которые у них были с Гермионой, — продолжает Пэнси. — Обычно они украшали елку, так что это в расписании на неделю. Кэсси также сказала, что они пьют какао и много читают. Это будет достаточно просто повторить. Однако об остальном она говорила довольно расплывчато.       — Мне Кэсси сказала, что в канун Нового года они с Гермионой ели китайскую еду, — говорит мама. — Но я не смогла ничего узнать о рождественском ужине.       Понимаю, что впервые в жизни мы подходим к этому празднику без волнения и нерешительности. Нам есть чему радоваться. Нам есть для кого радоваться. Конечно, в предыдущие годы мы придерживались соответствующих социальных обычаев: обменивались подарками и вместе ужинали. Но никогда это не вызывало такого предвкушения. Кэсси сделала нам потрясающий подарок.       — Тогда давайте устроим ей волшебное Рождество.       Моя семья улыбается в ответ.

***

      Серебристо-голубое сияние разливается по всем уголкам моей спальни, которые может достать взгляд. У меня слипаются глаза, и я в бреду ото сна. Звук Патронуса Томаса побуждает проснуться.       — Главный аврор, — оповещает он. — Она очнулась.       Одеваюсь и оказываюсь в камине в рекордное время. Сердце колотится, пока я мчусь по коридору. Она очнулась.       Томас кивает на дверь; когда я вбегаю в палату, трое целителей стоят вокруг Грейнджер, загораживая мне обзор.       — Мисс Грейнджер, пожалуйста, — просит один из целителей. — Я не хочу давать вам успокоительное. Пожалуйста. Оставайтесь в постели.       — Мне нужно идти. — Грейнджер сопротивляется, пока двое целителей-мужчин пытаются удержать ее.       — Хватит, — говорю я властным голосом.       Все трое поворачиваются, и я машу рукой.       — Выйдите.       Волшебники неохотно отпускают ее, а ведьма отступает в сторону.       — Главный аврор, — начинает она, но я качаю головой.       — Ей нужна медицинская помощь или она может поговорить со мной?       Целители обмениваются взглядами.       — Ее жизненные показатели стабильны.       — Хорошо. Выйдите.       Когда они наконец уходят, я сразу же смотрю на Грейнджер. По ее щекам текут слезы, а волосы в диком беспорядке: растрепанные и спутанные. Больничный халат висит на изможденной фигуре.       — Пожалуйста, отпусти меня, — плачет она. — Моя палочка. Мне нужна моя палочка. Я должна идти…       Она давится рыданием, сжимая одеяло. Вне себя от горя.       — Грейнджер, — беру ее за руки, чтобы остановить. — Она у меня. Она в безопасности. Кассиопея в безопасности.       Но это ее не успокаивает.       — Мне нужно ее увидеть, — снова всхлипывает она.       Осторожно опускаю ее за плечи на кровать и убираю волосы с лица.       — И ты это сделаешь, — обещаю я. — Но не в таком виде.       Ее глаза полны недоумения.       — Грейнджер, сейчас половина четвертого утра, а у тебя истерика. Я не приведу сюда Кэсси, чтобы она не получила травму. Она в безопасности. Она счастлива. Она спит. Я приведу ее завтра.       Грейнджер закрывает лицо ладонями и вздрагивает. Сажусь на край кровати, мое тело напряжено как никогда. Теперь все известно… наш ребенок.       — Я пошел к ней сразу, как только узнал о тебе, — говорю я. — Я знал, что ты скрываешь ребенка. Просто не знал, что это…       Она убирает руки и внимательно смотрит на меня.       Тишина, вызванная откровенностью, висит между нами, как грозовая туча. Каждый из нас хочет, чтобы другой заговорил первым.       — Я… — сглатываю.       Эмоции подступают к горлу.       Я думал об этом. Мои чувства к Кассиопее не изменятся. Я все исправлю. Если я… если я был монстром… я все исправлю.       — Я… изнасиловал тебя?       — Нет, — незамедлительно отвечает она.       От этого предположения вид у неё становится встревоженным и напуганным, поэтому мой желудок перестает угрожать опустошиться.       — Нет, — повторяет она. — Ты бы никогда этого не сделал.       Мы сидим в тишине, стараясь выровнять дыхание и сердцебиение. У меня миллион вопросов — я хочу допросить ее как главный аврор. Но голос Жюстин заполняет голову.       Она спросила бы, нужны ли мне ответы или я хочу, чтобы Грейнджер чувствовала себя в безопасности.       Я хочу сказать «ответы».       Но знаю, это последнее, что мне нужно.       Особенно сейчас.       С каждым днем я все больше узнаю о том, кем мы были до войны. И главный вопрос, которого я боялся сильнее всего, наконец-то прозвучал. Я не был тем чудовищем, которого страшился. На данный момент этого достаточно. Ответы придут со временем.       — Прошло почти три недели, — наконец говорю я.       Рыдания стихают, но слезы все равно текут по щекам Грейнджер.       Не знаю, что для нее сделать.       Я не умею утешать людей.       Эти эмоции мне чужды.       Она знает, что Кэсси в безопасности, но все равно убита горем.       Жюстин сказала бы, что у меня есть все способности к эмпатии.       Я бы ответил, что, согласно канону, это не относится к Малфоям.       Она бы поспорила, что я другой.       Хотел бы я ей поверить.       — Кэсси проводит много времени в оранжерее вместе с моей матерью.       Грейнджер почти улыбается.       — Уверена, ей это нравится.       Мне хочется сказать, что им обеим. Но я не знаю, как она отреагирует на мысли о нежеланных отце и бабушке, которые внезапно становятся опекунами ее тайного ребенка и сходят с ума от маленькой ведьмы.       — Это от нее, — я указываю на картинки, развешанные по всей палате. — Она навещает тебя каждый день.       Взмахиваю палочкой и аккуратно складываю все рисунки на ее коленях.       — Что это?       Блядь.       Конечно, она заметила тот, где мы учили Кэсси летать.       Пожимаю плечами.       Вряд ли Грейнджер обрадуется, узнав, что я посадил Кэсси на метлу.       — А это?       Глядя на следующий рисунок, я смеюсь. Это большой оранжевый человечек, перечеркнутый гигантским крестом.       — Она познакомилась с Уизли, — улыбаюсь я. — И отцовство было окончательно установлено, когда она бросилась на него и попыталась пнуть.       — За что? — Грейнджер открывает рот от удивления.       Снова пожимаю плечами, но меня наполняет гордость. Кэсси защищала меня. Она сказала ему, как сильно ты меня любишь, — хочу я добавить.       Но молчу.       — Уизли предположил, что ее отец — Крам, — продолжаю я. — Забавный сюрприз. Из-за этого его отстранили от работы на десять дней.       Грейнджер бледнеет и снова смотрит на стопку рисунков.       — Фиолетовая — это твоя мать?       — Всегда.       Она просматривает еще несколько, на большинстве из которых бабушка изображена в виде фиолетовой фигурки, а я — в виде зеленой. Грейнджер не спрашивает, кто нарисован зеленым.       Она знает.       И я не могу сказать, расстраивает ее это или нет.       Грейнджер переворачивает еще одну картинку. Я ухмыляюсь.       — У Трусиков и Панталон появилось новое любимое место.       Две кошки расположились в большом эркере с видом на поле. Им там нравится. Единственное место, которое им нравится больше, — кабинет с камином, где мы читаем.       — А эти трое?       Она указывает на другие фигурки.       — Пэнси, Блейз и Тео.       Ее брови взлетают.       — Она с ними знакома?       — Называет их дядями и тетей.       Мне так сильно хочется проникнуть в сознание Грейнджер и узнать, о чем она думает. Она выглядит удивленной.       — Что? — наконец спрашиваю я, мое терпение на исходе.       — Я просто думала… — она сглатывает. — Я не знаю. Я и не подозревала, что ты расскажешь стольким людям. Я думала, ты…       — Спрячу ее?       Не скрываю горечи в голосе.       Она смотрит на меня.       С трудом сдерживаю гневный взгляд.       Атмосфера между нами накаляется.       Она полагала, что проснется и обнаружит, как кто-то стыдится ее дочери.       Это заставляет меня задуматься, знала ли она меня по-настоящему. Я вспомнил достаточно, чтобы понять, что Грейнджер видела во мне то, чего не замечали другие. Так могла ли она действительно поверить, что я буду сожалеть о собственной дочери? Возможно, я не помню ни зачатия, ни характера наших отношений. Но, как бы они ни закончились, она не должна была поверить, что я способен на такое.       — Кассиопея — величайшее творение моей жизни, — отвечаю я. — Я бы никогда не смог спрятать тот яркий свет, который она излучает.