Часть 19

      Мы с Грейнджер достигаем взаимопонимания: проводим время с Кассиопеей вместе, почти не разговаривая друг с другом. Мы постоянно рядом. Но взаимодействуем лишь через Кэсси.       Это по-детски и совершенно неуместно.       Но ничего не меняется.       Я слишком зол.       Грейнджер — слишком упряма.       А самое худшее то, что на ее стороне все. Моя мать, мои друзья и мой целитель разума — все считают, что восстановление памяти представляет слишком большой риск для здоровья. Я — в полной изоляции.       Что злит меня еще больше.       Гермиона, Пэнси и мама ушли, чтобы в последнюю минуту сделать рождественские покупки. Кэсси очень расстроилась, что нас не взяли с собой, поэтому я предлагаю ей немного полетать, зная, как это раздражает Грейнджер.       Это не приносит того удовлетворения, которого мне хотелось, но восторженные крики Кэсси все компенсируют. Она в своей стихии. Мчится над полем с безрассудной смелостью. Честно говоря, от последнего пируэта, который она исполняет в воздухе, внутри все переворачивается. Я застываю с палочкой наготове.       — Воспитание из мести, мило.       Не свожу глаз с Кэсси.       — Отвали.       Кэсси резко поворачивается, и я инстинктивно делаю шаг вперед.       Вздыхаю с облегчением, когда она немного снижает скорость.       — Я не собираюсь извиняться за то, что хочу спасти тебе жизнь, — говорит Нотт. — Никто из нас.       — Я не умираю.       Нотт хмыкает.       — Восстановление моей памяти не опаснее, чем работа Грейнджер. Она была без сознания две недели.       — А ты был без сознания в общей сложности одну.       Я не отвечаю.       — Я не могу повлиять на выбор профессии Грейнджер. Но тебе не кажется, что Кассиопея заслуживает двух здоровых родителей?       Сглатываю, пока Кэсси мчится к земле.       — Как твой лучший друг я прошу тебя подумать о том, что это будет значить для нее. Не заставляй ее жить без тебя только потому, что не можешь смириться с неизвестностью.       — Дядя Тео! Полетай со мной!       — Иду, дорогая!       Он бросает на меня еще один взгляд и призывает метлу.       В конце концов, меня тоже уговаривают подняться в воздух, и мы втроем летаем несколько часов. Щеки Кэсси становятся ярко-красными, а волосы — растрепанными и спутанными из-за ветра. В следующий раз надо не забыть заплести ей косу.       Грейнджер решается выйти к нам в последние полчаса полетов. Похоже, она нервничает так же, как и я, но не говорит ничего, чтобы остановить Кэсси. Она просто кивает, когда та радостно зовет ее.       Грейнджер несет дочь в дом, Нотт и я идем позади.       — Ты не можешь вечно нас всех ненавидеть, — говорит Нотт.       Я смотрю на него так, будто бросаю вызов самой идее, что и правда могу его ненавидеть вечность. Я довольно мелочен.       Жюстин бы упрекнула меня.       Нотт остается на ужин, так что мы впятером. Пэнси и Блейз на работе — они присоединятся к нам завтра, в выходной. Министерство закрыто в связи с предстоящими праздниками, но разговор за столом вертится вокруг артефактов викингов. Грейнджер не перестает обдумывать большинство вопросов, а Нотт с удовольствием поддерживает беседу.       Я сижу как задумчивый придурок.       Ничего не могу с собой поделать. Я настолько зол из-за того, что у меня нет возможности самостоятельно распоряжаться своей жизнью и воспоминаниями. Это невыносимо. Я достаточно силен, чтобы вернуть их. Я достаточно силен, чтобы понять, почему не могу этого сделать. Но все это заперто, как какой-то гребаный секрет, который убьет меня, если я признаю его существование.       Все напуганы.       Кроме меня.       У нас с Грейнджер сложился негласный распорядок дня, которого мы придерживаемся. Сегодня четверг, а это значит, что я укладываю Кэсси спать.       Мы лежим вдвоем на ее кроватке. Она никак не уснет, продолжая рассказывать о своем новом увлечении Гремучей ивой, о которой узнала от Нотта.       Внезапно проваливаюсь в воспоминание.       Грейнджер замораживает дерево.       Мы пробираемся в секретный туннель под ним.       — Ты грустный.       Возвращаюсь в настоящее.       И проверяю себя.       Голова пока не болит. Но воспоминание было коротким.       Кэсси поворачивается и смотрит на меня.       — Прости, дорогая, — говорю я и тру глаза.       Маленькие ладони хватают мои руки и отводят от лица. В ее взгляде читается беспокойство.       — Я в порядке.       Если она заплачет, моя душа, скорее всего, разлетится на миллион осколков.       Она мне не верит.       Ей не нужно это озвучивать. Все написано у нее на лице.       — Пойдем, папочка, — говорит она, перелезая через меня.       Вскакивает с кровати и направляется к двери.       — Кэсси, уже поздно, — слабо пытаюсь я.       Она не обращает внимания.       Выходит из спальни и идет через коридор налево.       В комнату Грейнджер.       — Кэсси, мама наверху с дядей Тео. — Пытаюсь взять ее за руку.       Она высвобождается из хватки и идет прямо к шкафу, распахивая его.       — Кэсси, мы можем порисовать и завтра, — предлагаю, думая, что там лежат ее художественные принадлежности.       Но она достает не художественные принадлежности.       Она полностью исчезает внутри.       Закрываю глаза.       Мы не можем играть в гребаную Нарнию на ночь глядя. Ее мать отчитает нас обоих.              От глухого стука у меня учащается сердцебиение. Поворачиваюсь и вижу, как Кэсси пытается достать большую коробку, бросая мягкий тапочек.       Коробка с грохотом падает, и я вспоминаю о сундуке Грейнджер. Это тот самый ящик с духами.       — Кэсси, — подхожу и помогаю ей выбраться из шкафа, — нам нужно пойти спать.       Она смотрит на меня. Ее взгляд серьезен.       — Ты грустный, — говорит она и открывает крышку. — Это для тех случаев, когда тебе грустно.       Она усаживает меня и забирается ко мне на колени. Открывает крышку и достает пузырек. Вкладывает мне в руку и тянется за волшебной палочкой в моем кармане.       — Кэсси…       Направляет древко мне в висок.       — Помести свою грусть во флакон, — предлагает она. — Как мама. Она обнимает меня и говорит, что все будет хорошо.       Смертельная неподвижность окутывает тело.       Смотрю на пузырек в своей ладони.       Воспоминания.       Дрожащей рукой я опускаю бесценный предмет.       — Спасибо. Спасибо, милая.       Целую ее в макушку и заключаю в объятия. С помощью магии возвращаю вещи в шкаф.       — Если все мамины бутылочки полные, ты можешь взять мои баночки от красок.       — Не волнуйся за меня, — прошу я. — Ты делаешь меня очень счастливым. Правда.       Как только я укладываю Кэсси обратно в постель, она засыпает довольно быстро. И все, что я могу, — лишь мерить шагами комнату.       У меня есть полный доступ к воспоминаниям Грейнджер.       Скорее всего, большинство из них — наши общие.       Несколько раз провожу рукой по лицу.       Вот способ обойти ее ультиматум.       Но какой ценой?       Если она когда-нибудь узнает…       Продолжаю расхаживать по комнате.       Не стоит даже думать об этом. Это огромное посягательство на частную жизнь. Хуже, чем читать мысли. Это ее воспоминания.       Но она прячет от меня мои.       Разве это не справедливая сделка?       Если я не могу получить доступ к собственным воспоминаниям, то я могу все выяснить через ее… Наверняка они не окажут такого же негативного воздействия на мозг. Это связанные воспоминания. Я не раскрываю свои, а просто узнаю о них через призму чужого восприятия.       Я оглядываюсь на Кассиопею. Трусики и Панталоны свернулись калачиком рядом с ней на кровати, заваленной мягкими игрушками. Она идеальна. И мысль о том, что я могу ее потерять, сдавливает грудь. Достаточно ли того, что есть сейчас? Смогу ли я жить так, как раньше?       Вспоминаю свои сны. Мне довольно часто снилась Грейнджер. Я могу позволить этому процессу проходить медленно. Могу принять естественный темп восстановления памяти, принять то, что возвращается, и двигаться вперед, опираясь только на это. Скорее всего, пройдут годы, и я уверен, что в конце концов вспомню все.       Или я могу получить все сразу.       Грейнджер необязательно знать о том, что я видел.       Это может стать моим секретом.       Око за око.       Блядь. Чувство вины скручивает желудок.       — Она спит?       Голос выводит меня из задумчивости, и я подпрыгиваю.       — Прости, — шепчет Грейнджер в приоткрытую дверь.       — Спит, — киваю, выходя из детской.       Мы неловко стоим в коридоре. Уже почти Рождество. И те волшебные эмоции, о которых я так мечтал, омрачены нашим ультиматумом. Я не хочу злиться ни на кого из них. И возможно, мой путь в одиночестве к правде о своем прошлом позволит избавиться от некоторых ощущений.       — Тео ушел. Он сказал, что вернется завтра.       Между нами снова повисает тишина.       Я могу думать только о ее воспоминаниях.       — Я никогда не хотела, чтобы ты меня ненавидел, — снова шепчет она.       И когда я поворачиваюсь к ней, то переношусь в другое воспоминание.       — Я думала, ты ненавидишь меня, — выдыхает Грейнджер мне в губы.       Я снова страстно целую ее.       — Никогда.       Я моргаю и возвращаюсь в настоящее.       Никакой головной боли.       Снова моргаю.       — Я знаю, что прошу слишком многого, — продолжает она. — Я прошу тебя доверять мне. А у тебя нет причин для этого. Я столько всего скрывала…       Она проглатывает эмоции, подкатившие к горлу.       Знаю, что в последние несколько дней вел себя как жалкий придурок. Даже Кэсси чувствует, что что-то не так. Я обязан устроить ей прекрасный праздник. И, кроме того, обязан подарить жизнь, в которой она не будет постоянно ходить на цыпочках. Как я. Я постоянно беспокоился о том, в каком настроении будет отец. Хочу ли я этого для нее? Хочу ли быть Люциусом Малфоем в ее жизни?       Боги, нет.       Жюстин сказала бы, что я совсем на него не похож.       Но в последнее время я становлюсь таким же, как он. Тихим. Задумчивым. Невыносимым.       — Кассиопея заслуживает двух здоровых родителей, — повторяю слова Нотта.       Грейнджер кивает, в ее глазах стоят слезы.       — Да. Именно поэтому я больше не буду разрушать проклятия в одиночку. Никаких рисков. Это будет честно.       Меня удивляют ее слова. Нотт сегодня работал не покладая рук. Сам занимался урегулированием конфликта.       — Спокойной ночи, Грейнджер, — говорю я уже на пути в свою комнату.       — Спокойной ночи, — отвечает она, открывая дверь.