Часть 21

      Я сверлю взглядом огромную корзину, которую Крам присылает на следующий день после обеда. Две дюжины белых роз. Он зарезервировал места в ложе на воскресный матч. А еще попросил Грейнджер прийти пораньше, чтобы посмотреть разминку и познакомиться с игроками. И, конечно же, они играют против моей любимой команды. Также он прислал два одинаковых джерси с фамилией «Крам» на спине. Одно для Грейнджер. Одно для Кэсси.       Как же я его ненавижу.       Записка в букете такая же аляпистая и тошнотворная, как и все остальное в этом болгарине. Он написал, что будет более чем счастлив предоставить больше двух билетов, если Грейнджер просто даст ему знать. И сообщил ей адрес своего личного камина и номер мобильного.       Что я ненавижу больше всего, так это то, насколько Кэсси воодушевлена. Потому что ни одна часть меня, даже злобного садиста, не хочет портить настроение дочери перед ее первым матчем по квиддичу.       Жюстин посмотрела бы на меня с осуждением, сказав, что я не злобный садист.       Но я бы возразил, что она не обладает способностью к легилименции и не имеет представления о том, какие мрачные мысли крутятся у меня в голове.       Приветливо улыбаюсь Кэсси, которая вне себя от восторга. Я сижу за столиком в ее комнате и разрисовываю упаковочную бумагу. Хоть я и предлагал купить любой дизайн, который она только могла себе представить, эта неугомонная девчонка хочет свой. И, само собой, я теперь тоже этим занимаюсь.       — Папа, ты пойдешь на квиддич со мной и мамой?       — Нет, дорогая, — говорю я, рисуя еще одного дракона.       — Почему?       — Потому что если я пойду, то прокляну Крама и он упадет с метлы.       — Потому что тебе нравятся «Соколы»?       Обдумываю ее слова.       — Да.       — И ты ненавидишь маминого друга.       — Да.       — Почему?       Взвешиваю все варианты, но решаю остановиться на правде.       — Потому что я полюбил маму первым, а он ее поцеловал.       Глаза Кэсси округляются.       — Если бы папа был честен в своих чувствах, я бы наверняка не позволила Виктору меня целовать.       Мы поворачиваемся и видим Грейнджер, прислонившуюся к дверному косяку. Она смотрит на меня прищурившись, но я даже не пытаюсь скрыть улыбку. Снова обращаюсь к Кэсси:       — В конце концов она выбрала того, кто лучше целуется.       Кэсси хихикает, а Грейнджер просто пожимает плечами.       — Да, именно поэтому мы с таким нетерпением ждем матча в воскресенье.       Хмурюсь, пока она, смеясь, выходит из комнаты.       — Не позволяй маме целовать этого монстра, ладно?       Кэсси кивает со всей серьезностью.       — Только папу, — подтверждает она.       — Все верно, дорогая.       Несмотря на то что Грейнджер настаивает, что сможет достать билеты для всех нас, я все равно отказываюсь. Мне небезопасно находиться там с волшебной палочкой. Я, скорее всего, окажусь в Азкабане, Кэсси будет опустошена, а Грейнджер так опечалена, что бросится в объятия какого-нибудь идиота. А я не смогу убивать из тюрьмы. Хотя, полагаю, Нотт отомстит за меня, если не станет тем человеком, в которого влюбится Грейнджер.       Ладно. Да пошло оно все.       Для меня будет лучше остаться дома.       Кроме того, мне не следует думать об убийстве в канун Рождества.       Кэсси с Нарциссой в теплице составляют букеты для обеденного стола. Я иду в кабинет, чтобы найти Грейнджер. Она сидит, склонившись над столом вместе с Ноттом, повсюду разбросаны книги.       — Ты же не притащила проклятые артефакты в дом моей матери?       Они подпрыгивают, и я сдерживаю ухмылку.       — Твою мать, — Нотт хватается за грудь.       — Конечно нет. — Грейнджер с помощью магии убирает все их наработки. — Я бы никогда так не сделала.       — Пойду приведу себя в порядок и встретимся за ужином, — говорит Нотт, хлопая Грейнджер по плечу.       Мои прежние неуверенные мысли всплывают. Предпочла бы она такого мужчину, как Нотт? Он достаточно красив. Умен. Нотт увлечен Грейнджер? Они, безусловно, близки, но я не знаю о глубине их дружбы. Если они на самом деле дружат.       Жюстин посоветовала бы быть честным с собственными чувствами, поскольку это единственное, что я могу контролировать.       Я же гораздо лучше умею подавлять их и закрывать огнеупорной крышкой.       Жюстин была бы мной недовольна.       — Грейнджер, постой, — протягиваю руку, когда она уже собирается уйти. — Я хотел поговорить с тобой.       Нотт машет на прощание, и мы остаемся вдвоем.       — О сегодняшнем вечере.       Сегодня она снова выглядит очаровательно. На ней платье с запахом цвета вечнозеленых растений. Ее волосы идеальными мягкими локонами ниспадают по спине. Сейчас они длиннее, чем в школе. И я знаю, что если наклонюсь и вдохну ее аромат, то почувствую запах яблок, пергамента и гвоздики. Теплый. Приветливый. Знакомый.       — Что случилось?       Качаю головой.       — Сегодня придет моя тетя. Я хотел подготовить тебя. Андромеда больше похожа на другую свою сестру, чем на мою мать.       Осознание поражает Грейнджер. По отсутствующему взгляду я понимаю, что в ее голове проносятся воспоминания. Мои собственные с того дня разрозненные и нечеткие.       — Если тебе некомфортно…       — Нет, — перебивает она, — я справлюсь. Но спасибо, что предупредил.       Наблюдаю, как она крутит браслет чуть ниже побледневшего шрама. Машинально беру ее за запястье и притягиваю к себе. Неловко и грубо. Меня охватывает паника, и мне нужно почувствовать Грейнджер рядом. Мы не в гостиной, ее не пытают, но я все равно обнимаю ее за плечи и прижимаю к груди. И она позволяет мне.       Возможно, самое странное то, что она обнимает меня в ответ. Ее руки на моей спине. А я — дома. От этого необычного объятия я ощущаю такое утешение, словно в меня вдохнули новую жизнь. Вот чего мне так долго не хватало. Мучительная опустошенность. Чувство изоляции и недоверия. С ней все это исчезло. Я расслабляюсь в ее руках, отчаянно пытаясь удержать каждое мгновение, которое могу провести с ней.       Воспоминания о Грейнджер возвращаются ко мне.       Она обнимает меня и говорит, что любит. Мы страстно целуемся под трибунами для квиддича. Мы в подсобке «Сладкого королевства» — я целую и покусываю ее шею, пока она прислоняется к большим ящикам. Мы обнаженные в ванне старост — она прижимается ко мне, пока я двигаюсь в воде.       Провожу по щеке Грейнджер большим пальцем.       Она смотрит на меня со смешанными эмоциями. В ее взгляде тоска, но еще грусть. Я хочу спросить, могу ли заглянуть в ее мысли. Если она впустит меня, многие вещи прояснятся. Я пойму, что она чувствует, и узнаю, что делать дальше. Потому что я могу думать только о том, как прижаться губами к ее губам.       От толчка в бедро чары рассеиваются. Я смотрю вниз и вижу знакомые светлые локоны, прислонившиеся к нашим ногам.       — Я люблю обниматься, — говорит Кэсси, уткнувшись в Грейнджер.       Беру ее на руки. Грейнджер кладет голову на спину Кэсси, одной рукой обнимая меня, а другой прижимая к себе нашего ребенка. Руки Кэсси обвиваются вокруг моей шеи, а я повторяю позу Грейнджер. Мы теряем счет времени. Я удивлен тому, что это объятие ощущается так же приятно, как и предыдущее.       Я наклоняюсь в тот самый момент, когда Грейнджер встает на цыпочки. Я целую Касси в лоб, а она — в затылок. Наши взгляды встречаются. Ее глаза сияют от невыраженных эмоций, и мне снова хочется поцеловать ее. Прогнать боль. Заверить, что с нами все в порядке и мы можем двигаться дальше. Но я этого не делаю.       — Кузен Тедди! — Кэсси подскакивает на месте, слыша звуки, доносящиеся снизу.       Она вырывается из объятий и выбегает за дверь. Но я все еще смотрю, как Грейнджер смаргивает слезы.       — Если бы я мог забрать у тебя всю печаль, я бы это сделал. — Чувствую себя беспомощным.       Она улыбается в ответ.       — Ты не в первый раз говоришь мне это. Ты помнишь?       Качаю головой.       — Я сильно поссорилась с Рональдом, — она закатывает глаза. — Он всегда знал, как обидеть меня словами. В любом случае ты нашел меня. И после того как я убедила тебя не убивать его, ты сказал, что видеть мои слезы — самое ужасное испытание на свете. И ты бы сделал все, чтобы забрать мою печаль навсегда.       Смахиваю слезинку с ее щеки.       — Я разделяю все эти чувства. Включая убийство Уизли.       Это заставляет ее усмехнуться.       — Он не так плох.       — Ты с ним едва ли общалась за последние шесть лет. Я бы пока не спешил с выводами.       — Справедливо, — на этот раз она улыбается искренне, и я чувствую облегчение.       — Давай, — беру ее за руку и вывожу из комнаты, — никаких слез на Рождество. Кэсси расстроится, если решит, что ты не наслаждаешься праздником.       И мы наслаждаемся. Следующие двадцать четыре часа мы много едим, смеемся еще больше и искренне радуемся Рождеству, как никогда раньше. Кэсси получает слишком много подарков, и она в восторге от каждого. Но еще больше удовольствия она получает, глядя, как мы распаковываем свои, которые она купила для нас. Пэнси даже плачет, увидев губную помаду, которую Кассиопея выбрала для нее. Они все так сильно любят Кэсси. И это делает день незабываемым.       Грейнджер передает Кэсси большую коробку, которую та несет мне.       — Это от мамы, но я помогала!       — Осторожно, Кэсси, — предупреждает Грейнджер.       Кэсси аккуратно шагает, пробираясь между разорванными остатками бумаги и лент. Она ставит большую коробку передо мной, а я наклоняюсь взять маленькую.       — А это для мамы.       Кэсси относит подарок и возвращается ко мне.       Мы обмениваемся взглядами с Грейнджер через всю гостиную, но ничего не говорим.       — Давай! — торопит Кэсси.       Я уступаю и начинаю снимать самодельную упаковку. Кассиопея переминается с ноги на ногу, едва не пританцовывая от нетерпения. Внутри коробки огромная книга в кожаном переплете.       Снова смотрю на Грейнджер.       — Открывай! — пищит Кэсси.       Внутри знакомым почерком Грейнджер написано: «За потерянное время».       Переворачиваю страницу, затаив дыхание.       Это альбом. Фотографии Кэсси на каждом развороте, сопровожденные маленькими заметками. На большей части страниц детские рисунки, но в альбоме фотографии всех этапов ее взросления. Остальные бросаются вперед, чтобы посмотреть, я же теряю дар речи. Глаза слезятся, когда я рассматриваю подарок. Идеально круглая головка. Первые зубки. Крошечные пальчики на ножках. Первое знакомство с едой. Все здесь.       — Папа, посмотри, — Кэсси протягивает руку, пролистывая в конец альбома.       — Аккуратнее, Кассиопея, — снова говорит Грейнджер.       Я помогаю ей открыть последнюю страницу. На обложку пришит кожаный мешочек, и я расстегиваю пуговицу. Внутри оказывается почти четыре дюжины крошечных пузырьков. И они переливаются.       Это… этого не может быть…       Дрожащими пальцами я беру первый флакон. На маленькой бирке написано «Первые шаги». На другой — «Переворачивается». И список продолжается. Грейнджер не только подарила мне фотографии первых шести лет жизни Кэсси, но и воспоминания.       Не могу сдержать слез. Это невероятно. Самый продуманный подарок из всех, что я получал.       — Теперь ты можешь все увидеть! — Кэсси бросается в мои объятия, и я сжимаю ее в ответ.       Когда я поднимаю взгляд, Грейнджер тоже смотрит на меня со слезами на глазах.       — Спасибо, — произношу одними губами.       — Прости, — шепчет она, но я качаю головой.       Ей не за что извиняться.       — Мама, открывай свой!       Кэсси тут же соскакивает с моих колен, и я аккуратно убираю флаконы. Мама и Пэнси с нетерпением тянутся за альбомом, и я отдаю его.       Грейнджер молча достает браслет из футляра. Я наблюдаю, как она пристально смотрит на подвеску с такими же серебряными звеньями, как и у ее другого браслета. Она поднимает на меня глаза, и мне кажется, что мы оба задерживаем дыхание. На этом браслете маленькая подвеска в виде феникса. Я подумал, что подобный символизм станет для нас отправной точкой.       Однако теперь, когда она его открыла, я переосмысливаю всю эту ситуацию.       Возможно, это слишком прямолинейно.       Слишком обнадеживающе.       Блядь.       Она ненавидит его.       Она не хочет начинать все сначала. Между нами ничего не может быть. Все кончено.       Кэсси помогает ей надеть украшение на запястье и улыбается, глядя, как два браслета сверкают вместе.       — Тебе нравится? — спрашивает Кэсси, полная надежды, как и я.       — Очень.       Чувствую, как выдыхаю воздух, который до этого задерживал.