Часть 22

      — Ты собираешься ходить туда-сюда весь день?       Пристально смотрю на Тео, сидящего у камина. Этот самодовольный придурок весь день надо мной смеется. С тех пор, как ушла Грейнджер, я превратился в раздраженного монстра. Я знаю это. Моя мать знает это. Нотт знает это.       — Тебе надо было пойти с ними, раз уж ты так беспокоишься.       Я даже не успеваю возразить, как он начинает хохотать над своей же шуткой. Потом вздыхает и откидывается на спинку кресла.       — Просто представил, как арестовывают главу Аврората, — скалится он.       Одариваю его свирепым взглядом.       — Вообще не понимаю, что ведьмы в нем находят.       Нотт приподнимает бровь.       — Он тупой как пробка, — усмехаюсь я. — Слишком часто получал бладжером по голове. Я бы удивился, если бы он правильно произнес «Гермиона».       — Я думаю, все дело в бороде.       Я проглатываю проклятие, потому что Нотт, скорее всего, прав. Крам выглядит больше на сорок, чем тридцать, и с зарослями, покрывающими почти половину лица, напоминает горца. Но женщинам нравятся бородатые. Я думаю о своем гладком лице.       Хочет ли Грейнджер, чтобы я отрастил бороду? Это невыносимо: все чешется, раздражает кожу — сводит с ума.       Как она может заинтересоваться таким человеком? Я аристократичный и умный, Крам — грубый и тупой. Я — воспитан. Он — дикарь.       Может быть, я не в ее вкусе. Может быть, она предпочитает волосатых неандертальцев. Что, если все эти годы она интересовалась мной только потому, что я бросал ей интеллектуальный вызов? Полагаю, нет никаких доказательств, что она до сих пор испытывает ко мне чувства. Сейчас у меня, конечно, не такие взгляды, как в шестнадцать лет. У нас общий ребенок. Но это не значит, что я нравлюсь ей или она заинтересована в чем-то большем.       Но я заинтересован.       Правда ведь?       — Пожалуйста, скажи, что ты не собираешься отращивать бороду.       Нотт смотрит на меня с притворным ужасом, а я показываю ему средний палец, не переставая расхаживать по комнате.       — Разве они не должны были уже вернуться? Разве матч не закончился больше часа назад?       Сопротивляюсь желанию отследить их с помощью простого заклинания определения местоположения, которое наложил на обувь Кэсси. Я напоминаю себе, что сделал это исключительно из соображений безопасности, а не потому, что помешан на контроле.       Жюстин сказала бы, что я вовсе не помешан.       Я думаю.       Стону и тру лицо ладонями.       Я весь день строю догадки. Меня ужасно злит, что Грейнджер и Кэсси проводят время с Крамом, заискивают перед ним, как перед большой знаменитостью. Но я знаю, какой он на самом деле. И я знаю, что он делает это только потому, что Грейнджер ушла от него. Как только Крам получит ее, он, как и всегда, найдет другую жертву. В прессе его называют ужасным бабником. Грейнджер слишком умна для этого. Ведь так?       — Возможно, тебе следовало просто честно сказать, что ты не хочешь, чтобы она туда шла, — замечает Нотт.       — Она взрослая женщина, — стараюсь звучать небрежно.       Нотт смеется.       — Ты не в себе. Признай, что она тебе небезразлична. Будь честным.       — Я просто беспокоюсь за Кэсси, — лгу я. — Ей не следует находиться в такой нестабильной обстановке. Она маленькая и нуждается в постоянстве.       — Ага.       Нотт прячет улыбку за газетой, которую читает, но я успеваю ее заметить. На мгновение я задумываюсь поджечь «Пророк». Лицо Крама мелькает в левом нижнем углу. Он ухмыляется и машет, как какой-то…       От звука камина сердце едва не выскакивает из груди.       Резко поворачиваюсь к двери, через которую, как я знаю, они сейчас войдут, и вижу совершенно подавленную Кэсси. У Грейнджер такое же мрачное выражение лица.       Мы с Ноттом обмениваемся тревожными взглядами.       Кэсси останавливается прямо у лестницы, ее глаза блестят от непролитых слез.       — Давай, — Грейнджер указывает наверх, — прямо в свою комнату.       Я слишком хорошо знаю, каким убийственным может быть гнев Грейнджер, и, похоже, Кэсси тоже это знает, потому что не пытается спорить. Она поднимается по ступенькам с опущенной головой. Джерси с фамилией Крама на спине плотно облегает маленькую фигурку, а Грейнджер наблюдает за ней, скрестив руки на груди.       Как только Кэсси оказывается вне пределов слышимости, Грейнджер поворачивается ко мне с озлобленным выражением лица.       — Ты.       Отшатываюсь от неожиданности.       — Я?       Тихий свист Нотта заполняет неловкую тишину.       — Кассиопея сказала Виктору, что, если он приблизится ко мне, ее отец заколдует ему яйца.       Хохот Нотта заполняет пространство, но Грейнджер не до смеха. Она в ярости.       — Это не смешно, — она прожигает его взглядом. — Она ударила его!       — По яйцам?       — Да!       Теперь Нотт едва не воет. Но это лишь усиливает гнев Грейнджер в мой адрес.       — Итак, теперь ты должен извиниться перед Виктором и объяснить Кэсси, почему это было совершенно неуместно и почему она наказана и останется без десерта на неделю.       — Неделя — это слишком жестоко.       Глаза Грейнджер метают молнии.       Она может быть по-настоящему пугающей, когда захочет. Возможно, ей следовало стать аврором.       — Ты узнала ее версию событий? Она сказала, почему это сделала?       — Потому что он поцеловал меня на прощание.       И воспоминание поражает меня так же, как и ее признание. Мы в школе. Четвертый курс. Грейнджер на глубине Черного озера, потому что в жизни этого болвана нет ни одного значимого человека. По крайней мере, так он сказал. Я стою на гребаном причале больше часа, ожидая, когда она покажется над водой.       — Возможно, Дамблдор оказал нам всем услугу и убил Уизли, — выплевываю я.       — Приглашенные участники в полной безопасности, мистер Малфой, — говорит Макгонагалл, услышав мои слова.       Но ее заверения никак не помогают унять абсолютный хаос в моей голове.       Он забрал ее.       Подверг ее жизнь опасности.       И я ни хрена не могу сделать.       Меня тошнит.       Я расхаживаю по причалу, делая вид, что мне скучно на этом испытании. Но если она не появится в скором времени, я нырну за ней. Мне все равно, даже если вся школа увидит, как я выставляю себя дураком. Это гребаная пытка.       Когда Грейнджер выплывает вместе с Крамом, частично превратившимся в акулу, мне хочется пронзить гарпуном его большую тупую башку.       Она все еще без сознания.       Я протискиваюсь вперед.       Он склоняется над ней. Его акулья голова мерцает, принимая человеческие черты. Крам нависает над Грейнджер.       Мои глаза вспыхивают.       Нет.       Ты, должно быть, издеваешься надо мной.       Он же не собирается…       Я паникую.       Достаю палочку, и как раз в тот момент, когда Крам расставляет руки по обе стороны от головы Грейнджер, чтобы начать искусственное дыхание, он натыкается на мокрое пятно и промахивается. Вместо того чтобы упасть на нее и раздавить, он соскальзывает с причала обратно в воду. В это время Грейнджер, что-то бормоча, приходит в себя, и профессор Трелони помогает ей сесть.       Крам с легкостью выбирается из воды, и его глаза встречаются с моими. Он знает. Но мне все равно. Он склоняет голову, по-прежнему глядя на меня, и обнимает Грейнджер, которая теперь завернута в несколько полотенец. Он что-то шепчет ей, не разрывая зрительного контакта со мной и продолжая обнимать ее.       Как же я ненавижу Виктора Крама.       Во мне снова поднимается уродливая волна ревности.       Резко возвращаюсь в настоящее. Грейнджер все еще сверлит меня взглядом, и я снова ощущаю эту детскую ревность.       — Я не хочу, чтобы Кэсси росла, думая, что может просто буйствовать всякий раз, когда ей неприятно видеть что-то совершенно нормальное, — говорит Грейнджер.       Желудок скручивает от дискомфорта.       Нормальное.       Целовать Крама — это нормально.       Она сама так сказала.       — Я поговорю с ней.       Возможно, прошлое должно остаться в прошлом. Грейнджер так долго жила без меня. Возможно, наши школьные свидания тоже должны остаться там. Нас привлекала опасность всего этого — запретная природа. Но теперь мы выросли. И можем сами принимать решения. И она явно готова рассмотреть другие варианты, помимо воссоединения со старой любовью. Возможно, мне необходимо сделать то же самое. Все равно есть шанс, что я вспоминаю только хорошее. И не помню ссоры и неприятные моменты.       Если она действительно забрала мои воспоминания, значит, у нее была причина. И, возможно, эта причина в том, что мы не подходим друг другу. Возможно, сейчас она ведет себя дружелюбно, только чтобы сохранить возможность цивилизованного совместного воспитания.       Грейнджер не давала мне повода думать, что ее интересует что-то романтическое. Не выказала ни малейшей склонности или намека на это.       Чувствую себя дураком из-за своего рождественского подарка. Теперь он кажется нелепым и отчаянным. Феникс. Новое начало. Хах.       Уверен, она ужасно меня жалела.       Я все неправильно понял.       Она сделала мне совершенно платонический подарок, связанный с нашим ребенком.       А я с болью в сердце умолял о большем.       Стою перед дверью Кассиопеи, слыша сопение с другой стороны. Это все моя вина. Мое чувство собственничества все испортило. Грейнджер мне не принадлежит. Она не моя вещь, чтобы я распоряжался ею. Она взрослая и вполне может сама принимать решения, даже если мне ее решения не нравятся. Но Кэсси не должна быть в центре этого. Я не могу просить ее.       Открываю дверь и вижу, что бедняжка сидит на кровати с несчастным выражением лица.       — Привет, дорогая.       Ее губы дрожат, когда она смотрит на меня, крупные слезы текут по розовым щекам. Они вызывают во мне убийственное желание защищать ее.       — Кассиопея. — Сажусь рядом и беру ее к себе на колени. — Больше никаких слез. Давай, вытирай глазки.       Я смахиваю ее слезы, и она утыкается мне в грудь.       — Мамочка так злится.       — Мамочка злится на меня, не на тебя. Я был неправ, сказав тебе не подпускать к ней Крама. Это было плохо с моей стороны.       — Но он не мой папа, — всхлипывает она.       — Я знаю. И я всегда буду твоим папой. Неважно, с кем общается мама. Поняла?       Она смотрит на меня, преувеличенно нахмурившись.       — Ты просто слушала папу. Так что это я во всем виноват. Больше никаких слез.       Крепко прижимаю ее к своей груди.       Я не могу позволить ей и дальше быть в центре моего дерьма. Особенно когда это касается ее матери. Я должен найти способ и смириться с социальной жизнью Грейнджер. Достаю телефон и пишу Жюстин, пока Кэсси продолжает сидеть в моих объятиях.       — Даже если он поцелует ее?       Я вздыхаю.       — Даже если поцелует.       — Ты заколдуешь его яйца?       — Нет, — лгу я. — Ну, может быть. Но маме не нравится, когда мы говорим слово «яйца».       Кэсси снова хмурится.       — Она сказала никаких сладостей целую неделю, — сокрушается она.       Это довольно жестоко.       — Я поговорю с мамой насчет сладостей. А ты пока поиграй здесь. Я схожу к ней и помогу успокоиться.       Она кивает и соскальзывает с кровати к куклам. Это моя вина, и Грейнджер не стоило наказывать дочь так строго. Я выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. Пересекаю коридор и стучу к Грейнджер.       — Грейнджер, — зову я, заглядывая внутрь.       И тут я замечаю, что дверь в нашу общую ванную закрыта. Я слышу шум воды и уже собираюсь выйти из комнаты, когда мой взгляд падает на шкаф.       Воспоминания Грейнджер.       Снова смотрю на ванную.       Возможно, воспоминания о нашем прошлом помогут мне понять, почему она так стремится двигаться дальше и избегает отношений со мной. Они могли бы восполнить недостающие фрагменты. Могли бы рассказать мне все.       Сердце бешено колотится в груди, пока вода в душе продолжает литься.       Я больше не могу лишать себя этого знания.       Я тихонько открываю шкаф и достаю коробку с флаконами из-под духов. Я сжимаю один из них в кулаке и вздрагиваю, когда меня настигает новое воспоминание.       Я дарил ей эти духи. Они из маленького магазинчика во Франции, куда мама брала меня с собой на каникулы. Духи подчеркивали цитрусовую легкость Грейнджер. Она до сих пор пользуется ими.       Возвращаюсь в настоящее, все еще сжимая пузырек.       Я заслуживаю понять, где мы ошиблись.       Я заслуживаю знать правду.