Часть 23

      Смотрю на пузырьки перед собой.       Мысленно ругая себя.       Трус.       Идиот.       Лжец.       Продолжаю сверлить их взглядом.       Я думал, это будет легко. Я думал, что смогу погрузиться в воспоминания Грейнджер, не испытывая необходимости быть честным.       Спустя три дня я все так же смотрю на флаконы, по-прежнему закупоренные.       — У тебя столько времени, сколько необходимо, Драко.       Поднимаю взгляд и вспоминаю, что Жюстин сидит напротив, а я в ее кабинете. Пузырек стоит в центре стола между нами. Но она на него не смотрит. Она смотрит на меня. Ее пассивное, бесстрастное лицо ждет, когда я начну.       — Я украл это.       Брови Жюстин поднимаются от удивления.       Неужели ей всегда нужно выглядеть такой довольной?       — У Грейнджер. Это ее воспоминания. И я продолжаю убеждать себя, что если просмотрю их достаточное количество, то пойму, за что она любила меня, и смогу убедить ее снова полюбить меня, а не этого придурка Крама.       Жюстин медленно кивает.       Блядь, я ненавижу эти медленные кивки.       — И это то, чего ты желаешь? Любви Гермионы?       Машу рукой, как будто ответ очевиден.       — А ты любишь ее?       Ответ срывается с губ прежде, чем я задумываюсь на ним:       — Всегда.       При этих словах брови Жюстин снова взлетают вверх.       Как и мои.       Потому что я тоже шокирован этим признанием.       — Как много воспоминаний ты уже просмотрел?       — Ни одного. Я гребаный трус.       — Чего ты боишься?       В голове прокручивается целый список возможных сценариев. Я боюсь, что увижу, как она влюбляется в Крама. Я боюсь, что окажусь самым большим придурком на свете. Я боюсь узнать, что она меня разлюбила. Я боюсь узнать, что она меня, возможно, никогда не любила, а у меня были больные фантазии наяву. Я боюсь, что она возненавидит меня, если когда-нибудь ей станет известно, что я взял флаконы. Я боюсь, что она возненавидит меня вне зависимости от того, станет ли ей известно, что я взял их, или нет. Я боюсь, что зря трачу время, потому что она уже мечтает быть с Крамом.       Я бросаю на Жюстин невозмутимый взгляд, изводя себя уничижительными мыслями.       — Ты спрашивал ее?       — Спрашивал ее о чем?       — Любит ли она тебя. И если да, то почему, а если нет, то почему нет?       Это настолько нелепо, что я не могу сдержать смех. Из всех идиотских идей. Спросить ее? Просто подойти к Грейнджер и задать вопрос такого масштаба? Жирная задница Дамблдора, конечно нет!       — Жюстин, мы работаем вместе очень давно, чтобы вы предлагали мне настолько абсурдные вещи.       — Я вовсе не считаю это абсурдом.       Открываю рот.       — У вас общий ребенок, и она заверила тебя, что ты ее ни к чему не принуждал. Это значит, с одной стороны, что вы были достаточно близки, чтобы ты открыл ей эту свою сторону. Ты не подпускаешь к себе других людей.       Усмехаюсь.       Она смотрит на меня.       — Когда в последний раз ты был близок с кем-то?       Роюсь в своей памяти.       Проклятье.       Неужели прошло столько времени?       Жюстин перелистывает несколько страниц в своем блокноте.       — Четыре года назад.       Я бледнею.       — Ты начал ходить ко мне на сеансы, потому что не мог ни с кем сблизиться. Ты сказал, что чувствуешь себя виноватым из-за того, что был Пожирателем смерти. Но, как мы оба видим, это никак не связано с проблемой.       Я терплю неудачи в отношениях и близости. Я пытался встречаться с женщинами, но каждый раз, когда дело доходило до секса или чего-то еще, тело словно отказывало. Я не мог этого сделать.       — Если ты любишь кого-то, секс с другим человеком будет восприниматься как предательство. Это не позволит тебе испытать подобные чувства…       — Грейнджер другая.       — Она человек, Драко. У нее есть чувства. Как и у тебя. Тебе разрешено обсуждать свои чувства с другими людьми.       — Мне не нужно обсуждать их, если я могу просто посмотреть на них, — указываю на флакон.       — Тогда посмотри.       Я перевожу на нее взгляд, решая, правильно ли расслышал.       — Давай, — настаивает она, подталкивая флакон ближе ко мне. — Открой. У меня есть Омут памяти. Давай посмотрим.       Я отказываюсь.       Она тянется к пробке, и я паникую. Наклоняюсь вперед, хватаю пузырек и отодвигаю от нее.       — В чем дело? Ты сказал, что хочешь увидеть.       Я встаю.       — Знаете, вы сегодня совсем не помогли.       Она улыбается и что-то записывает.       — Увидимся во вторник, Драко.       Проклятая Жюстин. Все-то ей известно.       Сегодня я не возвращаюсь домой после сеанса. Я иду в паб Блейза и Пэнси выпить эля. Тайны, скрытые в воспоминаниях Грейнджер, прожигают дыру в кармане мантии.       — Дерьмово выглядишь.       Показываю Блейзу средний палец и сажусь за стойку.       Пэнси наклоняется и целует меня в щеку.       — Все еще бесишься из-за Крама? — спрашивает она.       Одариваю ее свирепым взглядом. Блейз поворачивается к ней:       — Это значит да.       Он тянется за волшебной палочкой и выключает матч команды Крама у меня над головой.       — Спасибо.       Пэнси ставит передо мной бокал и корзинку с чипсами.       — На самом деле он ей не нравится, — говорит она.       — Она его поцеловала.       — Ты спрашивал, нравится ли он ей?       Очевидно, все хотят, чтобы я начал засыпать Грейнджер вопросами.       — Нет.       По моему тону Пэнси понимает, что я не стану спрашивать о таких идиотских вещах.       Она барабанит ногтями по столешнице. Блейз сочувствующе мне улыбается.       — Ты уже убедил ее родить от тебя ребенка и жить с тобой, — он пожимает плечами. — Думаю, это было самое сложное.       Он недалек от истины.       — Ты всегда можешь попробовать подойти с той стороны, что Кэсси нужен брат или сестра.       От этой мысли у меня приятно кружится голова.       — Думаешь, она пойдет на это?       Пэнси закатывает глаза.       — Вы оба! — рявкает она и бьет Блейза по руке. — Ты не спросишь ее о том, что она чувствует к тебе и Краму, но попросишь родить еще одного ребенка?       Ухмыляюсь Блейзу, и мы смеемся. От одного кислого взгляда жены тот замолкает.       Радостные крики, доносящиеся из дальнего конца паба, и последовавшие за ними скандирования в честь самого ненавистного мне игрока в квиддич оповещают о том, что Крам забил гол. Блейз виновато пожимает плечами.       — Он действительно хорошо играет.       Пэнси кормит меня ужином, а я бо́льшую часть времени пялюсь в пространство и размышляю. Любовь к Грейнджер кажется такой естественной, такой знакомой, что, как только я увидел ее снова, это чувство вернулось ко мне. Как будто не прошло столько времени. Но оно прошло. Шесть лет. И я не могу ожидать, что она снова полюбит меня. С ребенком или без. Мы изменились с тех пор, как нам было по восемнадцать.       Я возвращаюсь домой далеко за полночь. Я выпил всего один бокал, и то не до конца. Правда в том, что я избегаю Грейнджер. Чувство вины из-за воспоминаний в моем кармане, признание, которое я сделал на приеме у целителя разума, давление соперничества с Крамом. На сегодня хватит. И я просто хочу избавиться от всего этого.       Поднимаясь к себе, я вижу, что под дверьми не горит свет. Хорошо. По крайней мере, мне не придется столкнуться с…       Останавливаюсь, услышав всхлип.       Инстинктивно поворачиваюсь к комнате Кэсси. Подхожу ближе, напрягая слух. Если она до сих пор плачет из-за запрета есть сладкое, мне придется начать тайком угощать ее. Я не могу этого вынести.       Но там тихо.       Еще одно приглушенное рыдание разносится по коридору, и я поворачиваю голову в противоположном направлении.       Грейнджер.       Делаю два шага к ее двери и прислоняюсь ухом к деревянной поверхности. Оттуда доносится тихий плач.       Внутри все сжимается.       Грейнджер.       Я хочу уйти.       Я хочу ворваться внутрь.       Борюсь с собой, пока не слышу, как она снова всхлипывает.       Паникую и прячусь в своей комнате. Нас разделяет только общая ванная, но я все равно ее слышу. Я раздеваюсь, не включая свет. Пытаюсь заглушить эти звуки своим гулким сердцебиением.       Она не хочет, чтобы я приходил.       Ей не нужно мое утешение.       Новые всхлипы.       Проклятье.       Открываю дверь ванной и иду в комнату Грейнджер.       Она выпрямляется на кровати.       — Драко, — выдыхает она. — Я… я не знала, что ты дома.       Я не думаю. Просто двигаюсь.       В несколько шагов оказываюсь рядом и вместо разговоров опускаюсь на край кровати, прижимая ее к себе и сажая на колени.       Она утыкается мне в грудь и плачет. Громкими, прерывистыми рыданиями. Я убираю волосы с ее лица.       Внезапно на меня обрушивается воспоминание.       — Что случилось? — спрашиваю я, обхватывая ее лицо.       Мы стоим у кабинета зелий в подземельях, уже давно стемнело. Вокруг никого. По букве «С» на мантии Грейнджер я понимаю, что это шестой курс.       Вместо того чтобы ответить, она бросается ко мне. Моя молодая версия едва успевает обхватить Грейнджер за талию, как ее рот впивается в мой. Она притягивает меня к себе. Так отчаянно, словно не может подойти достаточно близко.       — Пожалуйста, — умоляет она.       Воспоминание трепещет в глубине моего сознания. Недосягаемое, но будто знакомое. Я чувствую… разочарование. Печаль. Страх?       — Гермиона, послушай, — говорит моя молодая версия, отстраняясь. — Я не могу просить тебя об этом. Не тогда, когда твоя безопасность под угрозой. Это неправильно.       — Мне все равно, — она снова пытается притянуть меня к себе.       — Мне — нет. Пожалуйста. Не усложняй еще больше.       Она толкает меня в плечи.       В памяти всплывает все больше неприятных моментов. Я знаю, что она собиралась меня толкнуть. И я знаю, что она толкнет меня еще дважды.       — Ты не должен этого делать. — Она снова толкает меня, два раза. — Я же говорила, что буду ждать. Я же говорила, что все решено. Что в конце мы будем вместе. На хрен факультеты и статус крови.       — И ты думаешь, я настолько глуп, чтобы просить тебя подождать? Просить рисковать своей жизнью? Начинается война, Гермиона! Война, в которой таких ведьм, как ты, будут преследовать и убивать! И мой отец будет руководить этой охотой!       — Меня не поймают.       Смотрю, как смеюсь уничижительным тоном.       — Ты правда веришь, что не станешь первой, за кем они придут?       Слезы скапливаются в ее глазах.       — Ты не должен этого делать. Ты не можешь оставить меня.       — Твоя жизнь имеет бо́льшую ценность…       — Моя жизнь имеет ценность, потому что в ней есть ты. Вместе мы лучше. Сильнее.       Я знаю, что сейчас подойду к ней и возьму ее лицо в ладони. Я вижу, что моя молодая версия делает именно это. Грейнджер тянется к моему прикосновению и кладет руки мне на грудь.       — Ты обещал.       Ее всхлип настолько тихий, что я едва слышу его.       Боль искажает черты моего лица.       Обещал что?       Я перебираю свои смутные воспоминания. Что я ей обещал? Из-за чего она так расстроена?       — Гермиона…       Она смотрит на меня. Слезы бегут по ее порозовевшим щекам.       — Тогда скажи, что это была ложь. — Ее пронизывает болью. — Скажи, что ты никогда ничего такого не имел в виду.       Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, желая, чтобы уступил другой.       — Я… — Мое молодое «я» сдерживает эмоции. — Я самый эгоистичный ублюдок из всех, кого знаю.       Ее глаза ищут мои; на кончиках ресниц светится надежда.       — Я стану твоей погибелью. Уничтожу тебя.       — Потому что… — выдыхает она.       — Потому что я никогда не смогу разлюбить тебя. И я никогда не нарушаю обещаний.       Ее губы сливаются с моими, и по мне словно бежит электрический разряд.       Грудь обжигает болью, когда я вижу, как плачет мое юное «я». Грейнджер обхватывает мое лицо ладонями и осушает слезы поцелуями. Я помню это чувство безнадежности… потери.       — А если тебя будут пытать или убьют? Что тогда? Ради чего все это?       Она целует мои руки и отстраняется.       — Я умнейшая ведьма своего возраста, — улыбается она. — Уверена, я что-нибудь придумаю.       Смотрю, как молодая версия меня закатывает глаза.       — Люби меня, — шепчет она ему на ухо. — Так, как можешь только ты.       Возвращаюсь в настоящее и вижу, что Грейнджер все еще сидит у меня на коленях, свернувшись калачиком, и прижимается к моей груди. И здесь, в настоящем, воспоминание снова оживает.       Я помню.       Помню о своем обещании.       И внезапно в груди словно что-то разрывается, когда я осознаю это. Мне тоже хочется плакать.       — Я обещал, — говорю ей в волосы. — И я никогда не нарушаю обещаний.