Часть 24

      Грейнджер замирает, глядя на меня. Между нами висит напряженное молчание.       Она знает, что некоторые воспоминания постепенно возвращаются ко мне. Просто я думаю, она не ожидала, что это будет настолько значительным.       Но затем Грейнджер бросается на меня, обнимает за шею, прижимается ко мне ртом, и разум взрывается какофонией фейерверков. Ее губы, совершенные и теплые, неистово двигаются против моих. Ей словно не хватает близости, и она льнет ко мне, отчаянно стремясь к большему и углубляя поцелуй.       Я отвечаю мгновенно. Одной рукой хватаю ее за волосы, а другой — за бедро. Притягиваю ее к себе, наслаждаясь ощущением мягкой задницы на своих коленях. Она стонет, когда наши языки встречаются в дразнящих движениях.       Она льнет ко мне, и я тоже издаю стон. Ее вкус, ее прикосновения. Этого слишком много. Воспоминания проносятся перед глазами в хаотичном порядке. Я вижу, как Гермиона целует меня. Как будто физический контакт разблокировал часть сознания, которое так долго держало меня в стороне от прошлого.       Моя рука двигается по ее бедру. Я больше не могу просто сидеть. Мне нужно прикасаться к ней. Я приподнимаю ее голову, провожу по ее талии. Нащупываю кромку шелкового топа. Ее кожа горит под моими пальцами. Позволяю себе скользнуть выше, останавливаясь у груди. Прикусываю ее нижнюю губу, и Грейнджер выгибается навстречу с новым стоном удовольствия.       Блядь, да. Это именно то, что я себе представлял. Это то, чего нам не хватало. Она такая красивая, такая отзывчивая.       — Драко, — тяжело выдыхает Грейнджер, прижимаясь ко мне, когда я целую ее в шею и ключицу.       — М-м?       Я хочу услышать, как она умоляет. Я хочу услышать, как она дает мне полный доступ к прекрасному телу, которое я когда-то любил. Я могу напомнить ей, почему она должна хотеть меня, а не Крама.       — Пожалуйста, — ее голос такой мягкий, такой хриплый от возбуждения.       — Пожалуйста что?       Большой палец скользит по ее набухшему соску, и она шипит от удовольствия. Я не потрудился надеть рубашку, прежде чем войти сюда, и Грейнджер кладет руки мне на плечи и проводит ногтями по спине.       Член становится болезненно твердым.       — Пожалуйста, ты нужен мне.       И я меняюсь словно по щелчку.       Это совершенно дикое, животное преображение. С таким же успехом я мог бы стать гребаным оборотнем. Одним рывком срываю с нее шелковый топ, обнажая идеальные темные соски прохладному воздуху спальни. И поглощаю ее. Мои губы и руки обхватывают ее груди, мнут и ласкают их с безумной самозабвенностью. Так знакомо, так успокаивающе. Когда-то я запомнил каждую часть ее тела. А теперь? Теперь я должен сделать это заново.       Ее голова откидывается назад, звуки, которые она издает, заводят меня еще больше. Нежные пальцы зарываются в мои волосы и притягивают голову ближе. Она так же развязна, как и я сейчас. Ее бедра отчаянно двигаются в поисках трения в попытке надавить на самую чувствительную точку.       Я мог бы помочь ей и с этим.       Одним движением я переворачиваю ее на спину на кровать. Кудри рассыпаются вокруг нее.       Слезы и печаль исчезают. На смену им приходит голод. Я чувствую, что он соответствует моему собственному.       Встаю на колени перед ней, раздвигая ее ноги.       — Скажи, что ты этого хочешь, — выдыхаю. — Скажи, что хочешь меня.       Грейнджер выгибается.       — Только тебя, — клянется она.       И вот тут-то мой мозг оборотня взвыл бы на луну. Я швыряю ее шелковые пижамные штаны куда-то себе за спину и благодарю богов за то, что на Грейнджер нет трусиков.       Целую ее и опускаюсь ниже. Прокладываю поцелуями дорожку по ее груди, животу и бедрам, пока не нахожу нужное место. Грейнджер все это время наблюдает за мной, ее грудь вздымается от предвкушения и возбуждения. Я по-волчьи ухмыляюсь и ныряю между ее бедер.       Раздвигаю половые губы, находя языком свою цель. Гермиона хнычет, ее руки снова зарываются в мои волосы. Мне приятно чувствовать, как она дергает меня за пряди, направляя. И я следую за ней. Кружу языком по нежному комочку нервов, пока ее бедра не начинают дрожать. Я измучен голодом, мне слишком долго отказывали, и теперь я дома. И я наслаждаюсь.       Из ее горла вырывается сдавленный всхлип, когда оргазм нарастает. Она уже близко. Ее пресс напрягается, а таз двигается синхронно с моим. Единственное, что может быть лучше этого момента, — когда мой член окажется внутри нее. Блядь, одна только мысль об этом возбуждает настолько, что я едва не кончаю в штаны.       — Драко, — выдыхает Грейнджер. — Драко, да. Вот так. Пожалуйста!       Знакомые мольбы словно объятие из прошлого. В этих словах столько ностальгии. Я скучал по ней. Я скучал по нам. Я скучал по этому. С последним посасывающим движением губ она распадается на части. Ее тело содрогается от силы оргазма, и я упиваюсь этим триумфом. Я знаю ее. Знаю, как заставить ее тело петь. Только я один.       — Папа?       Волшебство мгновенно рассеивается, и мы замираем.       — Папочка?       Я сажусь и поворачиваюсь ко входу в спальню, но Кэсси там нет. Глаза Грейнджер округляются от ужаса. Мы оба смотрим на дверь ванной. Мгновенно вскакиваю с постели и бросаюсь туда, чтобы перехватить дочь, пока она не застала нас в таком виде.       Кэсси стоит в проходе моей комнаты и трет глаза, ища меня в темноте.       — Я здесь, дорогая, — заключаю ее в объятия.       Нехотя вытираю возбуждение Грейнджер с губ тыльной стороной ладони и уже скучаю по нему.       — Мне приснился плохой сон, — Кэсси опускает голову мне на плечо. — И, кажется, я слышала, как мама плачет.       Она определенно плакала. Но от удовольствия, не от боли.       — Мама в порядке, любимая, — глажу ее по спине.       — Кэсси?       Грейнджер снова одета, хотя на ней совершенно другой топ после того, как я разорвал предыдущий. Она входит в ванную и кладет руку на спину Кэсси.       — Мне приснился плохой сон. Ты сказала, что я больше никогда не буду есть сладкое. А потом скормила воронам все бабушкины вкусняшки.       Я проглатываю смешок, пристально глядя на Грейнджер.       — Это просто ерунда, — Грейнджер качает головой. — Я никогда не отдам твои сладости воронам.       Бросаю на нее недоверчивый взгляд, а она угрожающе смотрит на меня в ответ, проводя пальцами по мягким локонам Кэсси.       — Пойдем спать со мной, — предлагает Грейнджер, раскрывая объятия. — Больше никаких плохих снов.       Кэсси тянется к матери и обнимает ее. Их кудри контрастного цвета, переплетенные вместе, создают прекрасную картину. Грейнджер идет обратно в ванную, а Кэсси берет меня за руку.       — Останься с нами, — просит она. — Ты должен сражаться с кошмарами.       Задерживаю дыхание в ожидании реакции Грейнджер.       — Пойдем.       Вспоминаю, как мы только что разнесли ее постель, и хватаю ее за запястье.       — Останьтесь со мной здесь.       Кажется, она тоже вспоминает об этом и направляется к моей кровати.       Следую за ними, мысленно обещая, что подарю Кассиопее на день рождения настоящего единорога. Да я бы достал ей Луну, если бы она захотела.       Они устраиваются на кровати: Кэсси посередине зарывается в прохладное одеяло и сворачивается калачиком рядом с Грейнджер, как маленький юркий зверек, а я ложусь с другой стороны.       — Я люблю тебя, — шепчет Грейнджер ей в волосы.       Кэсси притягивает меня ближе, и я вздрагиваю, когда ее ледяные пальцы касаются моей обнаженной груди.       Наклоняюсь вперед, целую в лоб ее и Грейнджер. И она не отталкивает меня.       — Приятных снов, любовь моя.       В ночи Кэсси перебирается через маму, и я привлекаю Грейнджер к своей груди, заключая в железные объятия. Утыкаюсь лицом в ее шею и засыпаю, окруженный ароматом яблок, гвоздики и пергамента.       Утром Грейнджер уже лежит у меня на груди, перекинув через меня ногу. Я поворачиваю голову в поисках Кэсси и вижу, что она растянулась в позе морской звезды, заняв больше половины кровати. Я ухмыляюсь. Неудивительно, что Грейнджер практически лежит на мне — свободного места не осталось. Трусики и Панталоны тоже рядом, жмутся к боку Кэсси.       Грейнджер слегка ерзает и переворачивается, на ощупь ища Кэсси. Она берет дочь за руку, пока та скручивается калачиком. Я улыбаюсь, глядя на них. Знаю, что сам больше не засну, но им просыпаться не обязательно.       В ванной, когда я поворачиваюсь к зеркалу, вижу покрасневшие полосы в тех местах, где ночью Грейнджер поцарапала меня. Ухмыляюсь, как дурак.       Снимаю пижаму и собираюсь зайти в душ, как меня останавливает тихий стук. Я в панике тянусь за полотенцем, чтобы прикрыться, и едва осознаю, что происходит. Грейнджер проскальзывает мимо и закрывает за собой дверь.       — Привет? — все, что я могу сказать.       Она застенчиво улыбается.       — Привет.       Мы говорим шепотом, но я не знаю почему. Вода шумит достаточно громко, чтобы заглушить наши голоса.       — По поводу прошлой ночи…       Я замираю. Если Грейнджер пришла извиниться или заявить, что все было ошибкой, я сдохну. Мне хочется сказать ей, что это была лучшая ночь из всех, что я могу вспомнить. Мне хочется сказать ей, что произошедшее словно бальзам для моей гребаной души. Мне хочется сказать ей, что я готов повторять это каждую ночь до конца наших жизней.       Грейнджер берет меня за руки.       Она разобьет мне сердце, придумав какую-нибудь отговорку.       Сожаление погубит меня. Я никогда не пожалею о ночи с ней. Или о любом другом моменте. Неужели она этого не видит? Неужели не знает? Я обещал. И я не забыл о своем обещании.       И она не должна.       Ее руки перемещаются на бедра, где завязано полотенце.       — Я не поблагодарила тебя.       И я парализован.       Шокирован.       Именно так ощущается инсульт?       Мне кажется, что я даже не дышу.       Наверное, я до сих пор сплю, потому что ни за что на свете Грейнджер не опустится передо мной на колени.       Я даже не могу сформулировать связное предложение.       Какого хрена она делает?       Она стягивает полотенце с моих бедер, открывая вид на уже вставший член.       — Мама?       Мне хочется выть от разочарования.       Грейнджер протягивает руку и придерживает дверь. Другую прикладывает к губам, приказывая мне замолчать.       — Я быстро приму душ, Кэсси, — говорит она. — Иди поиграй в своей комнате.       — Можно мне с тобой?       Мои глаза едва не вылезают из орбит.       — Не сегодня, дорогая. Почему бы тебе не поискать бабушку?       Мы оба напрягаем слух, но ничего не слышим. Грейнджер бросает на меня вопросительный взгляд.       Она толкает меня подальше от двери и приоткрывает ее. Оглядывается, чтобы убедиться, что Кэсси ушла.       — Акцио, палочка.       Она возвращается в ванную с моей палочкой в руках и накладывает на комнату заглушающие чары, а я едва не мурлычу от предвкушения.       — Грейнджер, — начинаю осторожно, — ты… я не жду, что ты…       Я не знаю, что говорю. Но я знаю, что не хочу, чтобы она делала это только потому, что считает, будто обязана мне.       — Я хочу этого, — она снова опускается на колени. — Я хочу тебя.       Грейнджер становится на полотенце, которое стянула с меня, и кладет руки мне на бедра. Пока она смотрит на меня снизу вверх, клянусь, мое сердце перестает биться. Она прекрасна.       Ее ладони скользят к набухшему члену, и, когда она обхватывает длину, я чувствую, как меня накрывает волной воспоминаний. Они едва не сбивают с ног. Я уже видел ее в такой позе. На коленях. В ванной старост. В подсобке «Сладкого королевства».       Мы разделили так много подобных моментов. Наша близость укрепилась со временем. Но была безвозвратно утеряна.       Я стону, когда она берет член в рот. Теперь, когда заглушающие чары действуют, я теряюсь в безрассудной самозабвенности. Я не сдерживаюсь, пока она умело двигается. Все мои проклятия и восхваления адресованы ей и ее порочному рту. Я наблюдаю за ней, и ее глаза не отрываются от моих. Она убьет меня своей необузданной сексуальной силой, и я с радостью сгину, зная, что умер наилучшим из возможных способов.       Одной рукой она нежно сжимает мои яйца — так, как мне нравится, и я хочу кричать во все горло. Грейнджер точно знает, что делать, как прикасаться ко мне, как двигаться вместе со мной. И я становлюсь невесомым под ее восхитительным языком.       — Я близко. — Пытаюсь отстраниться, но она впивается ногтями в бедра.       — Тебе нужно отодвинуться, — предупреждаю я, двигаясь еще ближе. — Или я кончу в твое великолепное горло.       У нее даже хватает наглости улыбнуться.       И я теряюсь.       — Гермиона, — стону я, кончая.       Обхватываю ее голову и удерживаю неподвижно, пока опустошаюсь в самом приятном оргазме за почти десять лет.       Я едва могу дышать, врезаясь в стену ванной комнаты.       Она совершенна.       Богиня.       Грейнджер улыбается и нежно целует меня в щеку, прежде чем выскользнуть из одежды и зайти в душ.       Я чуть не падаю, спотыкаясь. Она ухмыляется, видя, что я иду следом, но я не отвечаю ей тем же.       — Драко…       Мои губы врезаются в ее рот.       Я прибиваю ее к стене своим телом. У нее вкус моего возбуждения, и я чуть не схожу с ума. Словно по команде, член снова оживает. Ее глаза расширяются, когда она чувствует стояк.       Я хочу этого.       Я хочу нас.       Я так сильно хочу, что череп просто разрывается от боли.       Или от чего-то другого?       Моргаю, чувствуя, будто нож для колки льда вонзается мне в лобную долю. Я шиплю, свет становится невыносимым.       — Драко?       Пытаюсь опереться руками о стену, но соскальзываю и падаю на колено.       Грейнджер кричит, и голова начинает пульсировать.       Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Только не снова.       Ее крик.       Ослепляющий свет пронзает разум, и я кричу, чтобы не допустить этого, и прижимаю руки к голове. Такое чувство, что мой череп вот-вот расколется пополам, и мне приходится удерживать его.       Я вижу Беллатрису.       Гермиону за своей спиной.       Я должен защитить ее.       Должен спасти ее.       И я теряюсь, когда ослепительный свет лишает меня сознания.