Smoke

      Всё, о чём Дэрил может думать, снова и снова, на повторе, это как ему нужна сигарета.       Он думает об этом, когда рассказывает Рику и Шейну о том, что он сделал. Взгляд Рика, словно с ужасом, прикован к ободранным костяшкам пальцев Дэрила, пока он не слышит, что говорит Дэрил, и его лицо как будто мрачнеет, выражение ужаса становится острее. Почти одобрительный взгляд Уолша, от которого у Дэрила чешутся руки, но это никак не связано с засохшей кровью. Он снова и снова рассказывает им, что узнал: тридцать человек. Хорошо вооружены. Недружелюбные. Местные. (— Стой, — пробормотал мальчишка, — стой, стой — я не такой, как они, я не такой, спроси Мэгги, спроси...) — Они заявятся сюда, и наши парни - покойники, — говорит Дэрил, кажется, в сотый раз. Лицо Рика начинает выражать нечто большее, чем ужас, скорее отвращение - к Рэндаллу, конечно, но Дэрил уверен, что отвращение испытывают и к нему. К таким людям, как он и Рэндалл, к животным. Дэрил трёт руки. — А наши женщины - они пожалеют, что покойниками не стали.       Он говорит «женщины», но видит только Софию на этих гребаных костылях, она даже убежать не сможет, никуда не доберётся, сжимая в руках эту дурацкую куклу. Кэрол, руки снова в синяках, как при Эде. Девчонка Гленна и ее маленькая светловолосая сестрёнка. Андреа недостаточно быстро стреляет. Они сбивают дурацкую шляпу с головы Карла Граймса, загоняют его в угол, а потом…       К этому моменту разговор снова переходит к основной группе – входит Хершел, его лицо практически сжимается, когда он слышит, что Мэгги и пацан в сарае ходили в одну школу. Дейл, внезапно проповедующий все со всеми о ценности человеческой жизни – да, какая разница, думает Дэрил, его пальцы чуть не тянутся к сигарете, человеческая жизнь, конечно, но что такое человек, уже не так понятно. Ходячие – не люди. Люди ли такие, как Рэндалл? Как Мерл, как Дэрил? Где тут грань? Андреа всё крепче сжимает свой идиотский пистолет, Гленн выглядит измученным.       Кэрол нет. Наверное, убежала к Софии. Ну и ладно. Ему не нужно видеть, как она смотрит на него, как все остальные. Хоть она и та, кто сказал ему сделать это.       После этого Дэрил сматывается подальше – он больше не может слушать эту болтовню, бесконечные перепалки. В любом случае, это не его дело. Он достал им нужную информацию. Пусть хоть раз поработают.       Он идёт к своей палатке – палатке Мерла, от которой до сих пор слабо пахнет потом и сигаретами, словно насмехаясь над ним, и переворачивает её вверх дном. Просматривает всё свое барахло, кое-что всё ещё внутри: сумка, арбалет правда чёрт знает где, пристёгнутый к спине этой мелкой девчонки, но он проверил тут всё еще прошлой ночью и не нашёл ничего полезного. Его рука пульсирует от разбитых о зубы мальчишки костяшек пальцев. Но он продолжает искать, зуд ползает по мозгу, словно что-то живое, пока он не оказывается у байка Мерла, вываливая содержимое седельных сумок, только чтобы найти на дне слегка погнутую сигарету.       Это всё, что ему нужно. Он уходит.       Он идёт к одному из полей, через которые они с Софией прошли по пути обратно. Он не хочет никого видеть. Здесь виднеются остатки дымохода, и Дэрил ныряет к нему. Скрывается из виду. Это напоминает ему о детстве, когда он бродил по лесу в поисках мест, которые никому не принадлежали, мест, которые могли бы стать его на какое-то время.       Руки дрожат, когда он закуривает сигарету, но разум начинает немного успокаиваться, этот безумный зуд вот-вот утихнет. Ему это нужно. Ему это нужно.       Это последнее, о чем он думает, когда затягивается и прижимает горящий кончик к испачканной кровью коже тыльной стороны ладони.

***

      Дэрил знает, что с ним что-то не так. Он знал это давно.       Иногда он думает, что это из-за его старика. Из-за того, как его воспитали. Иногда ему просто нужно... просто нужно, чтобы что-то причинило боль, то самое чувство, когда ты больше ничего не чувствуешь, кроме физического ощущения боли – когда пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки, когда ты обдираешь кутикулу до крови, когда жжёшь и жалишь, когда на коже появляются волдыри. Иногда Дэрилу нужно что-то. (Он знает, как это правильно называется: когда поступаешь неправильно, тебя наказывают, голос отца в его голове с призрачным треском ремня, но эти звуки скручивают ему внутренности, рот и голову, и от этих мыслей всё становится в миллион раз хуже, поэтому он использует другие слова для того, что ему нужно, и притворяется, что дело не в том, какой он неудачник, каким отвратительным было его детство, что даже спустя столько лет он всё ещё тот глупый мальчишка, которого нужно наказать.)       Иногда, в совсем тёмные моменты, когда даже пролития крови или ожогов недостаточно, Дэрил задается вопросом, стал ли он таким из-за того, что сделал его отец, или же то, что сделал его отец, было из-за того, что он был таким. Может быть, даже в детстве ему это было нужно, нужна была боль, чтобы стереть всё остальное, может быть, старик знал это, и, возможно, всё, что делал его отец, бил его ремнём до крови и тушил окурки об его кожу, или тот раз, когда он ударил его по голове бутылкой, и Дэрил выковыривал потом осколки, сломанные рёбра, выбитые зубы и вывихнутые пальцы, может быть, всё это было потому, что отец просто старался изо всех сил справиться с ребёнком, который был таким непоправимо ёбнутым.       У него есть пара тройка шрамов - не так много, всего пара круглых ожогов вверх по предплечью, длинный след на животе, один на внутренней стороне колена - несколько шрамов, которые Дэрил уже и не знает, откуда взялись. От отца или от него самого.       Но Дэрил не может позволить себе думать об этом дерьме сейчас, иначе весь этот момент превратится в нечто, что он не сможет остановить. И здесь нет никакого, мать его, уединения, никаких закрытых дверей, нигде, где кто-нибудь не подойдёт к нему и не попытается с ним заговорить. У него нет времени терять контроль. Он, по крайней мере, не пытается его потерять, он пытается вернуть его себе любыми доступными способами. Он не может думать ни об отце (когда ты поступаешь неправильно...), ни о Мерле (что бы сказал Мерл, если бы увидел, что, блять с тобой не так, пиздец), ни о маме (чувствовала ли она то же самое, поэтому ли она так и разошлась с его отцом, поэтому ли он однажды вернулся к сгоревшей оболочке, которая должна была стать домом), ни о дяде Джессе (я не сделаю тебе больно, малыш, иди сюда, я не кусаюсь), ни о безмолвном взгляде Софии, ни о её лице, когда она хромала прочь, ни о страхе. Поэтому он отталкивает все эти мысли, блокирует голоса и вместо этого пытается сосредоточиться на чувстве, на острой боли в руках, на коже, которая уже и так была изранена. Он цепляется за боль и старается больше не думать.       Это получается сделать не так хорошо, как ему хотелось бы.

***

      Дэрил не уверен, сколько он тут просидел. Время расплывается туманом, отмеряется только вялой пульсацией в руках и остыванием камней за спиной. Небо окрашено в красные и розовые тона, как на картинке, но Дэрил может только моргать и думать: «О. Скоро стемнеет».       Он знает, что ему нужно вернуться, но не знает, к чему именно – к людям, которые смотрят на него как на мусор, как на животное, к всем, кто спорит о том, что нужно сделать. Может, перенести сюда свою палатку. Убраться с дороги. Перестань жить в этом шикарном доме, притворяясь. Бок всё ещё немного побаливает, но бывало и хуже. Ничего такого, что не вылечишь за пару дней. Он бы с радостью обменял мягкую кровать в доме Хершеля на уединение.       Конечно, именно когда Дэрил думает об уединении, об одиночестве, к нему приходит Кэрол.       Он бы сказал, что она подкралась к нему незаметно, но даже здесь, сейчас, в мыслях, он всё ещё прислушивается вполуха. Он слышит, как она идёт, шуршит по траве, как она вздыхает, поднимаясь на холм. Но Дэрил не двигается, не встаёт. Ничего не делает, только ждёт её. Может быть, потому, что от неизбежного не убежишь – он хорошо усвоил это ещё в детстве. А может быть, потому, что где-то в глубине души ему всё ещё не легче. Где-то в глубине души он всё ещё терзается мыслями, и если он не может заставить себя забыть о них, то, может быть, Кэрол сможет. Может быть, именно за этим она и пришла. Поэтому он не двигается. Он ждёт, прислонившись головой к камню, не отрывая взгляда от рваного края своих потрёпанных джинсов, руки на коленях. Он ждёт, что же будет дальше. — Что? — рявкает он, когда Кэрол заворачивает за угол. Он не смотрит на неё, взгляд продолжает сверлить землю, но не упускает из виду как женщина вздрогнула, её хриплое дыхание. Он её напугал.       Даже после всего, думает Дэрил, впиваясь большим пальцем в один из новых волдырей на тыльной стороне ладони, он не может перестать проёбываться. — Я искала тебя повсюду.       Дэрил не отвечает. Ну и что? Она его нашла. Что теперь. — Пока Карл не сказал, что видел, как ты шел сюда, — Конечно. Сраный Карл. — Уже поздно. — Дэрил почти усмехается, глядя на небо. На то, как меняется свет. Багровый. — Еще не темно, — бормочет Дэрил. Кэрол делает шаг вперёд, и на этот раз Дэрил сдерживает дрожь. Он берёт себя в руки. Она не собирается его бить. (Наверное.) Пусть делает, что должна. Он выдержит. — Уже почти ужин.       На этот раз Дэрил не сдержал усмешки. — Не голоден, — Как будто последний ужин прошёл так чертовски хорошо. — Ты весь день ничего не ел.       Внезапно Дэрила пронзает ярость, жгучая и острая, не как боль, но достаточно близкая к ней, потому что она затуманивает мысли и чувства, так что почти так же приятно. Какое ей дело, ест он или нет? Он провёл без еды гораздо дольше. Он не слабак, он не какой-то потерянный ребёнок, ему не нужно, чтобы кто-то пытался кудахтать вокруг… — Сказал, что не голоден, — выдавливает он и смотрит на неё. Злиться становится легче. — Всё? Ты выполнила свою часть. — Что это должно значить? — Кэрол говорит это так, словно действительно не знает, и это разжигает огонь в нём ещё больше. — Значит, ты можешь сказать им всем... — Он вскочил на ноги и не помнит, когда успел это сделать. Видит лишь, как протягивает руку, указывая вниз по склону к фермерскому дому, освещённому на фоне наступающей темноты, и видит, как это движение заставляет Кэрол застыть и замереть. Пофиг. Пусть тогда посмотрит. Он не знает, чего эти люди от него хотят. Он не такой, как они – никогда не садился за стол и не передавал тарелки, как цивилизованный человек, никогда не уклонялся от того, чтобы испачкать руки. Никогда не задумывался о том, чтобы причинить боль тем, кто этого заслужил, и, вероятно, тем, кто не заслужил. Он не такой, как они, и никогда не будет таким, сколько бы ему ни пихали чёртовы книги или сколько бы детей ни разговаривали с ним. Дэрил ничем не лучше. Большую часть времени он хуже. Лучше бы она это поняла сейчас. — Скажи им, что ты пыталась, и что я не приду, они не подумают о тебе хуже. Все равно, никто из них не хочет, чтобы я был там. Иди и осчастливь их.       Дэрил слышит свой голос, и кажется, будто он доносится издалека. Так часто случается, когда он злится – словно настоящий Дэрил где-то над ним, а он слушает кого-то другого. В таком состоянии Дэрил говорит как Мерл, более словоохотлив, чем когда его не подпитывает ярость.       Он говорит как его папаша. То, как он невнятно произносит слова, яд, который он чувствует в каждом звуке. Его акцент такой сильный, что его можно резать ножом. Горный язык, как он называет это про себя. В детстве, до того, как он пошёл в школу, он не знал никого, кто говорил бы по-другому. — Это неправда, — говорит Кэрол, выпятив подбородок и сжав кулаки. — Я хочу, чтобы ты был там. — Ты просто прелесть, — выплюнул Дэрил. — Спорим, твоя девчонка так не думает, — Эта мысль почти стряхивает гнев - воспоминание о её лице, как же она побледнела, веснушки выступают, словно нарисованные, как она отшатывается, чтобы до нее было не дотянуться… — Это… это неправда.       Но если он в чем-то и разбирается, так это во лжи, и его гнев возвращается снова, прилив облегчения, чувство чего-то иного, чем чувство вины, чем… — Брехня. — Поэтому ты… Дэрил, она понимает. Или поймёт. Я понимаю. Ты должен был… — Да, блять, я должен был! — взрывается Дэрил, сжимая кулаки. — Ты практически приказала мне! И даже если бы ты не попросила, я бы всё равно это сделал! Я не собираюсь… — Она поймёт. Поймёт, — быстро говорит Кэрол, словно слышит возражение Дэрила, которое он еще не сказал вслух. — Она… она просто не привыкла…       К чему? К таким, как Дэрил? Да, именно к такому. Вот почему она убежала – ну, вернее, ухромала – прочь. Потому что знает, что бывает, когда торчишь рядом с такими, как Дэрил. Кто-то в итоге страдает. — Не делай этого, — внезапно говорит Кэрол, и Дэрил на мгновение застывает, потому что не осознаёт, что сделал что-то не так. Он всё ещё стоит, кулаки также сжаты, но он не приближается к ней, не делает ни шагу. Что еще ему не делать? — Я не позволю тебе отстраниться.       Какого хрена эта женщина от него хочет? — Ты заслужил своё место, — продолжает Кэрол. Её лицо открытое и уязвимое – слабое – и это заставляет его напрягаться ещё сильнее. Потому что что она знает о зарабатывании, о его месте? О Дэриле? Ничего. Нахер её. — Если бы ты полдня занималась делами дочери, а не совала свой нос в мои, может, она бы и не потерялась! — Дэрил отвечает ей, и на этот раз, когда она вздрагивает, он ничего не чувствует. Не чувствует. Так не должно быть. Она должна кричать на него, отчитывать. Съездить ему по лицу пару раз. Неужели она не понимает? — Может, если бы ты за ней присматривала, она бы не шныряла тут и не видела того, чего ей не следовало видеть! Почему ты тут придираешься ко мне, когда она сидит где-то расстроенная? Что с тобой, блять? Думаешь, ей нужен какой-то... — В этот момент он сам не знает, как себя назвать, просто бьет по груди ободранными руками, всё ещё в крови парнишки. — … напротив неё за обеденным столом? Чтоб пугать ее до смерти? Пиздец, может, тебе просто всё равно. Наверное, ничего нового!       Это низко даже для него. — Давай, — говорит Кэрол в ответ, и тон её голоса сводит Дэрила с ума. Потому что он такой… тихий. Почти кроткий. Принимающий. А это не то, чего он хочет. Это не то, чего он ищет. Когда она разозлится? Когда она будет сопротивляться? — Давай... что? — рычит Дэрил. Но она не отвечает, что, возможно, и к лучшему, потому что, возможно, Дэрил не хочет знать. Может быть, он и правда знает, где-то в глубине души. (Когда поступаешь неправильно, тебя наказывают. Чей голос в голове Кэрол - Эда? Она ищет того же, что и он сам?) Но эта мысль вызывает у него тошноту и гнев, и всё должно было пойти не так. Не этого хотел Дэрил, когда пришёл сюда.       Но что бы ни случилось дальше, какой бы поток яда из него ни вырвался, всё сбилось с толку, когда голос Кэрол снова изменился, больше не покорный и не смиренный, больше не готовый к удару. — Что случилось с твоей рукой? — Что? — глупо спрашивает Дэрил. С его рукой? Какое ей дело? Ладони сжимаются в кулаки, пытаясь спрятаться. — Я... Что? — Твоя... — Кэрол хватает его за запястье прежде, чем Дэрил успевает отстраниться, и он чувствует себя замороженным на месте. Её пальцы прохладные и гладкие, а его кожа вдруг становится слишком горячей. — Оставь, — бормочет он, дергая за запястье. Он чувствует себя неловко, ужасно. Ему надо бы дернуть сильнее, оттолкнуть, дать отпор, но он никак не может понять, как это сделать. Он чувствует себя тупым и неуклюжим, как будто его поймали за тем, что он делает что-то плохое. Это не так. Это, блядь, никого не касается, кроме его самого, чем он занимается в свободное время, с самим собой. Он им ничего не должен, он не... (Когда ты поступаешь неправильно, ты получаешь...) — Дэрил... — Чёрт, женщина, я же сказал, оставь меня в покое! — рявкает Дэрил, его хватка становится всё отчаяннее. Но она не отпускает. Наоборот, вцепляется крепче. — Не твоё дело. Всё в порядке... — Не надо, — резко говорит Кэрол, и этот тон так отличается от любого другого её голоса, что он перестаёт пытаться вырвать руку. Она смотрит на него пристально, пронзительно, твёрдо и почти сердито. — Не говори, что всё в порядке, что тебе не больно, что ты это заслужил, или... просто не надо, хорошо?       Дэрил хмурится и наконец выдергивает руку. Она отпускает его, но не перестаёт смотреть. — Ты ни хрена не понимаешь, — говорит Дэрил. Он смотрит на свою ладонь, дьявол, она устраивает такой переполох из-за пустяка. Он наверное расхреначил руку об зубы пацана сильнее, чем сам сигаретой. И что бы она там ни говорила, он не такой, как она. Или София. Он никогда не был таким. — Знаю, — говорит Кэрол. Она всё ещё смотрит на него, но в её взгляде что-то есть. Это не жалость, потому что если бы это было так, он бы вломил ей прямо здесь, неважно, леди она или нет. Дэрил почти назвал бы это пониманием, хотя она только что призналась, что ни черта не знает. Если только она не имела в виду «я знаю», как согласие, что она действительно ни черта не знает. В голове у Дэрила туман и тяжесть, смешанные с гневом и все тянущимся днем, тошнотой от разговоров Рэндалла об этих девушках (очень молодых, очень милых), так что кто, чёрт возьми, знает, что Кэрол пытается сказать, что она знает, а что нет.       Внезапно Дэрил чувствует себя измотанным. Он скучает по Мерлу, скучает по ощущению, когда знаешь кого-то наизусть, знаешь, как себя вести и чего ожидать. Эти люди для него – загадка, со странными манерами и незнакомым языком, словно его забросили на какую-то чужую планету, где нет чётких правил, где ходят мёртвые, и люди обращаются к нему за советом и защитой.       Он скучает по Мерлу, потому что, хоть Мерл и был никудышным братом и, вероятно, никудышным человеком, он понимал Мерла. Теперь он вообще ничего не понимает, и это ужасно сбивает с толку. — София послала меня сюда, — вдруг говорит Кэрол. — Она… она боялась, что ты проголодаешься.       Дэрил щурится на неё. Что? — Нечего врать, — бормочет Дэрил. Он изо всех сил прикрывает руку рукавом, но Кэрол больше на неё не смотрит, и это облегчение. — Я не хотел её напугать, — неожиданно для себя говорит Дэрил, хотя не хотел ничего говорить. Кого волнует, что он её напугал, какой-то тупой ребёнок, который сует свой нос куда не следует? Ребёнок - не его проблема. Она не его. Она не имеет значения.       Но всё же. Он не хотел её напугать. — Знаю, — говорит Кэрол. — Она… она тоже знает. Возможно, сейчас она не всё понимает, но… она знает, что ты просто… заботишься о ней.       Нет. Или, если и заботится, то делает это из рук вон плохо: убил двух человек, не застрелил Рэндалла, когда была возможность, упал с этой ебучей лошади, таскал её по всему лесу с угробленной лодыжкой, пугал её налево, направо и по центру. Позволил её маленькой подруге превратиться в ходячую и быть застреленной. Не научил её стрелять из этого чёртового арбалета. Он едва может позаботиться о себе, после всего этого. Он точно не в состоянии заботиться о ребёнке. Особенно о таком, как София. — Она заботится о тебе, — тихо говорит Кэрол. — Она…— Кэрол с трудом сглатывает и продолжает, отводя взгляд от Дэрила, устремляя взгляд на закат за его плечом. — Ей не совсем. Знаешь, не совсем повезло, — Кэрол пожимает плечами, вдруг невнятно говоря, и она больше похожа на Дэрила, чем он готов признаться. — Но ты привёл её домой. Это что-то значит, — Кэрол смотрит на него, её взгляд фокусируется, голос становится чётче. — Это действительно что-то значит, Дэрил.       Дэрил не знает, что на это ответить. Поэтому он просто пожимает плечами. — Ничего особенного я не сделал, — говорит он. — Она разобралась со всем самым трудным. — Ты много сделал, — говорит Кэрол. Она подходит ближе, и её рука ложится ему на плечо. Почти слишком легко после того, как она держала его мертвой хваткой. — Ты сделал. Хорошо? — Дэрил не отвечает, и рука Кэрол улетает. — Уже поздно, — наконец говорит Кэрол. — Они начнут без нас, — Она отходит от него на несколько шагов, затем оборачивается и смотрит на него. — София будет думать, где мы.       И каким-то образом Дэрил следует за ней вниз по холму, где их ждут маленькие огоньки фермерского дома Хершела.