Часть седьмая, в которой всё идёт не по плану.

      Костылёв, даже если и удивился появлению чуть покрасневшего девичьего личика, — скорее, от внезапного мороза, чем от искреннего смущения, — то особо виду не подал. Руки и ноги на месте, голова от тела не отделена, значит, ничего критичного не случилось. Под боком похотливо ржёт то ли Танька, то ли Люда, — он уже и не помнит, как эту местную шлюшку зовут, — жмётся к нему, чуть ли на колени не усаживается, и слюнявит тонюсенькими губами кожу в районе кадыка. Хохочет похабно, выгибаясь кошкой, когда широкая ладонь принимается поглаживать пухлое бедро, затянутое тканью сетчатых колготок, то и дело поглядывая на застывшую в дверях девушку.       Диана морщится от вида напившегося отчима, но исключительно от понимания, какой запах будет стоять в квартире завтра утром, а не от того, что становится невольной зрительницей его любовных похождений. Никита и в сорок с гаком выглядел ровесником тридцатипятилетнему Марату, — будто в морозильнике спал, честное слово — а уж его молодая версия, бесспорно, притягивала внимание. В принципе, советские молодые мужчины могли соперничать с любым иностранным киноактёром: высокие, широкоплечие, с невероятно пронзительным взглядом, от которого коленки невольно сковывало судорогами; а может, просто Суворовой попались на пути такие экземпляры?       Взгляд невольно скользнул по нескольким пацанам, что остались дожидаться дискотечного часа в качалке, а фантазия сразу нарисовала картинку, как большая часть универсамовских могли бы на жизнь себе голым торсом и зажатой в зубах розой зарабатывать — под звонкий визг Олеси, девушка первой запихнула бы в их трусы шелестящие купюры.       Да, у мамы был довольно обширный выбор: хочешь — того бери, хочешь — этого.       Суворова поднимает уголок брови, когда эта падаль, по ошибке считающая себя настоящей женщиной, бросает на неё самодовольный взгляд — посчитала её пигалицей, посягнувшей на местного авторитета, — отчего пухлые губы искривляются злобной усмешкой. Сопроводившему её Турбо становится не по себе: кажется, что сейчас в воздухе запахнет палёным.       В несколько шагов, Диана преодолевает расстояние и оказывается около неплотно закрытой двери, из-за которой и открывалась картина на дешёвую порнушку; распахивает её, заставляя всех универсамовских сжаться в ожидании бури — никто не смеет отвлекать старшего от его баб, тем более, когда в организме плещется еще и несколько бутылок «Беленькой». Пока девушка настоятельно уверяет саму себя, что это всего лишь попытка защитить честь матери, которой этот кобель некастрированный рискнул пренебречь, — и плевать, что они, в общем-то, даже не знакомы ещё, в её мире они уже пятнадцать лет душа в душу живут и готовятся её братца или сестру воспитывать, — Костылёв позволяет себе несколько раз хохотнуть. На самом же деле, истина скрывается в невозможности самостоятельно контролировать собственные эмоции — а, между прочим, она сейчас бедняжке телесные повреждения средней тяжести нанесла.       Универсамовская качалка наполняется звонким визгом, от которого у Валеры закладывает уши. Во что превращается Универсам — в территорию бабских разборок? Диана хладнокровно хватается за растрёпанные космы незнакомой ей девицы у самого их основания, стаскивает тяжеленую тушу — всё-таки, Людмилы — на грязный заплёванный пол и хорошенько встряхивает. Откуда у щупленькой девчонки столько силищи? Особо не обращая внимания на слабенькие попытки жертвы отбиться от умалишённого палача, Диана тащит её, будто половую тряпку, подальше от тренерской, пока Никита расслабленно тянется за пачкой «Полёта» и щёлкает девичьей зажигалкой.       Представление — огонь.       Интересно, как долго скорлупа будет об увиденном судачить?       Размалёванная швыряет его предполагаемую на этот вечер спутницу прямиком под ноги пацанам, сбившимся в кучку. Что-то шипит в её заплаканное лицо, вытирая яркие пятна крови, сочащиеся из треснутой кожи головы, о яркую кофточку бедняжки и, как ни в чем не бывало, поворачивается к Костылёву, заинтересованному всем происходящим. Туркин облегчённо выдыхает: старшего, скорее, забавляет поведение сестры, нежели он им недоволен или оскорблён — хотя, казалось бы, именно его матрёшку сейчас, как последнюю блядь, прилюдно оттаскали за космы.       Внезапный прилив храбрости, — или тупости, с какой стороны посмотреть — придал уверенности. Диана переступает порог, обтоптанный десятками пацанов, тут же плотно закрывая за собой дверь, чем вызывает ещё один глухой смешок. Никита ощущает себя, по меньшей мере, королём: откидывается на мягкие подушки, широко разводя колени; издаёт несколько звуков неизвестного происхождения, потягиваясь и разминая затёкшую поясницу; и прикрывает глаза, плавая в водах слабенького опьянения.       — Даже спрашивать не хочу, как ты с хаты съебалась. — мужская ладонь хлопает по дивану, выбивая приличное количество пыли и требуя сесть рядом. — Но интересно, чем тебе бедная девчонка не угодила? Больше скажу, вы с ней даже похожи. — Диана ощущает, как с каждой минутой возрастает желание хорошенько съездить мужчине по роже. Может, протрезвеет, скотина. — Обе не умеете держать рот закрытым.       Если до этого Суворова хотела рассказать о внезапной встрече с отцом и небольшом, буквально за секунду зародившемся, конфликте, и о делишках, что проворачивают за спиной авторитета универсамовские, то сейчас это желание испарилось. Пусть сам ебётся, как ему хочется. В конце концов, кто она такая, чтобы вмешиваться в дела, которые её не касаются, да и ход истории менять опасно, вдруг пресловутый эффект бабочки сработает?       Всё это уже было и привело к привычному Диане будущему — ей стоит просто наблюдать за всем происходящим.       — От тебя понабралась.       — Чего хотела-то? — девушка всё-таки присаживается на самый краешек засаленного дивана. Страшно подумать, что на нём происходило и сколько женских тел оно повидало.       — Дискотека. — напоминает, а Кащей недовольно морщится: пообещал на свою голову. Как бы ни хотелось отправить размалёванную на растерзания десяткам пацанов разных группировок, этого не стоит делать, вляпается ещё, а ему потом нож в пропитую печень всадят.       — Ну, на трезвую голову я эти блядки терпеть не собираюсь. — Никита тянется за полупустой бутылкой водки и тут же разливает на два стакана. — И тебе не советую. Та ещё параша между малолетками скакать. — протягивает гранённую посудину задумавшейся девчонке и кривит губы в усмешке, когда она всё-таки принимает ядрёную спиртягу. — Раз уж ты лишила меня спутницы на сегодняшний вечер, придётся отдуваться.       Голубые глаза испуганно уставляются в зелёные — в них черти пляшут, право слово. Авторитет кивает в сторону стакана, сжимаемого тонкими пальчиками, и выжидающе вскидывает подбородок. Терпеливо ждёт, когда пухлые губы коснутся кромки и обожгутся о содержимое, только после этого позволяет себе одним движением закинуть в себя новую порцию алкоголя. Даже не морщится, сволочь, будто обычная вода по пищеводу прошла. Кащей едва поворачивает голову в сторону двери, жопой ощущая, что кто-то прилип ушами к щелям и усиленно пытается стать немым свидетелем их диалога. В последнее время, слишком уж часто вокруг старшего крутятся его же пацаны, а это не может не напрягать. То ли среди них крыса завелась, то ли он сам стареет и во всех врагов видит.       Так и быть, мужчина развлечёт девушку и выполнит данное обещание.       — Я смотрю, ты нашла общий язык с Турбо. — пальцы пробегаются по воротнику ватника, явно намекая на двойственность сказанных слов. — Похвально. Давай баш на баш, Диана: ты помогаешь мне, а я тебе. — а вот это уже русоволосой совершенно не нравится. — Ты — девочка умная. — подушечка указательного пальца касается выступающей скулы. — Бойкая, чего греха таить, симпатичная.       Зубы стискиваются от ощущения, как лёгкое прикосновение продолжает свою дорогу по коже за ухо, а потом на шею. Мужской голос опустился до томного бархатного шёпота, который раньше Суворова уже слышала — именно таким голосом Никита у Натальи прощения вымаливал, когда его косяк был настолько крупным, что одними цветами и походом в любимый ресторан жены уже не отделаешься. Кровь резко прилила к щекам — предательская краснота проступила неаккуратными пятнами, разве что слепой не заметил бы. А Костылёва слепым назвать вот уж никак нельзя. Мужчина выпускает локон, заправленный за ухо, тут же накручивая его на фалангу и слегка подтягивая на себя, чтобы развернуть девчонку к нему лицом.       Ох, мать родная.       — Вечером ты услужливо играешь роль торшера подле меня, пока я решаю важные дела. — «К слову, навороченные твоим же кровным однофамильцем за столь непродолжительный срок после дембеля», — А ночью я веду тебя знакомиться с папочкой.       Внезапно девушка поддается вперёд, практически сталкиваясь с ним нос к носу. Щурится, вглядываясь в чуть расширившийся зрачок зелёных глаз. Двойственность ситуации только сильнее распаляет недовольство — она не кукла, а он не кукловод! Забывается тот факт, что мужчина, к слову, на двадцать с лишним лет старше, и связывают их практически родственные отношения: перед Дианой — Кащей, а не Никита.       — А хуй тебе за воротник не положить? — авторитет мимолётно теряет маску отчужденности, удивлённый таким порывом и, уж тем более, тоном, которым размалёванная продолжает с ним разговаривать.       Тяжёлая рука смещается на тонкую шейку, с силой сдавливая, а Диана даже виду не подаёт, что с каждой секундой становится всё меньше доступа к кислороду. Ещё немного — и он просто свернёт ей голову, избавив себя от удручающего общества Суворовой. Распахнутые глазки начинают слезиться, а губы приоткрываются в попытке захватить больше кислорода.       — Я предупреждал, Диана. Ещё хоть одно неосторожное слово — и я общипаю твои крылышки.       В широкое запястье врезаются острые ноготки, но Кащей только сильнее сдавливает пальцы, оставляя после них яркие красные полосы, что завтра нальются синюшным цветом и непривлекательной припухлостью. По телу растекается волна удовлетворения, когда девчонка начинает дёргаться в его руках в попытке хоть немного отодвинуться, а личико с каждой секундой бледнеет. Надоело терпеть бабские выходки, любой другой Костылёв уже давно бы указал место, хорошенько отъебав где-нибудь в подворотне и бросив под ноги своим припевалам. Поступил бы точно так же, как и Диана сегодня с очередной куклой, что захотела погреться в объятиях бандита. Сказалось ли его воспитание на характере Суворовой, в чьём теле и без того хлещется взрывная кровь? Не от него ли девчонка нахваталась всех этих фразочек и повадок?       — Повторяю в последний раз. — хрипы, вырывающиеся из горла, сладко ласкают слух, а умоляющий взор тешит самолюбие. — Не забывайся!       Воздух внезапно попадает в лёгкие — душная каморка наполняется сдавленным кашлем и слабыми попытками отдышаться. Она лишний раз убеждается, что мужчина более чем ужасный человек и, будь её воля, прямо сейчас она бы упекла его за решётку, использовав всевозможные познания в области местного права. Лишь бы мать никогда с ним не связалась.       Никита опять протягивает ей стакан, на два пальца наполненный водкой, и ничего другого не приходится, кроме как прочистить горло именно ею. Она запомнит сегодняшний день и обязательно припомнит Кащею эту выходку. Месть — блюдо, которое принято подавать холодным. И Суворовой ничего не стоит дождаться, когда мужская бдительность сомкнёт глаза, и девушка обязательно отыграется.       — Тебе надо малеваться? — глупость спрашивает: конечно, надо. Девка ведь она, в конце концов, тем более, как пить дать, захочет покрасоваться перед Туркиным. Слишком уж частое нахождение супера вблизи девчонки мужчине на руку — не будет под ногами мешаться и раздражать авторитета вечным несогласием по тому или иному вопросу. Тоже мне, вырастил индивидов на свою голову. — Зачем ты в итоге пришла?       — Шестёрки твои заставили. — мужчина то ли смешок издал, то ли хмыкнул. — А вообще мне кое-что нужно.       Ещё бы.       — Мне нужны кое-какие… лекарства. От бессонницы и головной боли.       — Так сходи и купи, или тебе денег дать? — если бы всё было так просто. В современном мире любой препарат, вызывающий привыкание, отписывается исключительно по рецепту, а в Союзе, помимо того, что за любыми таблетками, содержащими самый лёгкий наркотик, вёлся строгий учёт — ко всему прочему, их ещё и могло попросту не быть.       — Они не совсем разрешённые. — Костылёв хмурится, но продолжает внимательно слушать. — Мне нужен Первитин.       Мужчина давится сухим воздухом и слегка встряхивается. Он ожидал чего угодно, но не далеко не этого: поймай кто универсамовского старшего на улице с карманами, набитыми булькающими стеклянными бутылочками, — тут же скрутят и упекут за распространение. А барыг даже на зоне не жалуют, несмотря на то, что подобные посылки приходят чаще, чем сахар или сигареты. Да и не похожа Диана на прожжённую наркоманку, — уж кому-кому, а Кащею с первого взгляда дано себе подобных распознать, — слишком… живая. Голубые глазищи умоляюще смотрят на него, но мужчине, правда, нужно подумать. Не хватало ещё ему дома, помимо собственных нычек, иметь впридачу Дианины: он, так-то, усиленно пытается завязать с пагубной привычкой, а не провоцировать себя лишний раз.       — А ты знаешь, что…       — Знаю. Это не наркотик, это антидепрессант. Обыкновенное лекарство, которое облегчает жизнь в малых дозах. — вот теперь ему и правда видно, насколько сильно Суворову начинает потряхивать. — Без него у меня могут быть панические атаки, вплоть до эпилептических припадков.       Тяжёлый выдох и такой же долгий взгляд, направленный в стену. Вся эта дрянь — всего лишь плацебо, дарующая мимолётное ощущение лёгкости, но не решающее проблему. Сознание просто привыкает отключаться по волшебному щелчку пальцев, а потом наступает момент, когда организм уже не может без него справляться. Никита уже семь лет пытается оборвать ниточку, прочно связавшую его с постепенным самоубиением, а всё никак не получается. И вот, перед ним — Диана, мучающаяся от той же самой параши; с точно такими же, мать его, руками, трясущимися от нервного напряжения, и безумными глазами, выглядывающими на него из-под прядки волос, выбившейся из причёски.       Сам Бог послал их друг другу.       Тьфу, блять.       Девчонка обвела его вокруг пальца со своими рассказами о путешествии во времени, её слова — одна сплошная фантазия задурманенного мозга. Как он вообще допустил мысль о том, что всё это может быть правдой?! Размалёванной нужна доза, и кто-то, по всей видимости, направил её к универсамовскому. Почему его кудрявая голова дошла до истины только сейчас, одурманенная несколькими бутылками водки? Вряд ли та дурь, которую кудрявая девчонка просит его достать, сможет довести сознание до такого состояния, уж ему ли не знать об этом. Мужчину прямо-таки разрывают на две части сомнения: с одной стороны, Диана и чуйка, выработанная годами, которая ещё ни разу в жизни не давала осечек, — даже сейчас она молчала, не сигнализируя о том, что его пытаются обмануть; а с другой… ну, не бывает же так.       Размалёванная позволяет мужским пальцам обхватить запястье и довольно резким движением оголить худенькое предплечье.       Чисто.       Хотела было возмутиться, когда также неожиданно Никита задрал одну из штанин, пробегая глазами по аккуратной щиколотке. Может, рассказать наркоману со стажем, что дурь можно не только внутривенно вводить, а, к примеру, ещё и вдыхать? Или в Союзе подобные нововведения не настолько распространены? Кащею хватает такта не раздевать её догола — ограничивается уже увиденным, закономерно рассудив, что, раз уж на самых «популярных» местах улик не обнаружено, то и дальше особо нет смысла искать. Да и, поведение Дианы выдало бы её с потрохами.       Невольно слезливая пелена заволакивает девичий взгляд, — этого ему ещё не хватало, — а зубы прикусывают нижнюю губу с такой силой, что свежие капельки крови уже показываются из неглубоких ранок. Кому вот, кроме Кащея, считающего себя, по меньшей мере, моральным уродом, есть дело до этой полоумной?       — Ладно, размалёванная, не распускай сопли. — громкий шмыг веселит. — Достанем твои витаминки, но за тобой должок.       С губ срывается выдох, полный неприкрытого облегчения, даже плечи расслабляются и опускаются. Мужчина опять берётся за бутылку, одним отточенным движением разливая на два стакана. Даже не проливает мимо, паскуда, будто всю жизнь только этим и занимался. Суворовой абсолютно не улыбается идти куда-то с ужратым вусмерть мужчиной, но кто она такая, чтобы останавливать целого авторитета от весьма полюбившегося ему занятия? Тем более, если прямо сейчас девушке предлагают ещё и разделить сей увлекательный процесс.       — Спасибо.       Никита салютует пришибленной девчонке стаканом, тут же заливая в пасть ядрёную спиртягу. Абсолютно непривлекательно выглядит его сморщенная небритая рожа — в своём времени Диана, скорее, отправилась бы на тот свет, чем пошла бы куда-то под руку с подобным экземпляром. Сам отчим спустил бы незадачливого кавалера с лестницы, ещё и пинка для скорости поддал бы. Но вот, именно в этот момент, девушка спокойно сидит на одном диване с алкоголиком и, ко всему прочему, гасится вместе с ним, прекрасно осознавая, кем этот человек будет приходиться ей в будущем.       Романтика, блять.       Вряд ли сейчас Суворова осилит дойти до дома и достойно накраситься, а не размалевать себе всё лицо кривыми линиями и, вместо румян, напудрить щёки синими тенями. Хотя так она совершенно точно не будет отличаться от местных шалашовок, по типу той, которая извивалась на коленках у старшего. Рассудок мутнеет от духоты и выпивки, что незамедлительно вдарила по слабенькому организму, да ещё и с такой силой, что единственное, на что сейчас способно её вялое тело — растечься лужицей на грязных вонючих подушках.       — Значит, что мы имеем на сегодняшний день…       Мужчина легонько щипает Суворову за ногу, а то русоволосая уже норовит клюнуть себя носом в грудь. Уснёт размалёванная — и всё самое интересное пропустит, сегодня ведь весь район в Доме культуры соберётся, пьянка приличной выйдет. Голубые глаза тут же осуждающе закатываются, вызывая усмешку, — а за дверью тихо становится, универсамовские постепенно стекаются из качалки на дискотеку, предварительно освободив помещение, — первый тычок пяткой прилетает как раз промеж лопаток, а вот второй Кащей уже перехватывает, недовольно стискивая пальцами лодыжку.       — Помимо того, что ты наглая и оборзевшая девчонка, — женская ножка дёргается ещё раз, предпринимая попытку вырваться и ещё разочек врезаться в широкую фигуру, только на этот раз в районе головы и, желательно, сразу в нос. — Ты ещё и плотно сидишь на слабенькой черняшке. С каждым днём, узнаю тебя всё больше и больше.       «Узнаю тебя всё больше и больше» — кривляется и передразнивает, продолжая бороться за свободу своих конечностей. Кащею, откровенно говоря, начинает надоедать вся эта свистопляска, но внутри просыпается маленький ребёнок, требующий устроить бой перьевыми подушками, да такой, чтобы перья в разные стороны летели, забивались в нос и, лишая возможности дышать, щекотали слизистые глаз. Диана растягивается предвкушающей улыбкой, правильно расшифровав эту заминку.       Авторитет готов поклясться, что на мгновение он ослеп от искр, полетевших из глаз, и оглох от звона, возникшего в ушах. Но не успел Костылёв опомниться и поддаться вперёд, чтобы прижать обратно к дивану девчонку, заскочившую на спинку, как крепким ударом локтя поддых выбивают воздух из лёгких. Диана секундно замирает, сверху вниз рассматривая скрюченный закашлявшийся силуэт и, как вишенку на торте, хватает с подлокотника позабытую пустую бутылку, замахиваясь.       Кудрявый затылок встречается со стеклянной поверхностью и тело летит назад, выбивая приличное облако пыли.       — Ты убит. — горлышко бутылки наставляется на него, словно дуло пистолета.       С громким визгом и под матерные ругательства, Суворова летит вниз, приземляясь аккурат сверху на распластавшегося Никиту, больно ударяясь лбом о мужской подбородок. Надо было всё-таки приложить его, а не видимость создать — хоть бы с шишкой помучался.       — Не сомневаюсь. — прямо над ухом раздаётся слегка осипший голос.       От мягкого шерстяного свитера пахнет горьковатым тяжёлым одеколоном, — её опять отбрасывает лет на пятнадцать назад, когда, после очередной поездки от бабушки, вымотанная пятилетняя Диана уснула на задних сидениях настолько крепко, что даже не почувствовала, как отчим вытащил лёгонькое тельце из машины и до десятого этажа нёс на своих руках, пока, сквозь сон, девчушка купалась в шлейфе мужских духов — «Полётом» и едва заметными нотками водки. Для Суворовой это что-то новенькое, в её воспоминаниях от Костылёва за версту пасло уже Винстоном и дорогим коньяком — и это только укрепляет мнение, что это два совершенно разных человека, похожие разве что именами, внешностью и совсем немного — повадками.       Затылком ощущает, как из носа, переломанного десятками драк, вырывается горячее дыхание, заставляющее волосы шевелиться. В прямом смысле, не в переносном. Одним движением Никита вытягивает из слабенькой хватки бутылку и закидывает куда-то в угол, не заботясь о порядке, который здесь ежедневно пытается навести скорлупа; наглым образом опять обхватывает тонкую шейку, заставляя вздёрнуть нос и посмотреть прямо ему в лицо.       — Домой всё-таки надо. — ладонь ощущает, как тяжёлый ком слюны проваливается в горло, моментально вызывая реакцию организма на близость к симпатичной девице. В моменте даже неловко становится, благо, коленка ноги так остаётся согнутой, не позволяя в полной мере ощутить степень его раздражения, от внезапного сорвавшегося свидания. — Не комильфо сестрёнке авторитета ходить как комсомолке.       …Диана недовольно поджимает ярко-накрашенные губки и в презрении щурит глаза, когда становится совершенно невыносимо выдерживать на себе сальные изучающие взгляды. Сильнее вцепляется в мужской локоть, рискуя порвать Костылёву рубашку, и быстрее переставляет ноги, в такт широким Кащеевым шагам. Уже не удивляется, что каждый кивает старшему, отрываясь от своих увлекательных танцев, а некоторые даже руку протягивают в секундном рукопожатии. Девушка уже должна была привыкнуть к изобилию криминальных рож на улицах, но сейчас становилось дурно — со всех сторон абсолютно однотипные движения, растянутые круги, мимо которых невозможно пройти, не толкнув при этом кого-то совершенно случайно. «Ни к кому не подходишь лишний раз, ориентируешься на Зиму с Турбо, или на кого-то из мелких знакомых.» — Легко вот было Кащею ей инструктаж провести и благополучно забыть о пресловутой девичьей памяти.       Она предпочитает не то чтобы не задавать лишних вопросов — вообще молчит, чтобы ненароком не нарваться на проблемы. Цель на вечер — постараться смягчить послевкусие неудачного знакомства с биологическим родителем, при этом не свалиться в припадке от духоты и музыки, долбящей по ушам. Авторитет ведёт её через весь зал, позволяя в полной мере рассмотреть старое убранство клуба.       Высоченные потолки, подпёртые широкими белыми колоннами — их давно перестроили и закрыли стеклянными панелями, спрятав первоначальную красоту. Широкие балконы с высокими перилами заставили вульгарно-красными диванами и столами, между которыми сновали полуголые официантки — сейчас же на них расположились явно другие старшие, наблюдающие за своими пацанами. И в заварушку не попадут, и смогут гораздо быстрее свалить через пожарную лестницу, нежели через толпу дерущихся малолеток.       От каждого шага юбка короткого платья задирается, рискуя обнажить край чулок. Какой убогий придумал эту часть женского гардероба и, тем более, так испохабил её для советских женщин? Достаточно ведь было просто от капроновых колготок отрезать часть и пришить какую-нибудь кружевную подвязку. Эх, со своими знаниями, Диана могла бы обогатиться в Союзе. Может, предложить Никите более легальный способ заработка?       Широкая ладонь ложится на копчик — приходится сдержать порыв сбросить её с себя. Всего лишь попытка уберечь её от возможного падения с достаточно высоких мраморных ступеней, хоть бы ковёр постелили, суки — так и голову можно расшибить. По роже мужчины прекрасно видно, что он чем-то недоволен, но пока не удаётся распознать причину перекосившегося лица; возможно, она кроется где-то там, на первом этаже, облачённая в парадный мундир. Сверкающую кокарду и приметный берет Диана заметила сразу, как только вошла в мерцающий зал, но внимание на нём не заострила — подождёт пару часов.       Компания, к которой ведёт её универсамовский, не многочисленна: низкий темноволосый паренёк, возрастом скорее ближе к Дианиному, чем к Никите; чуть подальше — высокий светловолосый переговаривается с шатеном; и ещё один, тут же заметивший приближение ещё одного члена их круга «особо важных персон». Суворова облегчённо выдыхает, заметив расфуфыренных девок — ну, она хотя бы здесь не одна такая.       — Кащей. — порядком пьяный мужчина, тот, что, собственно, разглядел кудрявую голову, мелькнувшую в темноте клуба, крепко и с хлопком пожимает протянутую руку. — Да ещё и не один, придётся Таньке с Цыганом веселиться.       — О как. — универсамовский покровительственно размещает руку на девичьих плечах, приближаясь вместе с ней к импровизированному застолью, протащенному сюда по исключительной договоренности с директором ДК, да ещё и в обход мусоров, дежурящих целым отделением в одном единственном микрорайоне. — А чё домбытовским у себя не гуляется? Всё к нам прётесь и прётесь, бабок местных пугаете.       Диана не испытывает особого интереса к диалогу, но чуть было не давится терпким воздухом, когда светловолосый мужчина оборачивается.       — Ка-щей. — дядя Вадим, даже с возрастом, не утратил своего особого шарма. В отличии от остальных присутствующих, только он позволил себе откровенно нарядиться в идеально отглаженные брюки и светлую рубашку, гладко выбритый и зачесанный, только галстука не хватает — и смело можно на обложку какого-нибудь журнала. — В следующий раз, когда твои спиногрызы решат пожрать на халяву, выставлю счёт без дружеских подгонов.       Девушке только и остаётся, что хлопать глазами, сбрасывая с ресниц комки туши. Сколько ещё знакомых лиц ей попадётся на пути, постоянно напоминая, в какой именно заднице она оказалась? Правильный и законопослушный, Желтухин отвечает на крепкое рукопожатие Костылёва, жестом приглашая разместиться возле импровизированного застолья вместе с девкой, смутно кого-то напоминающей ему. Да, а почему кого-то — достаточно взглянуть на мужчину и девушку под вспышками софитов, и на лицо видно родственную схожесть: крупноватые носы, светлые глаза, овал лица, и даже волосы после улицы растрёпаны одинаково. В свою очередь, девчонка и его рассматривает, не скрываясь особо. Вадим дарит ей свою самую искреннюю улыбку из того изобилия фальшивых, что есть в арсенале домбытовского, а Диана тут же ощущает, как нервное напряжение пробежалось по Никитиному локтю, в который она незаметно для себя вцепилась.       И он будет убеждать девушку, что ни капли не верит ей?       «Диша, ты же танцевать хотела? Вот иди, потанцуй.» — Кащей открыто насмехается, называя прозвищем, которое использовалось исключительно в семейном кругу и, в своё время, было придумано именно Вадимом. Затащил её по этой смертоносной лестнице для того, чтобы отправить обратно вниз — ну, вот не падла ли?! Если рассудить по-хорошему, девушка могла бы остаться в компании разрисованных матрёшек, сделать вид, что ей крайне интересно слушать о том, кто с кем начал гонять и кто на этот раз кого из старших будет ублажать, даже интеллект бы припрятала, но за неё уже всё решили.       Авторитет сказал ориентироваться на Вахита с Валерой? Легко сказать — их ебальники хер разглядишь среди толпы верещащих малолеток. Вообще, Зималетдинов обещал на сегодняшний вечер стать ей спутником, это ему нужно девушку разыскивать, никак не наоборот. Диана старательно огибает дрыгающиеся тела, но всё равно, раз от разу, цепляет кого-то локтями и натыкается на недовольные комментарии в адрес своей нерасторопности. Девушка всегда со скепсисом относилась к рассказам матери о невероятной атмосфере, которая сопровождала практически еженедельные дискотеки — ну, вот не верилось, что какие-то там совковые вечеринки, с минимальным количеством алкоголя, — хотя, если её не подвело зрение, компания, сныкавшаяся за колоннами, то и дело прикладывалась к алюминиевой фляжке, — могли производить неизгладимое впечатление на молодых людей.       Жизнь в Союзе в принципе же должна быть лишена красок — особенно, вначале тяжёлых девяностых, но картинка, предстающая перед ней, абсолютно противоположна сложившемуся мнению.       Музыка бьёт по ушам и, к своему ужасу, Диана знает каждую сменяющуюся песню — в основном, конечно, из колонок били голоса набирающего популярность «Миража», изредка прерываясь на узнаваемый тембр Цоя, и какие-то англоязычные медляки. Оставив попытку пробиться чуть ближе к сцене, Суворова недовольно опускается на лавочки у самой стенки, бездумно бегая глазами по изобилию лиц и человеческих спин. Будь рядом с ней такая же безбашенная кузина, Диана вряд ли бы сидела и думала, чем себя занять в разгар всеобщего веселья. Кислая мина, застывшая на лице, привлекает чересчур обильное внимание, то и дело кто-то на неё оборачивается: парни — с заинтересованностью, а вот их пассии — с явным неодобрением.       Максимально глупо было рассчитывать, что Кащей её сюда привёл развлекаться, да и не могла бы она в полной мере расслабиться в окружении представителей бандитской наружности; спасибо, что хоть на поводок не посадил подле себя.       С левой стороны раздались оглушительные вопли и Суворова невольно вздрогнула, устремив взгляд к источнику шума. А вот и универсамовские собственной персоной. Расположились прямо за огромным кругом какой-то другой группировки, название которой девушка предпочла скоропостижно выкинуть из головы. Марат, мелькнувший между плотно прижатыми друг к другу пацанами, только удостоверил догадку и тут же прилип к какой-то девчонке, слегка пихая несчастную плечом.       Время идёт, а Марат Кириллович не меняется: как был дамским угодником, так и остался.       Сколько будут продолжаться пляски, ей неизвестно, а сидеть несколько часов — только заставлять задницу принимать форму лавочки, поэтому Суворова и решает протащить свою тушу к единственным знакомым в этом странном мире прошлого.       — Не помешаю?       Лысая голова спешно оборачивается. Диана, конечно, предполагала, что правильно нанесённый макияж способен изменить девушку до неузнаваемости, но она, вроде бы, только пудрой по щекам мазнула и тушью ресницы подкрасила, а Зималетдинов прям дар речи потерял.       — Я думал, ты с Кащеем сегодня, — взгляд невольно находит на балконе кудрявого, уже пребывающего в компании очередной марамойки.       — Ему не до меня, — едва она заняла место, освободившееся рядом с парнем, по всему телу пробежал озноб и захотелось почесаться.       «Пацаны, настоятельно любим и жалуем.» — Вряд ли была необходимость представлять девушку. Большинство уже видели её во всей красе сегодня в качалке. — «Диана.» Ну, теперь все ещё и имя её знают. Однако, странно, что рядом с Чипом отсутствует Дейл, проще говоря, Туркина она не видела, — и ещё век бы не видеть, — с того самого момента, когда они с Никитой в каморке их вонючего спортзала закрылись.       Фу, даже звучит противно.       Вот теперь, в компании более чем знакомых личностей, Суворова позволяет себе расслабиться. Её мало интересует долгий и продолжительный взгляд Марата, пытающегося сопоставить образ замеченной им ранее пигалицы с сестрой своего старшего, и понять, насколько сильно он облажался с ворованной шапкой. Если ему до сих пор не прилетело, значит, девушка смолчала об увиденном, либо же просто не придала этому значения.       Изобилие людей, да ещё и собранных в огромные растянутые круги, так или иначе, подразумевает близкий контакт с чьими-нибудь локтями или ногами; душноту, и купание в солоноватом запахе пота. Слишком яро сказывается отсутствие у молодых людей мало-мальски приличного парфюма, который могут себе позволить исключительно более взрослые представители — оттого девичий носик периодически недовольно морщится. Хотя, возможно, причина заключается в том, что ровно напротив неё, возле колонны, расположились оба брата Суворовых, весело отплясывающих и смеющихся. Марат смотрит на Владимира распахнутыми щенячьими глазами, словно на какое-то божество, и отсюда появляются только большие вопросы: «Почему прославленный в республике адвокат не нашел путей вытребовать брату условно-досрочное?» Пятнашку Адидас ведь отмотал, имея примерное поведение, можно было бы справку какую нарисовать, да по состоянию здоровья вытащить его.       Нацепленные на китель, медали переливаются всеми цветами радуги, кажется, даже удалось разглядеть начищенную до блеска надпись «За отвагу» — ещё ведь один повод. Герой войны, как-никак. Почти дипломированному юристу в блокнотик бы всё записывать, да нет никакой вероятности, что её обратно с бумажкой выкинет — придётся запоминать. Жар приливает к щекам и планомерно распространяется по всему телу, становится чересчур тепло в этом обтягивающем синтетическом платьишке, не спасают даже слабенькие порывы сквозняка, разбивающиеся о взмокшие спины. На улице морозный февраль, а в Доме культуры, видимо, слишком хорошие батареи.       Очередной медляк вызывает одобрительные возгласы со всех сторон. Немногочисленные парочки тут же намертво прилипают друг к другу, переплетаясь конечностями, будто лианами. Спину припекает чужим взглядом — даже догадки строить не нужно, кому именно, из стоящих на втором этаже, он может принадлежать. На мгновение становится приятно — что бы там Костылёв ни говорил, и ни делал, а всё равно не позволяет девице испариться из поля зрения более чем на две минуты.       — Мне кажется, мы не с того знакомство начали, — мужской сипловатый голос раздаётся прямо над ухом, заставляя подпрыгнуть от неожиданности. Отец ведь в мотострелковых служил, а подкрадывается, словно заправский разведчик. Хитрый прищур карих глаз гипнотизирует, если до этого он привел Диану в бешенство, то сейчас заставляет язык прилипнуть к нёбу и, не веря, смотреть на возникшего перед ней мужчину. Право слово, будто сошёл с той самой фотографии, приколотой к обоям в её комнате. — Попробуем заново? Владимир, можно просто «Вова».       — Диана, — маленькая ладошка вкладывается в протянутую и тут же оказывается несильно сжата. Абсолютно невинный жест, но дающий согласие, под удивлённым взглядом Зималетдинова, — которому, к слову, один медляк, но был обещан — потянуть тонкую фигуру чуть ближе к танцполу.       Правую лопатку накрывает крепкая рука, пока вторая всё ещё удерживает женскую. Ничего не остаётся, кроме как поддаться плавным покачиваниям и невольно расслабиться, чтобы уж совсем бревно не напоминать. Расстояние между ними похоже на пропасть, особенно, если сравнивать его с другими танцующими, но Суворовой оно продолжает казаться недостаточным. Вряд ли Адидас понимает истинную причину такого физического отстранения, но и его мнения достаточно — девка просто не хочет попасть в двусмысленную ситуацию. Всё, что сейчас витает в воздухе, не иначе как неловкостью — не назовёшь, только испытывает его одна русоволосая.       — И всё-таки, почему Никита скрывал от лучшего друга такую красивую сестрёнку?       Уголок левой брови слабенько дёргается, а слух слишком сильно режет озвученный статус этих двоих. Исходя из поведения Кащея, она бы их и товарищами-то с большой натяжкой назвала, а тут целые друзья. Разве друзья имеют друг от друга какие-либо секреты? С Костылёвым всё понятно — их родство придумано и писано на коленке буквально несколько дней назад, а вот Вова из Афганистана вернулся и тут же втайне какие-то делишки мутит. Тоже, кстати, более чем противозаконные. На серию грабежей их геройства с лихвой потянут.       — Вот у него и спрашивай, я-то откуда знаю? — ухмылка теряется в густых усах, а ощущение, будто что-то не так, не покидает. Вот он перед ней, сам Владимир Суворов собственной персоной: живой, здоровый, могущий ответить на все её вопросы, но только вот загвоздка — всё, о чём она хочет его спросить, напрямую связано с будущим, а, значит, с раскрытием личности или обвинением в умалишённости. Со вторым таким идиотом, как Кащей, ей может не повести.       Не клеится у дочери разговор с биологическим отцом.       Только и остаётся, что раскачиваться из стороны в сторону под звуки мелодии, льющейся из колонок. Нужно было заранее продумать темы для беседы, а не понадеяться на то, что слова сами собой найдутся — не нашлись. В принципе, она не ощущает никаких эмоций по отношению к нему: ни теплоты, ни тяги, одну только пустоту. Одна рожа Туркина больше всплеска вызывает.       Только при очередном развороте, русоволосая наконец-то замечает Валеру, точно также танцующего, у самого края зала, с какой-то блондинкой. Только вот, универсамовский выглядит не то чтобы довольным, скорее — обречённым слушать бабские бредни, сладко нашёптываемые ему на ухо. Выглядит мерзко, как на Дианин скромный вкус. Особенно, попытки барышни заставить мужские руки спуститься ниже по талии.       Надо спасать мальчишку. Он ей самой нужен, целый и невредимый, и, желательно, заинтересованный исключительно в Суворовой. Раз уж девушка не может в открытую воздействовать на Адидаса, это необходимо сделать через его ближайшее окружение. Жаль, сейчас нет возможности посоветоваться с Тимуром — уж кто-кто, а он умеет плести подковёрные интриги не хуже писательниц дешёвых женских романов.       — Не вовремя я влез со своим знакомством, да? — девушка отрывается от любования занимательной картиной и понимает, что всё это время Адидас наглым образом смотрел в ту же сторону. — Что в прошлый раз, что в этот.       Неприятность, но не критичная.       Кожа щёк покрывается лёгким румянцем — остаётся только благодарить привычку, выработавшуюся ещё в школьные времена, а Адидас весело хмыкает. Вот все бабы одинаковые, на самом деле: московская принцесса уже своим героем заинтересовалась, вовремя подсуетился, ничего не скажешь. Тем проще для Турбо его маленькую просьбу исполнять. Вове, определённо, есть чем порадовать Валеру, даже если это возможность интрижки с Кащеевой сестрицей.       Какая, к черту, разница, с кем лобызаться в темных переулках?!       …Через час активного дёрганья, изредка прерывающегося на плаксивые мелодии, одну из которых Диана провела в компании лысого группировщика, — и, безо всякого преувеличения, считала это лучшим моментом вечера, разбавленным искренним смехом и потоком шуток, вперемешку с комплиментами, которыми Вахит тешил самолюбие, — а остальные просто подпирала стенку. Несколько раз пересекалась глазами с Костылёвым, салютующим ей рюмкой, — хотелось бы надеяться, что до дома его ноги не донесут, и авторитет уснёт в одном из сугробов, — на этом краски вечера заканчивались.       Сколько ещё будет продолжаться сие мероприятие — одному диджею известно, оттого скука уже не просто сопровождала каждое движение, она уже прочно уселась на загривок и громко подвывала. Адидас не проявлял к девчонке никакого интереса, Вахит миссию по развлечению москвички выполнил, Туркин был занят своей блондиночкой, что противным голосом хохотала с подружками, а остальным уже не было особого интереса изучать новое лицо среди универсамовских матрёшек. Зато крайне внимательная Диана выяснила, что подружку дяди Марата, — «Марата!» как бы не проговориться случайно, — зовут Айгуль; что завтра универсамовские всем скопом планируют заявиться к матери какого-то там Пальто и преподнести в дар сворованную шапку; и что парень, с ярко-красной повязкой на правой руке, активно подкатывает яйца к наблюдающей за подростками лейтенантше.       Абсолютно ненужная информация.       Суворова замечает дёрганое движение со стороны круга Универсама. Пацанёнок отделяется от общего числа товарищей и целенаправленно движется в сторону другого чуть более многочисленного круга — а вот это уже странно. Кащей, да и Зима, только сегодня, раз двадцать предостерегли её, что нельзя вот так просто к соседям на нейтральной территории цепляться. Но паренёк слишком активно перебирал ногами, и кулак его сжат был непросто так.       Да ну, нет.       Дыхание невольно спирает. Девушка даже не успевает окликнуть кого-то из более старших, чтобы остановили молодого самоубийцу, — его ногами так отпинают, что даже мать родная не опознает! Одновременно все девки, что тусились в той самой стороне, где сцепились два группировщика, завизжали, а сама Суворова отшатнулась в сторону. Буквально за секунду, танцпол превратился в настоящий боксёрский ринг: пацаны выхватывали друг друга сумбурно и абсолютно в случайном порядке, не заботясь даже об изобилии дам в помещении. Милицейские свистки тонули в гомоне — что-то маловато смотрящих местное отделение прислало, они явно не справляются с взыгравшими гормонами подростков.       Отступая ближе к стене, чтобы не попасть в эпицентр заварушки, Диана всё равно то и дело получает тычки с разных сторон, — кажется, кто-то уже успел смачно прописать ей с локтя в предплечье, припухлостью не отделаешься, точно синяк будет, — справа, на вымощенных паркетом полах, валяется Вахит, активно огребающий от какого-то бугая, ближе к центру — Адидас оттаскивает младшего брата от того самого круга, куда так храбро до этого ворвался универсамовский, и швыряет к испуганно-сжавшейся девочке; «Диана!» — голос Никиты раздался откуда-то из-за колонн и тут же потерялся в матах и грохоте.       Неужто кто-то решил на целого Кащея позариться?       Русоволосая практически вжимается в первую попавшуюся стену, чтобы её, такую низкорослую и тощенькую, вдруг не затоптали — отлично погуляли, ничего не скажешь. В носу уже щиплет от металлического запаха, а грудную клетку зажимает тисками, выдавливая истеричные слёзы. Ногти оставляют глубокие царапины на нежной коже шеи — единственная попытка отвлечь сознание от невовремя обострившихся ощущений.       Тик.       Так.       Этого ещё не хватало!       Собственные пальцы сдавливают горло, практически полностью лишая возможности нормально дышать. Задрожавшие колени больше не могут удерживать тело — ослабленное ещё и несколькими часами активных танцев, оно сползает, усаживаясь на пятую точку, и Диана уже давится потоком слёз, беспрестанно катящихся по щекам.       Тик-так.       Скулёж срывается с губ ровно в тот момент, когда стены приходят в движение. Рот наполняется слюной, а предвещающие рвотные позывы сдерживает только плотно прижатая ладошка. Резко подтягивая под себя ноги, чтобы в порыве не запнулись очередные драчуны, и не переломали конечности уже ей. Благо, мозг, пока ещё, соображает.       — Сука!       Метрах в пяти от неё, двое с шумом валятся на пол — тот, что сверху, от души бьёт кулаком в лицо своему оппоненту. Второй раз, третий, пачкая белую штукатурку мелкими брызгами крови. Несколько длинных глубоких вдохов и становится чуть легче, возвращается возможность сконцентрировать взгляд на дранных кошаках, что визжат в стороне: один тощий и длинный, под тройку стриженный; а вот второй — тёмненький, и, мать его, кучерявый. В темноте особо не разглядишь, а служители закона, судя по всему, не догадались включить свет, но у неё есть целых две версии, кто может так активно получать пиздячек в данный момент.       И в её интересах — не дать ни одному из них истечь кровью.       Дрожащими пальцами, слишком медленно, Диана пытается совладать с молнией на застёжке сапожка, а группировщик уже хрипит, пытаясь отцепить от себя ублюдка, который, по всей видимости, решил его придушить. Собрав в кучу остатки самой себя и заставив подняться на ноги, опираясь на стену, Суворова поудобнее перехватывает тяжёлый сапог и на цыпочках приближается к той малой части дерущихся, что, к счастью, не обращают на неё никакого внимания. Подошва с точностью снайпера попадает по затылку и подводит черту физических девичьих сил — зато мужчина тут же валится на пол.       Всё-таки Турбо.       Супер сплёвывает кровь вперемешку со слюной, но рассеченная губа и разбитый нос прекрасно справляются с повторным заполнением. Голова трещит, обещая ему прописать в заключение врача добротное сотрясение. Как-то он пропустил тот момент, когда один из разъездовских решил пришить его в разгаре массовой драки, а всё из-за Светки, которая решила на струнах Валериной ревности поиграть.       Дожил, сука.       Баба им манипулирует, а он ведётся, рискуя попортить собственную репутацию на улице.       В боку тянет, тупая боль отдает в рёбра, но Валера уже привык к этим ощущениям, лет с тринадцати. Универсамовский жмурится и, прогоняя мелькающих светлячков перед глазами, принимает сидячее положение — драпать надо, пока менты не добрались до этой части зала и не загребли его на десяток суток. Парень уже хотел дать дёру, как на глаза попалась его, не иначе как, спасительница. Естественно, он видел, что москвичка всё-таки заявилась в ДК, даже со старшим Адидасом в обнимку танцевала, но куда вот она делась в разгар драки, отследить не удалось. Откровенно говоря, его это и не интересовало, а оно вон как, всё повернулось.       Выглядит девка хреново: бледная, как поганка; с заплаканными красными глазёнками, периодически сверкающими, когда диско-шар отбрасывает зайчики на лицо; прислонившаяся плечом к колонне и тяжело дышащая. Неприлично высоко задравшаяся юбка, вся в пыли и какой-то грязи, будто ею, вместо тряпки, полы протирали. Шмыгает, не понимая, что в носу хлюпают не сопли, а лопнувшие сосуды. Не дай Бог ей прилетело в запале, Кащей со всех возрастов кожу живьём снимет, а потом обратно чехлом натянет. Решение приходит быстро, в тот же момент, когда Диана начинает опять оседать на пол.       — Дышать. — Турбо подскакивает и тут же подхватывает тельце под подмышками. Тащить девку на руках в таком состоянии — дело опасное, ладно, если ёбнется вместе с ней; а если мусора решат, что он таким образом решил бабу подцепить, а потом снасильничать где-нибудь в укромном уголке? — Не могу.       — Да, понял я. Не тупой. — скорее, на автомате, парень одёргивает подол девичьего платьишка, чтобы уж немного приличия дальнейшим действиям создать, оглядывается, выискивая более безопасный ход к отступлению, но двери уже успели оцепить ОКОДовцы, а милиция вовсю крутила первых попавшихся. Ничего не остаётся, кроме как потащить вялую тушу в сторону кабинетов и классов, где днём школота во всяких кружках занималась.       Пока Туркин активно распахивает окна, решая, через какое из них безопаснее всего спрыгивать, Суворова пытается противостоять активно давящему потолку. Получается так себе, а Валера уже скептично поглядывает на бешено крутящиеся голубые глаза. Тряпка, которой обычно доски протирают, вся окрасилась в красный, напитавшись кровью, хлещущей из глубокой ссадины на мужском лбу, но универсамовский продолжает упорно прижимать её к разбитому лицу, не заботясь о возможности заработать какую-нибудь заразу.       Он всё равно её уже подцепил.       Минут семь назад, когда его женским сапожком защищали.       Диане остаётся только уповать на удачу, что, вторая по счёту, паничка обойдётся, в прямом смысле слова, малыми слезами, без громких истерик и, тем более, припадков. Вялость и слабость тянут за собой желание занять горизонтальное положение и провалиться в спасительный сон, и ведь она практически засыпает, сидя за школьной партой, — прям как в далекие времена её одиннадцатого класса, — но стук по предварительно запертой двери заставляет подскочить. Уже который, сука, раз! А ведь была надежда переждать бурю вдалеке, чтобы потом выйти и со спокойной душой пойти… просто пойти куда-то.       «Открываем!» — За одну секунду, мужское лицо сменило десяток эмоций, начиная от раздражения и заканчивая искренним испугом. Прекрасно ведь понимает, что с таким боевым раскрасом отмазаться не удастся, а наличие потасканной девушки в одном помещении с ним ставит под угрозу его будущее лет на семь-восемь. Русоволосая моментально обводит глазами небольшое помещение — прятать Турбо некуда, только если в окно выбрасывать, второй этаж, падать долго не будет, да и не расшибётся.       Тонкий пальчик прижимается к губам, а Валера закатывает глаза, будто он идиот. Хотя, почему «будто» — он самый настоящий тупоголовый баран. Ещё немного, и служители закона, взбудораженные обширным задержанием, начнут ломать несчастную дверь, исключительно гонимые инстинктами и чуйкой. Маловато приключений выпало на филейную долю Суворовой за последние сутки, пора на ещё одно нарваться: за несколько шагов, москвичка оказывается рядом с ним и уже залазит на подоконник. Похоже, влечёт Кащееву сестрёнку перспектива таки расшибиться головой об асфальт, причём, второй раз за день, а ведь сам рассматривал возможность именно через это окно сбегать. Многозначный немой взгляд встречает упрямое сопротивление и чуть ли не гневное Туркинское восклицание. Благо, до исполнения гениального плана Дианы не доходит — терпение двери заканчивается раньше, открывая вид на уже ранее примеченного очкастого паренька.       Дружина, что ли, у них какая? Все с красными повязками щеголяют, а толку ноль. Мать, вроде, рассказывала об идейных общественных деятелях, мечтающих переловить всех преступников в мире. «Не двигаться!» — Девичья и пацанская брови приподнимаются одновременно. Паренёк совершает свою главную ошибку, за которую придётся расплачиваться несколько дней, пока синяки будут сходить. Диана кивает, а Валера уже хватается за ближайший стул и швыряет в гражданина, уже уверенного в своей победе. Не получилось, не фартануло. Пока дружинник пытается уложить на лопатки предмет советской мебели, универсамовский уже вытаскивает девушку на карниз и дёргает за собой прямо в пушистый сугроб.       …— Чёрт очкастый.       Ещё никогда супер не был так согласен с исчерпывающим высказыванием москвички. Далеко они, конечно, не убежали — с его хромотой и её слабенькой физической подготовкой, но никому нахер не сдастся сейчас прочёсывать весь микрорайон в поиске отличившихся группировщиков. Плотный снежок прижимается к правой брови, тут же начиная неприятно холодить израненную кожу и таять, стекая крупными каплями за воротник.       Будь снег чуть чище, он бы и к губе его приложил, чтобы хоть немного отёк снять и пропорции рожи выровнять, а то нечестно получается — вся правая сторона опухла, будто его целый рой пчёл покусал. Девчонка тоже не лучше: на левой пухлой щеке крупная длинная царапина — видимо, случайно за что-то зацепилась; колготки порвались, когда встретились с настом сугроба; а в остальном она и так не писаной красавицей была.       В смысле, после дискотеки, а не вообще.       Вообще, Диана очень даже…       — Давай посмотрю, — не дожидаясь разрешения, Суворова хватает пацана за подбородок, разворачивая так, чтобы свет фонаря позволил увидеть, насколько всё печально. Интересно, как быстро Туркин подхватит сепсис, прикладывая к открытым ранам всякую бяку? — Жить будешь. Возможно, долго, если тебя не будут так активно метелить. А то в следующий раз я могу и мимо пройти.       Огрызаться и собачиться с наглой девчонкой особого желания нет, поэтому Турбо только отрывисто кивает, соглашаясь. Нужно проводить Царевишну в Кащееву крепость, сдать на поруки злому дракону, если он ещё вменяем, — пятница ведь, да и выпивки у старших, обычно, целые ящики, — а уже потом искать Зималетдинова, потерянного в суматохе. Главное, чтобы товарищ на открытую поножовщину не нарвался, из ментовки-то Вахита уже привычно вытаскивать.       — Валера, — поначалу универсамовский не расслышал тихого шёпота, а вот рывок за рукав свитера очень даже хорошо почувствовал — Валера…       Неосознанно, Диана крепче сжимает его локоть, задерживая ровно в том положении, чтобы была возможность разглядеть то, что она увидела. Язык прилипает к нёбу, а Турбо моментально весь подбирается, готовый уже броситься в сторону небольшой толпы, активно пинающей какое-то небольшое тело, вероятнее всего, являющееся очередным, только пришившимся, подростком. Этих головы четыре, а их — только двое, и то — вряд ли побитого до этого супера со слабой хрупкой девушкой можно посчитать за две здоровые боевые единицы. Девичий пронзительный вопль оглушает, его наверняка слышно в другом квартале, но срабатывает он ровно так, как и нужно — мужики бросаются врассыпную, бросив начатое, а не стремятся устранять случайных свидетелей. Хоть здесь им повезло.       Туркин хотел было швырнуться за ними, но, жертвуя несколькими ногтями, Суворова задерживает взрывоопасного преследователя. Не до этого сейчас, абсолютно. Универсамовский первым подходит к едва дышащему мальцу и, пока девушка набирает номер скорой на таксофоне, вбрасывая в аппарат наспех всунутую Валерой копейку, не выпускает из поля зрения молодого мужчину. Стоит только взглянуть на изувеченное лицо, как ноги тут же подкашиваются, не выдерживая значительного веса, и роняют хозяина на колени, прямо в оттаявшую лужу. Аккуратно, чтобы лишний раз не травмировать и без того бедного паренька, супер размещает светлую голову на бедре, вглядываясь в подрагивающие ресницы.       Живой. Самое главное, что живой.       «Миша.» — Голос срывается на предательский скулёж. Приходится, что есть силы, прикусить щеку изнутри, чтобы скопившаяся в глазах влага не скатилась вниз. Сейчас ведь Диана вернется, не хватало ещё предстать перед ней в не лучшем свете.       «Миш, ты только держись. Слышишь?» — На плечо опускается маленькая ладошка, поддерживающе сжимая шерстяную ткань, пока его руки пачкаются в крови совсем ещё юного товарища.

***

      Старческие ладони предвкушающее потираются друг о друга, пока шальной взгляд пустых глаз следит за двумя силуэтами: один мужской, сгорбленный, удерживающий на своих коленях голову всё ещё живого мальчишки; а второй — женский, кутающийся в кожаную ветровку, снятую с его плеча, успокаивающе поглаживающий паренька по растрёпанным кудрям и постоянно оборачивающийся в сторону остановки, куда уже спешили вызванные медики.       А он ведь говорил, что с умом ко всему подходить нужно.       С умом.