Часть восьмая, в которой Фемида оказывается втянута в чужую игру.

      Туркин, облачённый в белый халат, что на его плечах ассоциировался с тряпкой, пожёванной лошадью, выглядел более чем привлекательно. Ему шло — и Диана могла бы даже озвучить это вслух, потешив мужское самолюбие, однако, заведённое состояние, выражающееся в нервном вышагивании от одной стены больничного коридора к другой, не располагало к комплиментам. То ли он в обход Дианиным доводам всё-таки рассматривал возможность сбежать, то ли действительно переживал за состояние одного из своих подопечных.       Какой сопереживающий беспризорник.       Но и его душевные метания понять можно. Кому захочется перед милицией, от которой несколько часов назад драпал, сломя голову, держать ответ за свою разукрашенную физиономию? Тем более, что малолетний пациент поступил в ещё более ужасающем состоянии. Запросто можно связать абсолютно два разных фактах в одну историю — сама Диана на месте следака именно так бы и поступила, избегая очередного висяка. Всё равно отморозков, что избили этого Мишу, не найдёшь: камер нет, свидетелей, по сути, тоже — в ночной темноте никто их лиц не увидел, а Валера крайне вовремя оказался рядом, в общем — одно сплошное блядство.       Суворова приблизительно понимает, что конкретно будут втирать универсамовскому, оттого погрязает в мыслях, как жопу этого идиота оставить на свободе хотя бы на пару дней, до следующего залёта. Исключительно потому, что она сегодня добрая и нет желания самой провести ночь в участке, с огромной кучей обозлённых группировщиков, арестованных после драки в Доме культуры.       — Не мельтеши. — Турбо, назвавшийся старшим братом бедного пацанёнка, — удивительно, как симпатичная дежурная медсестричка поверила его криминальной роже, колдовство какое-то, не иначе — в очередной раз возвращается с поста, не получив никакого ответа о состоянии оперируемого Миши. Диана же только сильнее кутается в тонкую ткань халата, поджимая под себя ноги, ведь уже двенадцатый час ночи, итак денёк выдался крайне весёлым. — Лучше сходи, умойся и приведи себя в порядок, больше шансов будет на своих двоих уйти, а не в ментовском бобике.       Но Туркин не успевает даже развернуться в сторону туалетов, как в больницу вваливается человек пять, не меньше, — будто вооружённого убийцу собрались брать, честно, — облачённых в серую милицейскую форму. Девушка не знает: смеяться ей, или в истеричных рыданиях биться — возглавляет группу этих индивидов агрессивно-настроенный Ильдар Юнусович. Неужто бедняге не дали слюни в подушку подавить, а вызвали выполнять свои непосредственные обязанности? Приходится подскочить и, буквально, за шкирку Валеру схватить, чтобы своей чугунной головой окошко в конце коридора не пробил.       Универсамовский принимается активно бегать глазами по возможным путям отступления, когда двое молодых рядовых одновременно поворачиваются в их сторону. Ну, давайте, рискните, Диана, — помимо ста и одного способа, как за украденную шапку не сесть, — отыщет ещё сто и один способ, чтобы стрясти с этих двоих умников приличную моральную компенсацию за причинённый вред. Турбо себе хоть шмоток нормальных купит и бомжа напоминать перестанет.       — Мальчик мёртв? — вот никогда папаша Тимура ей не нравился. Уже целый старший лейтенант, а ведёт себя, как только выпустившаяся девица — хочет услышать, что Миша преставился, и сразу предполагаемого убийцу скрутить. И плевать ему, что Туркин, вместе со скорой, в больницу добровольно приехал, а сама Диана вызывала медиков.       Несправедливость всегда раздражала девушку — может, поэтому она по итогу выбрала профессию, активно борющуюся против неё, только вот понятие об этой самой «несправедливости» у Дианы довольно размытое. Тот, кто больше денег занёс — тот и музыку заказывает, обыкновенная практика среди адвокатов и юристов, на самом деле. Только Марат, имея за плечами не самую приятную практику, сразу предупреждал: защищаешь маньяка и насильника — всегда помни, сколько жертв на его счету. Наверное, именно поэтому гражданские дела привлекали его гораздо больше уголовных, а может быть это было что-то слишком личное, чем дядя не хотел делиться.       Кратко выражаясь, в послужном списке Марат имел одно-единственное дело об изнасиловании несовершеннолетней — и то, на стороне обвинения.       Диана помнила эту историю.       Произошедшее гремело настолько оглушительно, что только глухой не слышал, да и, пока этого ублюдка ловили, приходилось везде передвигаться либо под надзором отчима, либо одного из дядь, либо с Тимуром, каждое утро провожающим девчонку практически до кабинета, а вечером — до квартирной двери. Абсолютно каждый факт этой истории заставлял шевелиться волосы на всех участках тела: двенадцатилетняя школьница, из не самой благополучной семьи, довольно низкого достатка, но не по причине алкашей-родителей — скорее, из-за изобилия братьев и сестёр. Вообще, Суворова, не стесняясь, выступала за принудительную стерилизацию подобных особей — ну, куда тебе семеро спиногрызов, если ты и одного-то обеспечить не можешь, и живёшь вдобавок в малометражной комнате общежития?       Никто ведь и не заметил, что, в один из вечеров, старшая дочь не вернулась домой в назначенное время. Благо, хоть мозгов хватило сразу заявить о пропаже ребёнка — нашли на вторые сутки, в квартире какого-то ублюдка, чей папочка часто мелькал на телеэкранах, занимая довольно высокий пост среди местных чинушей.       Мёртвую.       Общественность возмущалась, бунтовала, открывала сборы, а следствие всё равно затягивалось до невозможного, а с началом судов и ребёнку было понятно, что самый максимум, который получит ублюдок — пара лет в колонии общего режима. Если учесть, что в следственном изоляторе день за два считается, мажор и года за решёткой не проведёт. И вот тогда внезапно Суворов предложил свою помощь, совершенно безвозмездную и бескорыстную, чуть позже к нему присоединилось ещё несколько возмущённых товарищей по цеху — засадили на двадцатку, да ещё и со строгачом.       Потом к Марату и другие с подобным обращались, но юрист только указывал на дверь.       — Да что вы такое говорите?! — дежурная медсестра всплёскивает руками, явно оскорблённая поспешным предположением о смерти поступившего. — Оперируют.       Суворовой совершенно не нравится, каким взглядом Юнусович одарил их честную малочисленную компанию. Ещё больше ей не нравится, что в его руках оказались наручники, а рядовые будто услышали заветное «фас» и двинулись в их сторону. Зато Турбо невольно сделал шаг назад и, загородив широкой спиной девичью фигуру, нахмурил тёмные широкие брови. Говорил же этой дуре: «Не надо в больничку ехать, заметут».       Э, нет.       Ей, несомненно, приятно, что универсамовский проявляет неосознанное рвение защитить её жалкую тушку, но в данной ситуации от Суворовой толку явно побольше будет.       — Товарищ старший лейтенант. — Валера не успевает уследить за быстрым перемещением девчонки, что внезапно оказалась перед ним и даже руки перед собой выставила, преграждая путь яро настроенным милиционерам. — Вы про презумпцию невиновности слышали? Сначала доказывайте, а потом уже задерживайте.       — Туркин, а я тебя предупреждал, уже до избиения малолетних дошёл! — Диана довольно скалится, заметив мелькнувшее на лице мужчины недовольство. Ничего не понимающий, Турбо награждается быстрой улыбкой, брошенной через плечо. — Угомони свою девицу, а то, ишь, начиталась про Шерлока Холмса.       Лишний раз Суворова удостоверяется, что советские служители правопорядка, определённо, накинули на биологического отца несколько нераскрытых преступлений, лишь бы подправить себе статистику, а ему накинуть несколько лет — всё равно же сидеть гражданину. До того, суки, понавешивали, что на пожизненное определили.       — Я никого не бил, я его на улице нашёл. Возле остановки. — недовольный мужской голос раздается прямо над правым ухом, и она внезапно ощущает лопатками насколько близко универсамовский подошёл, практически соприкасаясь грудью с её плечом. — Я, что, идиот? Заняться как будто нечем — я вообще с девушкой был, — на талию ложится тяжесть чужой руки.       Пока русоволосая размышляет, насколько правдиво звучит тараторство Валеры, её чуть крепче прижимают к торсу. Жилистые пальцы слегка сжимают ткань платья, в надежде, что, всё-таки неглупая, девка правильно расценит внезапно обострившуюся тактильность, и опять спизданёт что-нибудь крайне умное, непонятное его мозгу.       — Мы всё равно в больнице: Валера может сдать кровь, а вы сравните её с кровью, впитавшейся в вещи Михаила. Лично я более чем уверена, что вы не найдете сходства, — а вот тут Диана совсем капельку лукавит. Вероятность того, что пара капель всё-таки покинула его разбитые костяшки, велика. Куда ещё, как не в одежду Ералаша, ей впитываться?       Лейтенант раздражённо поджимает губы, а Диана прекрасно понимает, что только что нажила себе первого и настоящего врага в Казани восемьдесят девятого. Вероятнее всего, Юнусович просто не захотел связываться на ночь глядя с чересчур говорливой девушкой: если пострадавший паренёк придёт в себя и подтвердит причастность группировщика к собственному избиению — в личной папке на Туркина сведения о прописке имеются; ну, а если девчонка с пацаном говорят правду — лейтенант отписываться заебётся, почему именно его задержал, и даже не чесался, чтобы отыскать настоящего подозреваемого.       — А на лицо, я так понимаю, упал. — Турбо скалится и довольно кивает. Все они сегодня… упали. С лестницы Дома культуры. Но, как говорится: не пойман — не вор.       И как-то так получается, что один коридор собирает абсолютно две противоположные вселенные: на одной лавочке сидят милиционеры, дожидающиеся окончания операции и хоть каких-то подробностей; на другой — на широком плече прикорнула Суворова, закутавшись сразу в два халата, чтобы не так сквозняком продувало. Не хватало ещё, чтобы кто-то из его дружков припёрся, в поисках Кащеевой сестрёнки. Причём, он уверен, что девчонку будут искать чуть ли не с псами, а вот молодой мужчина никому нахуй не сдался. Едва заметное шевеление — Диана поудобнее укладывается, слегка потираясь щекой о ворс свитера, а с мужских губ срывается тяжёлый выдох. Нужно было проводить москвичку, иначе проще будет вздёрнуться, чем завтра держать ответ перед Кащеем. Не дай Боже, местный участковый всё-таки их задержит и определит в обезьянник — тогда Валеру, ввязавшего Диану в ночные приключения, зверски расчленят и прикопают где-нибудь в лесочке.       От пушистых волос, лезущих ему прямо в лицо, — от этой картины Ильдар криво усмехнулся, но не отвёл цепкого взгляда от милующейся парочки — едва заметно пахнет тонкими девичьими духами: сладкими, с нотками то ли вишни, то ли малины. Универсамовский никак не может разобрать, к какому именно семейству ягод относятся эти нотки, невольно чуть глубже втягивает прохладный воздух и неосознанно съезжает по лавочке чуть ниже, чтобы девчонке было удобнее использовать его плечо в качестве подушки. Она ведь осталась здесь исключительно потому, что переживала за сохранность его пацаньячей шкуры — хотя, для чего ей это? Туркину, без сомнения, приятно, теплота неизвестного происхождения растекается по телу. В моменте грудь сдавливает — можно ли расценить действия Кащеевой сестрички, как сопереживание? Валера привык, что до него никогда и никому не было дела, кроме одного Зималетдинова разве что, а тут… А тут, как будто бы… есть.       Ногти отрывают с пальцев заусенцы, пока пустой взгляд серых глаз рассматривает побитый кафель. В голове проплывают десятки мыслей о том, какой гнидой он будет отражаться в красивых девичьих глазах, пойдя на поводу у Адидаса — особенно, после сегодняшнего. Вероятнее всего, Валера лёг бы метрах в ста от Ералаша, не останови она его порыв догнать ублюдков и сосредоточиться на спасении скорлупятины. Попиздиться они всегда успеют, но ведь гораздо лучше без крови узнать о том, кому конкретно тумаков навешивать, чем заиметь среди своих холодника.       Маленький нос забавно хмурится во сне, ресницы трепещут, а губы, лишившиеся яркой помады, поджимаются бантиком. Аккуратно, чтобы не пробудить драконицу, молодой мужчина приходит в движение, чуть разворачивая корпус, обвивает ручищами тонкую талию и подтягивает поближе, чтобы была возможность разместить подбородок на макушке, а ей было чуть более удобнее. Так ведь и шея не затечёт, и широкая спина от сквозняка укроет, и согреет продрогшую фигуру, — куртку-то её они ведь как-то не успели из гардероба забрать, не по пути было, когда из окошка прыгали, а его ветровку конфисковала гардеробщица, выдав два застиранных халата, — и, в принципе, самому универсамовскому такое положение тел гораздо приятнее. Грех не воспользоваться ситуацией.       Не потому, что Суворов попросил.       Потому, что сам захотел.       Да, Диана его неимоверно раздражает, маска надменности с её лица практически не сходит, а в любом движении прослеживается исключительная самоуверенность. Только он ведь знает, что стерва всё-таки имеет в своем арсенале человеческие чувства: страх — своими собственными глазами видел, как тряслись коленки девушки, стоя на карнизе; веселье — звонкий девичий смех будто бы въелся в стены комнатушки, в которую её Вахит привёл, а улыбка, которую Валера до миллиметра изучил, высунувшись из-под рухнувшего на него ватника; гнев — которым сверкали голубые глаза в темноте Дома культуры, когда она вдарила сапогом по черепушке его несостоявшегося убийцы.       А ещё слёзы, катившиеся по щекам, в том кабинете, куда так невовремя ворвался ОКОДовец.       Она живая. Настоящая.       И более чем хрупкая. Только дунь — рассыплется на мелкие осколки, изранив кожу ладоней.       В начале коридора появляется срочно сдёрнутый с выходного хирург, в сопровождении усталой ассистентки. Глупо срываться к врачу первым — тем более, что мусор уже подскочил и открыл пасть, чтобы прямо посреди коридора устроить допрос с пристрастием. Да и девушку будить не хочется, всё равно разговор со служителем закона растянется, а до момента его окончания Валеру никто в палату не впустит. А вот медсестричка, окинув взглядом чересчур большую для подобного места компанию, останавливается на его побитой роже и вытаскивает из кармана случайно прихваченный бутылёк с перекисью. Придётся всё-таки оторвать ладони от приятных плавных изгибов, и слегка подтолкнуть москвичку.       — Лучше, если мы пройдём в перевязочную.       Голубые глазёнки моментально распахиваются и наполняются слезами.       Мама.       Супер ощущает, как Диана, моментально сбросившая все последствия сна, начинает дрожать. Настолько крупно и наглядно, что медсестра испуганно поддаётся и присаживается, заглядывая во вмиг побледневшее лицо.       Она абсолютно не похожа на Владимира Суворова. Ни капли, и ни под каким углом.       Маминых фотографий с молодости сохранилось довольно мало, а те фотокарточки, что имелись в доме, были сделаны уже после родов и свадьбы с Костылёвым. На них Наталья утратила миловидные черты, чуть располнела, превратившись уже в красивую женщину. Но сейчас на Диану смотрела совсем юная девушка, её ровесница, без тени тяжёлого прошлого и отпечатка трудных девяностых. Суворова никогда не верила словам бабки с дедом, предпочитая считать себя копией биологического отца, а на деле являлась точной копией матери. Они разве что цветом волос отличались — даже цвет глаз идентичен.       — Всё в порядке? — вкрадчивый мягкий голос раскалённым клеймом отпечатывается в сознании, выдавливая из глаз несколько крупных капель. — Мальчик жив, вы так не переживайте.       Тыльная сторона ладошки мигом утирает сырые дорожки.       — С ним можно поговорить? — Диана вырывается из крепких тёплых объятий, даря осмелевшему пацану гневный разъярённый взгляд. Она прекрасно помнила, как засыпала на его плече, а не обвитая мужскими клешнями! А Турбо, как ни в чем не бывало, поднялся с лавочки, уворачиваясь от попыток прижать к его лицу ватку, смоченную в перекиси.       — Не сегодня. — голос Натальи наполняется сухостью, а баночка с перекисью опускается обратно в карман. Она задерживает свой взгляд на Диане гораздо дольше положенного; в ней Рудакова видела очередную подругу пацанской шайки. Таких было много — юные, с потухшим взглядом и вечным ожиданием беды. Не говорила ничего, но в этих долях секунды читалась осторожность, настороженность и снисходительная усталость. — Общий наркоз. Отойдёт только завтра, ближе к обеду.       Суворова кивнула, сама не зная, зачем — разговаривали–то с Валерой. В груди неприятно тянуло, то ли от чувства вины, непонятно откуда взявшейся, то ли от тревоги. Она молча смотрела на мать, словно пыталась запомнить каждую черту — лицо Натальи, ещё не уставшее, не исписанное временем. Молодое и красивое, полное жизни, как на тех редких фотографиях, что бережно хранились в семейном альбоме.       Медсестра слегка поправила халат, откинула со лба выбившуюся прядь и кивнула себе под нос — не Диане, не кому-то конкретному, а просто так, по привычке. Сделав шаг в сторону, она коротко бросила:       — Всё остальное можете уточнить у врача.       И пошла прочь по коридору, не торопясь, но уверенно. Шаги — тихие, гулкие в практически пустом пространстве больницы, — отдавались в стенах, словно ритм усталости после тяжёлой операции. Она даже не обернулась. Не из равнодушия — просто так было проще. Никто не задерживался в таких компаниях дольше, чем этого требовала ситуация. Особенно, если это касалось «их» — тех, кто приходил с улицы, с грязью на подошвах и мутной историей за плечами. Суворовой только и оставалось, что смотреть вслед, пока фигура в белом халате не растворилась в полумраке больничного коридора — между облупленными стенами, среди запаха железа и хлорки. Мать исчезала, будто её и не было, а увиденное — жалкий мираж, плод воспалённой фантазии.       Ледяные Дианины пальцы не дрожали, но побелели от напряжения и той силы, с которой ногти впились в нежную кожу ладошек. Тепло из них буквально вытекло через подошвы прямо в линолеум. Она стояла, словно вкопанная, и не замечала, что и дышала-то через раз.       И вдруг — жар.       Настоящий, живой, будто вырванный из другой реальности. Мужская ладонь — крепкая, чуть шершавая и горячая, — сжала её повисшую ладошку, нагло пробралась через сцепленный замок из пальцев, и встала между ногтями с ладонью. Спокойно, без слов. Не как жест утешения непонятно отчего, а скорее, как сигнал — пора валить.       Турбо не сказал ни слова, просто чуть поддался ближе к ней, не сводя взгляда с мента в форменной куртке, что вполголоса вёл разговор с утомлённым врачом. Его глаза прищурились, наполнились сталью и каким-то хищным отголоском. Вроде бы, расслабленный, с первого взгляда, но напряжение чувствовалось в каждой клеточке мужского тела и в том, как его пальцы сжались чуть крепче, причиняя девушке уже существенный дискомфорт. И внезапно он потянул её в сторону, не резко, но твёрдо, — так, как тянут за собой человека, которому мало доверяют, но которого нужно спасать. Как будто зная: замешкается — и ко дну пойдут оба.       Русоволосая не сопротивлялась, только бросила мимолётный взгляд на сцепленные руки, на мелькнувший при развороте профиль, отлитый будто из камня, и так же молча шагнула за ним. Шаг — как выдох; как возвращение из тумана в реальность, из которой она выпала, увидев материнское лицо, почувствовав аромат её духов и услышав мелодичный голос. Валера вёл её по коридору, хотя правильнее будет сказать «летел, таща за собой», мимо лестницы и палат, из которых доносились хриплые переговоры пацанов, угодивших в драку на дискотеке, мимо лифта, мимо второй лестницы, прямиком к третьей — пожарной, к чёрному входу. Он даже не задумывался где свернуть и какую дверь открыть, будто уже не раз подобным образом сбегал из больницы. И только когда за ними громыхнула тяжёлая железная дверь, Диана ощутила, что ладонь на её руке чуть ослабла. Не отпустила — просто стала мягче, как будто Туркин знал, что теперь девчонка сама способна соображать.       Уличный воздух выдохнул в лицо ледяным шквалом — хлёстко, как пощёчина, сразу приводя в чувства. Февраль стоял тяжёлый, серый, со слякотью по краям и скрипучим настом снега под ногами. Ветер тянулся сквозь дворы, цеплялся за волосы, рвал дыхание на короткие всполохи пара.       Диана поёжилась, натягивая ворот свитера повыше, — они ведь забыли и Валерину куртку забрать, так сильно было желание универсамовского сбежать от дополнительных расспросов Юнусовича. Турбо так и не сказал ни слова, просто запихнул руки в карманы штанов и немного сбавил шаг, чтобы идти рядом, плечом к плечу. Разговаривать друг с другом не хотелось, обводить взглядом улицу и закрытые подъезды, собак, обсуждающих хорошую драку в ДК пацанов — тоже. Снег хрустел под ногами, и только дыхание, клубящееся в морозном воздухе, казалось правильным.       — Думаешь, выживет? — тихий женский голос разрезал звенящую тишину. Валера не ответил сразу, только вздохнул глубже и тяжелее, не сводя взгляда с обледенелой дорожки, будто прерогатива упасть заботила его больше, чем состояние Ералаша.       — Выживет. — в его словах нет и тени сомнения. Либо супер действительно так считал, либо просто умело спрятал истинные эмоции. — У него нет варианта подохнуть — утюг бабке ещё не купил.       Скептичный женский взгляд снова скользнул по силуэту универсамовского, который освещал только размеренно мотыляющийся фонарь: сжатая челюсть, то ли от внутреннего напряжения, то ли чтобы зубы не стучали, и не выдавали того, что он замерз, как собака, в одном тонком свитере; ссутулившиеся плечи, то ли от осознания, что могло бы произойти, не окажись их рядом с той остановкой, то ли от попытки спрятаться от глаз пацанов, попадающихся на пути; нахмуренный лоб, и всё ещё прищуренные глаза.       Диана ловит себя на мысли, что именно сейчас Туркин выглядит гораздо старше своих лет — ближе к возрасту отца, или даже Костылёва. И пусть его лицо ещё не украсили глубокие морщины, от чересчур выраженной мимики, но это ощущалось. Невольно нижняя губа закусывается, а девушка проваливается в размышления — этот парень мог бы стать кем-то другим. Да и не только он. Вахит, тот самый Ералаш, Турбо и ещё десятки мальчишек, блюдущих пацанские понятия и кропящих казанский асфальт своей кровью. У Вадима же получилось, у Никиты получилось, Марат в люди выбился — эти-то чем хуже?       Они свернули к знакомому дому, под окна которого вечно из кухонного окна швырялись бычки, где лампочка у подъезда вечно мигала с надрывом, где на стене выросла новая матерная надпись. До подъезда оставалось буквально несколько сотен метров, а Туркин внезапно замедлился, нервно дёрнул носом и поджал губы — каждый шаг будто стал звучать громче. Только врезавшись в его плечо, Суворова обращает внимание, что стало причиной такого откровенно боевого настроя — два пацана, хотя по возрасту они, скорее, ближе к понятию «мужиков», восседали на пороге подъезда в одних только майках и похабно ржали, то и дело поднося к губам сигареты. Благо, тем не было никакого дела до очередной парочки, возвращающейся с гулянок: переходящая из рук в руки, бутылка заботила их больше угрюмого лица универсамовского.       Стоило только положить руку на подъездную ручку, как Валера тут же развернулся, собираясь поскорее уйти и избавиться от девичьего общества. Хотя бы на сегодня, хотя бы на несколько часов — ему нужен перерыв от общения с москвичкой, определённо, нужен.       — Может, зайдёшь? — слова догоняют его уже на втором шаге, заставляя замереть. Суворова сильнее стискивает пальцами деревяшку, сама не зная, зачем ждёт от него ответа. Жалко стало этого беспризорника, столько всего за последние сутки свалилось, что любой станет его жалко. Проходит с десяток секунд, прежде чем универсамовский оборачивается и встречается с ней взглядом.       — На чай, — будто в оправдание своим действиям, Диана позволяет уголку губ дёрнуться. — Хоть согреешься.       Девчонка стояла, чуть склонив голову вбок — в голубизне зрачков не было ни насмешки, ни сарказма, только лёгкая усталость и ожидание от него ответа на приглашение. Кудрявые волосы, слегка растрёпанные от ветра, казались практически тёмными на фоне подъезда. Её слова, вроде бы, и требовали его мнения, а вроде бы и не нуждались — супер не понимал, проявление ли это простой вежливости, либо вполне реальное предложение сделать его дорогу до своей конуры чуть лучше, чем она могла бы быть.       — Кащей… — он бросил быстрый взгляд на окна пятого этажа, откуда утром снял незадачливую циркачку, но в них виднелась только темнота и затянутые инеем стёкла. Он никогда не был в жилище старшего и, откровенно говоря, не очень сильно-то и хотелось.       — Его нет дома. — Диана обводит взглядом площадку перед домом — машины нет, свет не горит, да и желание Костылёва забыться в чьих-то объятиях на эту ночь она уловила ещё в качалке. — И вряд ли придёт.       Молчание затянулось уже до неприличия. Казалось, что каждое мгновение тянется бесконечно, как туман, который медленно поглощает всё вокруг, оставляя за собой неопределённость. Но Диана всё ещё продолжала стоять с немым вопросом в глазах, а всё, что приходило в Валерину голову — раздражение от собственной растерянности и то, что последует за тем, если кто-то увидит его выходящим из квартиры старшего. Вахит разродится кучей шуток, Адидас одобряюще похлопает по плечу, а остальные… остальные посчитают, что он решил посягнуть на честь сестрицы авторитета. И что из этого хуже, Турбо даже не знал.       — Нет. Лучше не надо. — глухо бросил универсамовский, разворачиваясь так резко, будто хотел отрезать себя от этого странного момента. Снежинки, запутавшиеся в тёмных волосах, скатились на ворот куртки. Он втянул плечи, глубже утопил окоченевшие руки в карманы и, растянув шаг, быстро пошёл прочь, как будто хотел не просто убежать от девичьего взгляда, а скорее от самого себя. Голубые глаза прожигали спину, как прицел, и от этих ощущений хотелось скрыться, как можно скорее.       Диана только закатила глаза, ни капли не утруждая себя попыткой скрыть недовольство. Могла бы уже залезть под одеяло и нежится в его теплоте, а не ждать пока тараканы в голове Валеры придумают, что ответить: хочет слечь с пневмонией — пожалуйста. Кто она такая, чтобы его отговаривать? Гулкое хлопанье подъездной двери отозвалось эхом по пустому двору, как финальная реплика актёра на сцене, что решил оставить за собой последнее слово во всём спектакле.       …Утро началось громко и резко, словно кто-то включил жизнь на полную громкость. Суворова едва успела разлепить глаза, ещё наполовину пребывая в вязкой дрёме, как в коридоре мелькнула внушительная фигура Костылёва– и тут же смачно, с грохотом, шлёпнулась на деревянные полы. Мужчина просто-напросто споткнулся о собственные ноги, нелепо растянувшись, будто сам слишком резко вырвался из сна, не успев дать время мозгу проснуться, как следует. Весь подъезд, казалось, вздрогнул от удара, а воздух наполнился отборными матами.       Тяжелый, будто бы заёбанный, выдох сорвался с Дианиных губ — ну, конечно, кто бы сомневался. За эти дни как-то уже привыклось видеть Кащея в состоянии близком, скорее, к овощу, чем к человеку. В ноздри тут же ударил резкий и въедливый запах перегара, и девичий носик сморщился, в попытке защититься от него. Впрочем, это в принципе было невозможно — запах такой плотный, будто кто-то прямо на кухне самогонку гнал и забыл форточку открыть, чтобы все пары на улицу выходили. Ступни нехотя коснулись прохладного линолеума.       — О, размалёванная. — глуховатый голос Кащея прозвучал неожиданно внятно, почти трезво. Авторитет вальяжно щёлкнул затёкшими плечами и прижался спиной к прохладной стене, вытянув ноги, будто и не он сейчас позорно наебнулся при свидетелях. Взгляд зелёных глаз всё ещё был затянут мутноватой пленкой, белки покрыты сеточкой воспалившихся капилляров, а взгляд то и дело выпадал из расфокуса, выдавая хозяина и его болезненные мучения после весёлой ночи. — Ты как умудрилась из ДК съебаться?       — Не поверишь. — девушка лениво зевнула в кулак. — Через окно.       — Адида-ас, значит, геройствовал. Его стиль — с окон прыгать. — Никита хмыкнул, прикрывая глаза, как бы устало, но с какой-то ироничной ноткой внутри себя. — Ну, и как знакомство с папочкой? Понравилось?       — Вообще-то, Турбо. — усмешка выросла на пухлых губах. Она вздёргивает брови, когда собеседник приоткрывает один глаз, словно пытаясь незаметно уловить шутку в её словах. — Ты-то меня кинул.       — А чё, мне надо было в это блядство лезть? Не пришибли — и ладно. Пришибли — не жалко.       Кащеев голос был чересчур уж прямолинеен и пронзителен, будто ему и вовсе не было дела до девчонки, что свалилась на его кудрявую голову. По сути, так и было, но мог бы и придумать что-нибудь, чтобы свой собственный косяк прикрыть.       Суворова снова пыталась осмыслить то, что увидела вчера, и то, что видела сейчас перед собой. Её взгляд метался по Костылёву, пытаясь найти хотя бы одно объяснение тому, как её мама могла связать свою жизнь с таким человеком. Одежда — откровенные застиранные обноски, придающие неряшливый вид всему образу, злобный взгляд, словно нарочно притягивающий внимание, — всё это слишком контрастировало с увиденным вчера образом.       Наталья Рудакова всегда была идеалом — по крайней мере, внешне. Сдержанная, умиротворенная, даже после тяжёлой смены — её внешний вид всегда был правильным. И вот, этот… он, сидящий в коридоре, с видом, будто только что вылез из ямы, казался совершенно с другой планеты, из другого мира, настолько чуждым и несопоставимым. Девушка не могла понять, что такого мать разглядела в Кащее, чего не увидела она за несколько дней, проведённых под одной крышей: слова — мат через мат, и матом покатывает; действия — одно хуже другого; как можно вообще заставить себя находиться с ним рядом? Диана всё продолжала искать ответ, но в голову так и не лезло ни одно логичное объяснение.       И отец.       Владимир Суворов.       С тем самым лисьим прищуром в карих глазах, который при первой встрече вызвал у Дианы раздражение. Слишком уж спокойный, слишком правильный, будто картинка из словаря напротив надписи «примерный гражданин». Он не шутил похабно — по крайней мере, пока танцевал с ней на дискотеке, — от него пахло одеколоном, а не перегаром, он не валялся по утрам на полу. От него тянуло какой-то отстранённой холодностью. Он казался сдержанным до онемения, как будто продолжал жить по воинскому уставу, где эмоции — лишнее.       И вот сейчас, сравнимая двух мужчин, разница ощущается физически, словно небо и земля. Один — как запечатанный архив: чистый, аккуратный, но будто мертвый. Второй — неуправляемый пожар, дикий, с копотью, обугленными краями, но живой до боли. И, что обиднее всего, именно этот второй когда-то оказался выбором её матери.       — Ну, и как тебе папка-то? — голос авторитета раздался с ленивой хрипотцой, будто он заранее знал, о чём крутятся мысли в голове девчонки, и специально зацепился за нужную ноту. Подтягиваясь с пола, он, пошатываясь, всё же заставил себя подняться — сначала на колени, потом тяжело на ноги, упёршись ладонями в стену. — По презентабельней меня-то будет, а?       — В таком состоянии — точно. — отозвалась Диана, не глядя на него. Голос был ровный, но брови всё равно взлетели вверх, а глазах мелькнуло то ли презрение, то ли разочарование.       — И чё теперь делать? Познакомилась, хер ли тебя обратно не выбрасывает? — Кащей фыркнул, опираясь о косяк и с трудом удерживая равновесие, будто пытался зацепиться не только за дверной проём, но и за остатки здравого смысла.       Если бы русоволосая действительно знала, что делать, если бы могла повлиять на что-то в этих нелепых временных петлях, она бы сделала это, не раздумывая. Перекроила бы путь, сожгла бы поворот, выдрала бы нужную страницу — лишь бы не видеть снова его рожу: помятую, пропитую; с глазами, в которых не осталось даже злости.       Очередной день, в котором Диана опять не знала, чем себя занять, тянулся мучительно долго, вязко, как остывший сироп. Завтрак, состряпанный наспех девичьими руками, неуклюжими и непривыкшими, остался нетронутым: слипшаяся подгорелая яичница, и размокший хлеб отправились в мусорное ведро, безо всякой попытки осесть в урчащем желудке. Кащей храпел на раскладушке, так и не скинув уличную одежду — уткнулся лицом в подушку так, будто там прятался смысл жизни, которого он всё равно не отыщет.       А за окном, напротив этого унылого застойного быта, кипела другая, чужая жизнь: визжали дети, ссорясь из-за санок, хлопали дверцы гастрономов и ржали универсамовские пацаны, куря на морозе, будто впереди у них были вечные каникулы, и ни одной проблемы.       Стрелка тикающих на стене часов пересекла третий час дня, и воздух в этой побитой временем однушке стал казаться особенно затхлым — тяжёлый, как будто в каждом углу скопился недельный пыльный хмель. Сидеть здесь дальше, среди спящего Костылёва и недомытой посуды, было невыносимо. Пространство давило на виски, как плотная повязка, а молчание квартиры звучало громче любого радио — всё это грозило Суворовой очередным припадком, чтобы избежать которого придётся сильно постараться. И вот тогда внезапно пришла мысль — резкая, будто кто-то шепнул: а почему бы не прогуляться до больницы? Не из жалости, не из любопытства — просто вырваться отсюда, распахнуть себя на морозном воздухе, проветрить застоявшуюся голову. И заодно проведать того мальчишку, что вчера они с Турбо вытащили из-под лап ублюдков. Всё равно делать больше нечего, а это хоть заставит день обрести какой-то смысл.       Одевалась девушка быстро, в несвойственной самой себе манере, практически по-военному, «пока горит спичка». Ловко впрыгнула в джинсы и натянула водолазку наискось — время поджимало, часы посещений больничных палат никого не ждали. Она с дерзкой уверенностью залезла в Кащеев плащ, — тяжёлый, пахнущий табаком и чем-то ещё, неуловимо знакомым, — и даже не поморщилась, вытащив из внутреннего кармана несколько звенящих монет и непочатую пачку «Полёта». Его же пацан, из их же универсамовского сброда, вот пусть старший и поучаствует хотя бы деньгами, раз самого ноги не несут — как может.       Обувь опять давалась с боем: тяжёлые сапожки не хотели лезть, противясь её решимости, но в конце концов сдались под напором нетерпения. Диана хлопнула дверью с таким азартом, надеясь, что мужчина, как минимум, подскочил от неожиданности, а как максимум — получил себе обширный инфаркт. И только оказавшись на лестничной площадке, в этом холодном полумраке, она позволила себе короткую, почти детскую, улыбку — первую за весь этот затянувшийся день.       Улица встретила её по-зимнему жёстко — потрескивающим морозом, что подкрадывался под ворот самой приличной куртки, что они смогли найти на рынке, и сразу же вгрызался в кожу ледяными зубами. Снег под сапогами предательски скрипел, будто не одобрял спешки. В гастрономе всё было, как всегда, — привычно для советского гражданина и непривычно для девушки, что должна была родится почти через год, — тусклый свет, стойкий запах квашенной капусты. За прилавком сидела продавщица, с лицом вечной усталости и недовольства.       Она тяжело поднялась, ворча, будто каждое движение причиняло ей личную обиду. Шаркнула к ящику с фруктами и с кислым вздохом принялась перекладывать краснобокие яблоки. Потом пришлось и вовсе нагнуться, сопя и пыхтя, лезть под прилавок за авоськой, которую Диана, скрипя сердцем, всё-таки купила — больше от раздражения, чем из необходимости. Только когда сумка неприлично оттянулась книзу, набитая до отказа яблоками, парой апельсинов и несколькими вялыми грушами, что, кажется, пережили не одну зиму, Диана со скепсисом посмотрела на результаты своих стараний. Попытка стянуть авоську с прилавка закончилась кривоватым рывком, — ткань дернулась, зацепившись за металлический уголок, и чуть не вывернула ей плечо. Тяжесть, с которой она глухо шлёпнулась на пол, напомнила, что до больницы ещё шагать и шагать, а теперь — так и вовсе, с якорем за спиной. Таким образом, легче к месту прирасти, а не дойти — стать частью пейзажа, как припорошённый снегом памятник спонтанному добросердечию.       Взмокшая от быстрой ходьбы, с щеками, покрасневшими от мороза и раздражения, Диана чувствовала почти святое облегчение, когда дежурная медсестра, даже не подняв толком взгляда от кипы бумаг, не стала досаждать расспросами, не прищурилась подозрительно, и не потребовала пропуск или объяснений. Вместо этого — буднично, как будто так и надо, продиктовала номер палаты, куда перевели рыжего мальчишку, и лениво напомнила, что через час визитёрам не место — «режим, милая, у нас не курорт». Суворова кивнула сдержанно, но внутри ощущала почти нежную благодарность — за молчание, за сдержанность и за то, что хотя бы в этом день не усложнил ей путь.       Из-за приоткрытой двери палаты доносился громкий разухабистый смех — тот самый, беззаботно-пацаньячий, с хрипотцой, с кашлем, с перебиваниями. Несколько голосов перекрикивались, спорили о чём-то, один выкрикнул что-то смачно нецензурное — и снова разразились хохотом — заливистым, молодым, как будто никто из них никогда не видел крови и боли. Диана замерла на пороге, сжав ручки на сумке. Что-то в ней сжалось, нехотя свернулось в клубок. Не развернуться ли прямо сейчас?       Уйти под шумок — парни ведь, похоже, из своих. Свои к своему. Приятели по двору, по секции, по курилке за школой, со своими правами, своими воспоминаниями, а она кто? Откуда? На кой хер пришла? Ни к селу, ни к городу.       Собравшись с духом и решительностью, какой не хватило бы и на экзамен, Суворова толкнула тяжёлую больничную дверь. Та нехотя поддалась, скрипнув, и Диана тут же ловко подставила ногу, чтобы створка не захлопнулась обратно — иначе с этой неподъёмной сумкой она бы уже не смогла войти. Гулкий хлопок заглушился внезапной тишиной: пацаны в палате, ещё мгновение назад гоготавшие, как в раздевалке, резко стихли, будто звук отрезали ножом. Все, как один, уставились в дверной проём.       Первым взглядом она выхватила Туркина — тот сидел на краю кровати, уже открыв рот, будто хотел что-то сказать, но слова не вышли. Адидас стоял у подоконника, облокотившись на батарею, и его хмурый взгляд сменился выражением изумления. Дядя Марат — серьёзный и крепкий, с прищуром старого пса, будто сразу начал просчитывать: кто она и зачем здесь. Светловолосый паренёк у стены приподнялся с табурета, а рядом с ним — ещё один, темноволосый, тот самый, которого она заметила в качалке возле Миши. Все молчали, и это молчание было плотным, настороженным, как перед грозой.       — Всем… привет, — выдохнула Диана, сдувая со лба прилипшую от пота прядь. Она хотела было легко взмахнуть рукой, но та, онемевшая под весом неподъёмной авоськи, повисла, как плеть. Губы растянулись в неловкой, почти виноватой, улыбке. Первым отреагировал Ералаш — его физиономия тут же расплылась в широченной беззлобной улыбке, будто он давно ждал именно такого поворота. Он скосил глаза на своих хмурых и внезапно застигнутых врасплох товарищей — те стояли, будто их поймали за чем-то запретным. Никто, похоже, не ожидал, что сестра Кащея — девчонка с неуступчивым взглядом и распахнутыми глазами — появится в палате одновременно с ними, да ещё с пакетом, в котором глухо побрякивали яблоки и апельсины.       — Маратка, помоги, — голос Владимира прозвучал коротко, хлёстко, с тем самым оттенком, который не оставлял места для возражений. Пришлось Марату, хоть и нехотя, с шумным вздохом, подняться с продавленного стула и перехватить у Дианы сумку — из её пальцев, побелевших от натуги, авоська выскользнула с облегчением. Пока тот, неловко ёжась, ставил сумку на тумбочку, остальные — Адидас, светловолосый пацан и темноволосый, всё ещё смотрели ей за спину. Будто ждали, что, следом за Дианой, в проём палаты ворвётся и сам старший, со сжатой челюстью и привычной тенью злости в глазах — узнавший, мол, о вчерашнем замесе и пришедший спросить с каждого. Но он не заходил. Он бы зашёл, будь их старшим кто угодно — Желтый, Зубр или тот же Тёма с Таганки. А Кащей… Кащею было искренне, без прикрас, наплевать.       Молчание зависло густо и вязко, как смог над спальными районами — тягучее, неудобное, со щепоткой того самого напряжения, когда никто не знает, кто первый дёрнется и разрушит хрупкую тишину. Диана, будто не замечая настороженных взглядов, спокойно сбросила с плеч тяжёлое пальто, повесила его на крюк у двери, и отряхнула запястья, расправляя складки свитера. Турбо смотрел на неё, не моргая — взглядом прямым, но каким-то отстранённым, будто в ней он видел вовсе не девушку, а кадры из недавнего, всё ещё не уложившегося в голове, фильма. Там, где она, не жалея ни себя, ни чужих волос, тащила ту самую Кащееву… да, как там — шаболду? — за космы с такой свирепой решимостью, что даже он, видавший многое, вздрогнул.       А Диана улыбалась. Мирно, почти ласково, встречая взгляд каждого из пацанов — будто не было ни сцены, ни позора, ни вопросов, оставшихся без ответов. Будто это был самый обычный визит, и она — неразделимая часть их странной, исковерканной, но всё же общей, реальности.       — Ну, как ты? — голос её был почти шёпотом, в нём смешались осторожность и то хрупкое беспокойство, которое не прячется, даже если очень хочется. Суворова присела на край койки, слегка склонившись вперёд, и бегло осмотрела побитое лицо мальчишки: несколько неаккуратных швов на лбу, налившийся лилово-синим синяк под глазом, неглубокий порез у линии шеи. И кто знает, что ещё скрыто под простынёй и больничной пижамой, — рёбра, печень, может быть, сломанные пальцы, о которых никто не сказал.       — Жить буду, — хрипло усмехнулся он, будто самому хотелось в это верить.       Диана кивнула — резко, почти машинально, не зная, что сказать: слишком много слов крутились в голове, ни одно не подходило. Плечи вздёрнулись в раздражённом движении — не от холода, а от той удушливой немоты, что повисла в палате, словно тонкая клеёнка, натянутая между ней и остальными. А пацаны молчали. Группой, плотной и немой, сжавшись в углу палаты, будто исподтишка наблюдая, не решаясь ни вставить слово, ни встать. Их молчание раздражало — пронзительно, липко, до зуда под кожей.       — Там… — она коротко кивнула подбородком на авоську, брошенную рядом. — Яблоки, апельсины. Кащей сказал, сам зайдёт на днях. Проверит, чтобы всё схомячил, до последней косточки.       Слова слетели легко, будто сама сцепила их по заученному шаблону — тон ровный, почти ленивый, с привычной полу-усмешкой на губах. Но, где-то под этим ровным тоном, дрогнула тонкая, едва ощутимая нота — неуверенности? Желания казаться спокойнее, чем есть на самом деле? И всё же — именно это и нужно было сказать. Не что-то великое, не пафосное, не утешающее. А простое, земное, правильное. Про яблоки. Про Кащея. Про то, что кто-то о нём ещё помнит.       — Ага. Зайдёт. Как же, — буркнул Марат себе под нос, даже не глядя в сторону Дианы. Но её слух, обострённый с детства, улавливал и не такие полутени слов.       — Марат, — сдержанно, но жёстко, оборвал его Адидас. В этом «предупреждении» зазвучал ледяной металл — не столько защита девушки, сколько попытка удержать хрупкое равновесие между ней и остальными.       Диана внутренне нахмурилась, но не подала виду. Вместо этого, она перевела взгляд на Валеру, будто заново собирая в голове вчерашнюю картину: улица, кровь, выкрики, приглушённый страх. Интересно, — подумалось ей, — а если бы она там не оказалась, стал бы кто-нибудь вообще дёргать Кащея?       Сообщили бы ему, что на их же территории кого-то отпинали, как беспородного пса? Или оставили бы валяться, пока кто-нибудь не донёс?       С каждым выдохом в ней копились мысли, совсем не похожие на те, что казались уместными в палате.       — Вообще, раз уж так получилось… — Миша, осторожно приподнявшись, устроился поудобнее, подоткнув подушку под спину. — Что и Диана тут, и Турбо…       Валера мгновенно напрягся. Словно кто-то зажал пружину внутри него: плечи чуть вздёрнулись, челюсть сжалась. Он будто замер в ожидании — услышит ли то, чего не должен?       — Я спасибо хотел сказать, — Ералаш говорил тихо, но ясно, и с каждым словом в палате становилось чуть тише. — Думал, всё, не выкарабкаюсь. А потом — крик, кто-то завизжал, и вы появились… они сразу дёру дали.       Диана едва заметно склонила голову, словно пропуская благодарность мимо ушей, а на губах мелькнула неуловимая тень ухмылки — призрачная ирония или просто облегчение. А вот Туркин побледнел. Резко. Почти до синевы у губ. Он знал, что в его рассказе — в том, что слышали пацаны — никакой Дианы рядом не было. Он спугнул ублюдков сам. Один. Никто больше. А теперь — вот она. И вот слова, сказанные вслух.       Валера напрягся под пристальным взглядом Адидаса.       Ну да, соврал.       Не потому, что хотел себе всю славу присвоить, на кой она ему — это его обязанность, скорлупу из дерьма вытаскивать. Соврал, чтобы потом с состроенной щенячьей мордой сказать, что не получилось к Кащеевой сестре подрезать, провалился, Вова, твой план. А теперь Адидас живьём не слезет, пока Костылёва окончательно в грязь не втопчет, нагло воспользовавшись и им, и Дианой. А девка ведь, какой бы стервой ни была, всё равно… девушка. Существо нежное по своей натуре. Апельсины, вон, припёрла, нагло соврав, что брат её послал — все ведь знают, что Кащею эти телячьи нежности побоку.       — Ну, я, пожалуй, пойду. — Диана резко выдохнула, будто сбрасывая с плеч незримую тяжесть, и попыталась вывернуть уголки губ в улыбку. По спине уже привычно побежали мурашки: напряжение в палате сгущалось с каждой секундой, и она чувствовала себя, как муха, попавшая в банку с озлобленными пацанами. Их явное раздражение ею висело в воздухе, как липкая патока — сладкая, но тягучая и обволакивающая. — Поправляйся, — бросила она напоследок, кивнув Мише.       Дверь с глухим щелчком встала на место, отрезая её от комнаты. Валера в ту же секунду закрыл глаза и затаил дыхание, словно ожидая выстрела. Он знал: с уходом Дианы начнётся допрос — без пауз, без пощады, с тем особым нажимом, что могли позволить себе только свои.