Часть 11. Падение

Цепи как темные щупальца, выстрелили из земли. Они пробили воздух, обвились вокруг запястий, щиколоток, горелыми кольцами сомкнулись на шеях. Все были скованы. Они не могли пошевелиться, не могли сделать ничего, не могли защитить её. — Что за хрень?! — прохрипел Давид, глядя, как его руки утопают в липкой тени. Он метнул взгляд на Луциферия и обомлел, — Рафаил, ты ничего не хочешь нам рассказать? Рафаил не ответил. Его взгляд оставался сосредоточенным на фигуре стоящей и ожидающей их у трона — туда, куда тащили их цепи, словно гигантские щупальца из глубин ада. Одри всё еще не верила глазам. — Нет… Нет, нет, нет… Он сидел на чёрном троне, высеченном будто бы из цельного обломка ночи. Облако полутеней обвивало его, как мантия. Крылья, темнее мрака, раскинулись по сторонам, как раскрывшиеся ворота. А его лицо… Красота, словно выточенная из порока, из сладкого безумия. Он смотрел прямо на неё. Одри застыла, как статуя. Она почувствовала, как сердце стало колотится о грудную клетку, как стянуло в животе, будто туда вбили цепь и резко дёрнули. Его присутствие было таким… родным и в то же время чужим. Это он шептал в её снах? Это он ломал её разум, когда она терялась в мыслях? Это его голос касался её в одиночестве? И теперь он был здесь. Перед ней. Рафаил. Рост — выше. Плечи — шире. Его красота была не светом, а обожжённой плотью желания. В его лице сквозило не милосердие, а власть. Глаза — не зеленые, а черные, в которых плавали и звезды, и отчаяние. Он не смотрел — он пожирал взглядом. — Только не говорите мне, что это та самая адская версия, что не прошла небесный кастинг. — Попытался снять напряжение Давид, но никто не отреагировал. Одри сдавило горло. — Как такое возможно?.. — пронеслось в голове. — Он… он — копия Рафаила. Но это не он… Это… — Луциферий, — выдохнул Рафаил, сжав зубы. — Зачем ты принял мой облик? Луциферий усмехнулся и величественно откинулся на троне. Он говорил лениво, как кот, наблюдающий за беспомощной мышью. — Потому что её сердце принадлежит тебе. Одри вздрогнула, оттянула цепь на сколько смогла и прижалась к Рафаилу, её руки дрожали. Сердце билось в груди, как пойманная птица. — Что происходит? Что он задумал? — шепотом взмолилась она ангелу. — Я… не знаю, Одри… — обреченно ответил он, обнял любимую и поцеловал в висок. Луциферий лишь жадно наблюдал за этой сценой. Не произнес ни слова. Лишь голодный взгляд скользил по полуобнаженному телу Одри. Упиваться этим зрелищем помешал голос Микаэля: — Как ты сумел выбраться? Если ты думаешь, что заберёшь её, то ты ошибаешься. Я успел подать знак. Армия небес скоро будет здесь. Мы будем сражаться. — Армия небе-е-е-с, — Луциферий усмехнулся, наконец вставая. Он двигался с грацией зверя и властью божества. Тени стекали с его плеч, с шипением исчезая в воздухе. И с каждым его шагом — стены зала начинали дрожать. — Я ведь уже говорил тебе. Её кровь пролилась на моей земле. Вы сами помогли мне вернуться. А насчет неё… Вы всё ещё верите в сказки? Вы, что, дети? Думаете, мне нужно её согласие? Что мне нужно ваше разрешение, чтобы открыть Врата? Глупцы. Её падение — это не смерть. Не жертва. Это… Он остановился рядом с Рафаилом. Сейчас Одри находилась между двух мужчин, что выглядели как один. Внешне между ними практически не было различий. И хоть мозг понимал, что настоящий и любимый ангел стоит за её спиной, тело предательски реагировало на присутствие стоящего мужчины напротив. С упоением и чувством победы, глядя в глаза ангела, он медленно протянул: — …У-до-воль-стви-е. Одри рванула головой — хотела возразить, сказать, что даже под страхом смерти она не поддастся ему. Но теперь взгляд Луциферия пронзил её насквозь. Он жёг. Лишь сейчас Одри осознала, что стоит перед демоном практически голая: в одном белье и, еще несколько мгновений назад, белоснежной рубашке, которая теперь была серой, без части верхних пуговиц, слегка обнажая грудь. Слова Луциферия зазвучали в голове, обволакивали разум, как сладкий яд. — Ты ведь хочешь попробовать, Одри, — шептал он, не открывая рта. — Ты хочешь узнать, каким может быть Рафаил… по-настоящему. Не жалкий непорочный ангел. А настоящий. Я — воплощение твоих желаний. Я — плоть твоего искушения. — Не слушай его! — Рафаил шагнул вперёд, но цепи натянулись, опаляя его сиянием. Свет вырвался из его груди, вспыхнул, но тут же был сбит вниз. — Нет! — закричала Одри, потянувшись к ангелу — и провалилась. Прямо из его рук, прямо из пространства. Одри появилась у трона. Луциферий притянул её одним жестом, и она, не успев даже опомниться, уже сидела — как кукла — на троне. Он обошёл её. Положил руку на плечо. — Не прикасайся к ней! — Рафаил закричал, срывая голос, цепи гремели. Демон протянул к ней руку. Она отпрянула, но цепи, выросшие из подлокотников, схватили за запястья. Кожа покрылась испариной, дыхание сбилось. Он наклонился ближе. Его лицо — как её любимое. Только жестокое. Только сладострастное. Только чужое. — Тебе не нужно бояться меня, — шептал он, наклоняясь к уху. — Я могу быть твоим Рафаилом. Только интереснее. Сильнее. Без стеснений. Без запретов.- Одри вздрогнула от укуса в шею. От резкой боли хотелось вскрикнуть, но горящее место тут же «успокоил» нежный поцелуй. Рафаил рванулся — цепи пылали от света. Он излучал боль, отчаяние, свет — всё сразу. Но не мог вырваться. Луциферий обошёл трон, медленно, размеренно. В его глазах не было ни страсти, ни любви. Только власть. Только животное желание обладания. — Ты дрожишь? Это не страх. Это желание. Признай его. Признай себя моей. И она дрожала. Вся в огне. Сердце стучало, как бой барабанов. Рафаил совсем рядом, вынужден видеть, как её соблазняет другой. Он зовёт. Его глаза умоляют. Но тело… тело предаёт. Как мотылька на пламя, её тянуло к совершенно другой версии Рафаила. Всё в груди пылало, желая сгореть в его руках. Медленно разомкнув губы, она повернулась к демону, что всё ещё был рядом. Ей хотелось прошептать свой ответ так же тихо, но Рафаил… её Рафаил должен был услышать это: — Моё сердце, душа, разум и тело принадлежат лишь одному мужчине. И это не ты. — Одри… — Луциферий лишь усмехнулся. Он обхватил рукой её лицо и грубо повернул в сторону закованного в цепи ангела. — Посмотри на это жалкое зрелище, Одри. Он даже не может помочь тебе. Разве любящий мужчина мог бы допустить такое? — Луциферий! Ты просто жалкий трус и ублюдок! — Не выдержал Рафаил, — Мы оба прекрасно знаем, не успей ты заковать меня в цепи, я бы уже убил тебя. Луциферий щелкнул пальцем и цепи, что окружали астрейцев, рассеялись черным дымом. Рафаил рванулся вперед, но прозрачный барьер не пропускал его. — Ты всё это время думала, что я хочу тебя убить… — тихо, почти нежно шептал в губы Одри Луциферий. Одри молчала. Губы дрожали. — Не-е-е-е-т. Ты мне нужн-а-а-а. Целиком. Те-е-е-лом. Душой. Сердцем. Я хочу, чтобы твои молитвы блаженства были адресованы мне-е-е. Не ему. Он обернулся к Рафаилу: — Прости, но твоя девочка слишком сладкая для того, чтобы достаться только тебе. Нужно делиться игрушками, Рафаил. Разве не для этого Шепфа заставлял тебя веками наблюдать её смерти? — Убери этот чертов барьер, ублюдок! — Рафаил больше не выглядел как ангел. Его глаза пылали гневом и желанием испепелить дьявола, что пытался навредить его любимой. Одри дрожала. Плечи её вздымались, сердце билось, как пойманная птица в груди. Она попыталась вскочить — но не смогла. Она хотела закричать. Хотела назвать Луциферия чудовищем. Хотела умолять Рафаила не смотреть… но губы не размыкались. — Не пытайся, — прозвучал в голове чужой голос. Бархатный. Сладкий. Приглушённый, как сон на грани кошмара. — Сейчас только я могу говорить с тобой, моя милая Одри. Слёзы катились по щекам. Рафаил смотрел на неё. Он видел, как её грудь вздымается от боли. Видел, как глаза умоляют его — о чём? О помощи? О смерти? Она не могла ни шевельнуться, ни отвернуться. Только смотреть в любимые глаза. И в мыслях кричала. «Я скорее умру, чем позволю ему сделать что-то со мной!» Луциферий наклонился к ней, вдохнул аромат кожи, почти прикоснулся губами к щеке. — Он скучный, не так ли? — шептал он. — Светлый. Правильный. Не знающий вкуса истинного наслаждения… А я покажу тебе всё. Всё, что он не посмел бы даже представить. Я могу положить весь ад к твоим ногам. Я могу сделать тебя подобной богине. Разве ты не желаешь бессмертия? Разве ты не хочешь попробовать Рафаила… совсем другого? — НЕ СМЕЙ! — голос Рафаила взорвал зал, но даже эхо потухло под тяжестью тьмы. Мир содрогнулся. Голос разнёсся волной, ударной, раскалывающей, наполнил зал — и в ту же секунду, как эхо коснулось стен, оно… исчезло. Поглощённое самой природой этого проклятого места. Тишина в ответ была ещё громче. Зловещая. Могильная. Абсолютная. Стены зала затряслись. Из трещин по потолку посыпалась пыль. Где-то в глубине зала взвыл ветер, прорезая безмолвие. Луциферий поднял голову. Его глаза сузились. — Хм. Кажется, гости пришли раньше, чем ожидалось. Он щёлкнул пальцами. И из тени — из каждой щели, из каждого свода — вырвались низшие демоны и бросились на астрейцев. Из стен сползали твари с чёрными перепончатыми крыльями, из пола вырывались чудовищные псы с шестью глазами, из потолка стекали полужидкие мары, извиваясь, как капли ненависти, из углов выползали мелкие существа и ковром устилали пол. — Убейте их всех. Всех. Никого не щадить, — сказал Луциферий, даже не повышая голос. Одри исчезла в его объятиях — будто её сорвали с трона невидимой рукой. Рафаил рванулся вперёд, но барьер всё еще не давал прорваться. — ОДРИ!!! Голос Рафаила треснул. В нём больше не было света. Только — отчаяние… Голое, живое, до хрипоты. Луциферий лишь хищно улыбнулся ангелу, большим пальцем медленно и тягуче провел по своей нижней губе. Его взгляд был голодным. И готовый «сожрать» её, он растворился в воздухе. Секунда тишины. И всё. Свет прорвался. Вспышка Света. Божественного. Истинного. Древнего, как сама Вселенная. Он вырвался не из тела Рафаила — из самой его души. Из любви, из боли, из ужаса перед тем, что может с ней случиться. Барьер не выдержал. Он взорвался. Звоном. Пламенем. Светом. И в этой волне — всё, что было создано из ненависти, зависти, жажды власти — начало сгорать. Демоны кричали. Твари захлёбывались в пепле. Кожа плавилась. Крылья рассыпались. Всё, что было мраком, не могло выдержать его света. Рафаил стоял в центре опустошённого зала. Его одежда была изорвана, грудь — изранена, лицо покрыто копотью и кровью. Но из глаз всё ещё струился свет. Он дрожал. Его дыхание срывалось. Руки — сжаты в кулаки. Он кричал. Не голосом. Душой. — ГДЕ ОНА?! — прорычал он, словно в надежде, что тьма ответит. Но вместо ответа — новая волна. Сотни, тысячи, бесчисленное множество новых чудищ хлынуло в зал. Больше, чем он мог сосчитать. Они заполнили воздух, землю, потолок, обволакивая, наваливаясь. Их крики были как ржавые ножи, их шаги — как землетрясение. — Рафаил! — Микаэль прорывался сквозь мрак. За ним — Фелония с клинками, окутанными адским пламенем. Давид рядом, с крыльями, утыканными шипами, его руки горели синим огнем. — Куда они исчезли?! Рафаил не отвечал. Он стоял, дышал тяжело — и сквозь шум боя пытался услышать её. Уловить хоть что-то. Хотя-бы тоненькую нить. Где ты… Где ты… Где же ты… Но в голове была только тишина. Никакой связи. Как будто он потерял её совсем. Как будто часть его души вырвали и унесли в бездну. Он сжал зубы. Где бы он ни спрятал — я вырву тебя оттуда, Одри. Я найду. Только дождись. Едва он успел закончить эту мысль в голове, как их окатила волна мерзких тварей.

***

Покои Луциферия находились на вершине шпиля, возвышающегося над бесконечным чёрным ущельем, где воздух стонал, как живое существо. Ветер был сухим, как пепел. Луна над этим миром была мёртвой, висела на небе, словно глаз какого-то древнего зверя, наблюдающего за каждой душой. Одри очнулась медленно. Она лежала на кровати, на черном, как ночь, шёлке. Комната была огромной, хоть и темной, прямо у постели был выход на просторный мраморный балкон. Она попыталась встать, но тело не слушалось. Как будто чужая сила держала её мышцы расслабленными, усыплёнными, обнажёнными. — Не бойся. Это временно, — прозвучал голос. Внутри всё сжалось. Он вышел из тени. Глаза… не светились. Они поглощали. Взгляд не согревал — он опустошал. — Ты не тронешь меня… — прошептала она. — Ты не… — Я могу сделать всё, что захочу, моя милая Одри, — мягко сказал Луциферий, подходя ближе. — Я чувствую, как ты меня хочешь. Твоя плоть… тоскует по нему. И это прекрасно. Ты не можешь не тянуться ко мне. Он протянул руку, и коснулся её щеки. Тёплая ладонь. Слишком настоящая. Одри вздрогнула. — Не трогай меня, — прошептала она. — Не смей использовать… — Использовать? — Он склонился ближе, его губы почти касались её виска. — Я хочу дарить блаженство. Неужели он никогда не целовал тебя? Никогда не прикасался, как ты жаждала? Никогда не давал тебе ощутить себя желанной женщиной, Одри? Она отвернулась, и по щеке скатилась слеза. Но тело предательски вспоминало — руки Рафаила. Его тепло. Его дыхание. Эмоции, запретные, но живые. Она чувствовала, как её сердце колотится в груди, как кровь отзывается на облик, который был ей дорог. — Я люблю его, — выдохнула она. — Ты не соблазнишь меня, потому что я получала от Рафаила всё, что мне было нужно! Он любит меня. — И всё же он не сберег тебя. Позволил Микаэлю отправить тебя в портал. Позволил мне забрать тебя. Не защитил, — голос Луциферия стал тише, почти шёлковым. — Он всегда будет сдержан. Он — раб неба. А ты… ты создана для большего. Для власти. Для свободы. Для страсти, от которой мир рушится. Он сел рядом. Ладонь скользнула вверх по оголенному бедру, и тело Одри снова содрогнулось — то ли от отвращения, то ли от искушения. Она ненавидела себя за то, что ощущала. — Перестань… — шептала она сквозь слёзы. — Прошу… — Я покажу тебе, кем ты могла быть, если бы не страх. Не запреты. Не он. — Он взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты боишься, потому что знаешь: я могу доставить тебе невероятное удовольствие, такое, на которое не способен твой ангел. И ты хочешь этого. Где-то глубоко — хочешь… И ты знаешь, что если попробуешь меня — к нему больше не захочешь. Нет. Нет. Нет! Одри закричала в голове, но рот не открылся. Она была в плену собственного тела. Её губы молчали, а сознание металось, как птица в клетке. Она хотела позвать Рафаила, хотела кричать, чтобы он пришёл, но между ними — пустота. Глухая, немая. А Луциферий всё ближе. Всё мягче. Всё страшнее. Его прикосновения всё смелее. И всё роднее. Это было хуже пытки. Хуже смерти. Быть сломленной любовью, которая стала ядом. Ощущать, как тело начинает дрожать не от страха, а от того, что предаёт её… разум. Её душа. Рафаил, пожалуйста… я не выдержу… Но слышит ли он? — Всё в этом мире стремится ко мне, — голос Луциферия лился, как тёплый мёд, обжигая изнутри. — Даже ты. Особенно ты. Он переместил Одри в центр зала. Начал медленно кружить вокруг неё, как коршун. Стал позади. Один шаг — и дыхание коснулось шеи. Один вздох — и мурашки по коже. Одри стояла сжимая кулаки, чтобы не дрожать. Каменный пол был холодным, и всё же кожа её горела. Он не держал её насильно. Нет. Он знал, как держать крепче — желанием. Его рука медленно, тягуче, скользнула по талии, выше — к изгибу груди. Касание не было резким. Оно было изощрённо нежным. Как у него. Как у Рафаила. Рафаил… Слёзы предательства стекали по щекам. Не от того, что Луциферий трогал её. А от того, что тело… реагировало. Оно знало это прикосновение. Оно жаждало. Оно вспоминало. — Он не придёт, — прошептал демон, прижимаясь к её спине. — Ты зовёшь его мысленно, Одри. Но он — далеко. Он — слаб. Он боится силы, которая внутри тебя. А я… я её жажду. Он наклонился, его губы прошлись по шее, по линии ключицы, горячо и медленно, оставляя огненные следы. Его ладони уже не просили разрешения. Они знали, где дотронуться, чтобы всё внутри неё закричало. Одри впилась ногтями в ладони. Дыхание сбилось. Нет… Нет… — твердило сердце. Но тело… тело предавало. Он изучал её — не спешно, с восхищением. Он проводил пальцами по животу, по изгибам бёдер, а затем поднялся — к лицу. Но… не поцеловал. Он дразнил. Наслаждался её муками. — Скажи мне, — прошептал он, обводя контур губ пальцем, — он когда-нибудь касался тебя вот так? Так, что ты забывала, кто ты, где ты, зачем ты жила до этого? Одри вздрогнула. Перед глазами вспыхнули их ночи. Стены, в которых Рафаил шептал ей, как любит. Его пальцы, жадные, но обожающие. Его поцелуи, горячие, священные, настоящие. Его сдержанность, ломающаяся в ней. Он мог быть ангелом, но в постели он был пламенем. Она знала его страсть. Знала его любовь. И то, что делал сейчас Луциферий — это была насмешка. Искушение. Прекрасное, извращённое. — Ты пытаешься сломать меня, — прошептала она, сквозь слёзы, дрожащим голосом. — Но ты не сможешь быть им. Он усмехнулся. — И всё же ты не отстраняешься. — Потому что ты держишь моё тело пленённым, потому что ты говоришь его голосом, потому что у тебя его лицо, и ты — тварь, знающая, как играть с душой. Она прикусила губу до крови. Дыхание рвалось из груди. Рафаил… Пожалуйста… услышь меня… Найди меня… Найди, прежде чем я сгорю. Прежде чем он дотронется до губ. До сердца. Прежде чем станет поздно. Луциферий смотрел в её глаза. — Видишь? — шепнул он. — Ты уже на грани. Одри закрыла глаза. И прошептала: — Я всё равно выберу его. Пусть даже умру в твоих руках. Я всё равно — его. Луциферий отстранился на шаг. Его взгляд медленно скользнул по телу — от босых ног, касающихся мрамора, вверх по бёдрам, где белая ткань рубашки Рафаила едва прикрывала ягодицы. Она стояла, сцепив руки перед собой, будто это могло спасти. Он усмехнулся. — Ты даже не понимаешь, насколько это… иронично, — сказал он, подходя ближе. — Его рубашка. Его запах. Его тепло на твоей коже. Она чувствовала, как тёмное пламя прокатывается внутри, между ног — будто желание зашевелилось в ней само, без разрешения. — Знаешь, что самое красивое в падении, Одри? — прошептал он, осторожно сдвигая с её плеча один рукав рубашки, оголяя кожу. — Оно всегда начинается с любви. Ты просто хотела быть с ним, верно? Вечно. Хотела, чтобы время не уносило тебя от него. — Ты не понимаешь… — хрипло выдохнула она, — я люблю его. Я… — Любишь? — Луциферий рассмеялся, и его пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, чуть не касаясь кружева. — А он? Где же он сейчас, Одри? Она задохнулась, вцепившись в его предплечье. Он уже почти коснулся её там — лишь тонкая ткань и последние остатки воли держали её от падения. — Ты уже мокрая, — прошептал он, опускаясь ниже. — Ты вся дрожишь. Неужели, тебе так не терпится отдаться мне? Он провёл языком по её шее, по ключице, туда, где билось сердце. — Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя… именно так, не так ли? — Н-нет… — шёпот, полный слёз, жалкий и настоящий. Грудь под рубашкой тяжело поднималась, соски были тугими, острыми. Кружевные трусики уже насквозь промокли. Она чувствовала себя грязной. А он чувствовал это — всей своей тьмой. — Я могу подарить тебе вечность, Одри, — снова заговорил он, обвивая её руками. — Бессмертие. Ты станешь одной из нас. Ты больше никогда не будешь смертной девчонкой, застрявшей между мирами, вечно боящейся умереть. Ты станешь богиней. Женщиной, способной на всё. Сможешь любить его… на равных. Он положил ладонь ей на живот и медленно скользнул вниз, к краю кружева. — Но ты должна впустить меня. Пусть даже чуть-чуть. Ты уже почти моя, Одри. Твоё тело уже предало тебя. Она всхлипывала, сжав зубы, будто от этого могло остановиться то, что внутри — сладкая, липкая тяга, тошнотворное, дикое желание. Она хотела, чтобы он остановился. Она хотела, чтобы он продолжал. Рафаил… Пожалуйста…

***

Грохот. Кровь. Пепел. Тронный зал Ада сотрясался от ударов, криков, рёва низших демонов, сжигаемых его светом. Рафаил разил без пощады. Меч в его руках пылал живым светом, словно продолжение его души. Где же она?! — мысль била молотом в череп. Каждый раз, как он пытался вырваться — вынырнуть из схватки — на него бросались новые твари. Ржавые цепи, когти, безглазые твари с ртами в животах. Он бил, отбрасывал, вспыхивал снопами света — но бой не прекращался. — Рафаил! — раздался голос Давида сквозь хаос. — Иди за ней! Чёрт возьми, уходи! С каждой секундой мы её теряем! — Рафаил обернулся. В глазах — лишь огонь и ярость. Давид стоял на коленях, прикрывая Фелонию, грудью ловя удар, который должен был убить её. Он кричал с отчаянием, но всё же уничтожил тварей. — Ты её найдёшь! Ты знаешь, где она! — крикнул он, разрубая двоих демонов пополам. — Уходи, пока не поздно! Рафаил замер. На мгновение — одно, болезненное… Он закрыл глаза… И тогда… Почувствовал это. Что-то натянулось и затрещало в груди — словно невидимая нить, тонкая, горящая, как раскалённое золото. Она тянула. Срывала с места. Пульсировала. Одри. Он не слышал её голос, но чувствовал — она зовёт. Она была где-то в Аду, одна, обнаженная, испуганная. Её душа горела — и этот зов был, как если бы у самого Бога вырвалась молитва, обращённая не к Нему, а к одному — единственному — к Рафаилу. Он выдохнул. И весь мрак внутри него обратился в свет. — ОДРИ!!! — пронёсся его крик, как удар молнии. Сотни демонов взревели в ответ. Но поздно. Рафаил расправил крылья. В одно мгновение его тело стало источником сияния — палящего, божественного. Меч в руке вспыхнул ярче солнца. Огромная волна света хлынула по залу, испепеляя всё, до чего дотягивалась. Демоны взвыли, исчезая в пепле, как мухи в огне. — Нашел. Он рванулся вверх, ударив крыльями так мощно, что пол тронного зала треснул. Стены дрогнули. И Рафаил взмыл — как комета, как ангел кары, как последний свет в сердце тьмы.

***

Кровь капала на камни. Горячая. Ангельская. Демоническая. Смешанная. — Твою мать… — прохрипел Давид, вытирая лоб рукой, размазывая по щеке чью-то чёрную, смоляную кровь. Рафаил испепелил всех, и дал им мгновение перести дух. Мир замер на долю секунды. А затем… Хлынула новая волна. — Чёрт, — выдохнул Давид, обернувшись. Микаэль сжимал сломанное крыло, тяжело дыша, но продолжал сражаться, меч его всё ещё вспыхивал небесным гневом. Кассиэль, весь в рваных ранах, колдовал до последней капли крови. Фелония — за спиной Давида. Пульсирующее лезвие в её руке жужжало от натуги. А от небесной армии… почти ничего не осталось. — Я не просила, чтобы ты меня прикрывал, — буркнула она, отбивая удар когтей. — Я знаю, — прохрипел он. Он чуть повернул голову и посмотрел ей в глаза. — Но я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Потому что… — он сглотнул, — я люблю тебя, чёрт бы тебя побрал. Фелония застыла. Она не ожидала. Не от него. Не здесь. Не сейчас. Но ответить она не успела. Мир рванулся. Сотни, тысячи тварей. Больше, чем они могли убить. Даже если бы были целыми. — Мы не выстоим, — прохрипел Кассиэль, кровь бежала из угла рта. — Их слишком много. И тогда… Давид выпрямился. Медленно снял куртку. Разорвал рубашку на груди. На его теле — печати. Тёмные, гравированные в кожу, пульсирующие узоры, сквозь которые пробивался огонь. Он посмотрел на них всех. На своих друзей. На тех, кого называл семьёй. — Назад, — сказал он. — Давид, нет… — начала Фелония. — Я. СКАЗАЛ. НАЗАД. — повторил он. Глаза его горели. Голос был как ураган перед штормом. И он сорвал первую печать. Крик, будто из преисподней, вырвался из-под его кожи. Потом вторую. Третью. Кожа трескалась, изнутри его сжигало. — Давид, остановись! — Микаэль в ужасе кинулся к нему, но Кассиэль удержал его. — Это единственный шанс, — прошептал Кас, — Он выпускает их всех. Печати рвались. Одна за другой. Семьдесят два. Они вырывались. Орали. Пытались разорвать его изнутри. Крылья, рога, клыки, темень, кошмары — всё это хлынуло наружу. Давид рухнул на колени. Его грудь разрывалась. Кровь брызгала фонтаном. Лицо — обожжённое, изуродованное, словно плавилось. — Твою мать… Не справлюсь… — прошептал он. — Я… не справлюсь… Он ощутил, как ломаются изнутри каждая кость, как с треском рвется каждое сухожилие. Демоны пытались разорвать Давида на куски. Уничтожить свою темницу, в которой сидели веками. Сил уже практически не оставалось. Фелония, что никогда не испытывала каких-либо чувств, обреченно смотрела как он умирает. Впервые, за всю свою жизнь, демоница заплакала. Заплакала от отчаяния и бессилия, как маленький ребенок. Она всегда считала его идиотом, что он не может быть серьезным. Что у них впереди вечность для того, чтобы ужиться друг с другом. Но сейчас, прямо перед ней, Давид стоял в луже собственной крови, с разорванной грудью и потухающим взглядом. — Дави-и-и-и-д! — Визг Фелонии заглушил какофонию звуков. — Давид, НЕТ! Пожалуйста, нет, Давид! ДАВИ-И-И-И-И-Д! А-А-А-А-А-А! Он слышал её крик. В гуле голосов безумных демонов и рвущейся плоти, он слышал её. На губах мелькнула легкая улыбка. Всё-таки он ей был дорог. Хотелось посмотреть на неё в последний раз, но ровно в эту секунду демон разодрал его лицо и вырвал глаза. «Она плачет? Из-за меня? Фелония умеет плакать? Нет… это глюки перед смертью…» Внутри Давида что-то щёлкнуло. Не страх. Не ярость. Любовь. К Фелонии. К друзьям. К себе. И тогда… Он вспыхнул пламенем. Но не синим — черным. Это длилось несколько секунд и охваченный пламенем мужчина преобразился и взревел, как дикий зверь. Давид встал. В другом теле. Не человек. Не демон. Бог среди чудовищ. Его кожа — чёрное пламя с прожилками золота. Глаза — бездонные, сияющие светом, которого в аду никогда не было. Крылья — как вселенная, из звёзд и теней. Голос — раскат грома. Он поднял руку. Семьдесят два демона замерли. Пытались сопротивляться. Кричали. Истошно кричали. От этого визга притихли все низшие существа и замерли. Давид, в новой ипостаси, сжал пальцы. И они подчинились. Пали ниц. — Отныне, вы принадлежите мне. Отныне, вы мои слуги. Отныне, вы умрёте за меня. Давид оглядел взглядом «подданных» и остановился на Фелонии. Его огромная, когтистая рука потянулась и аккуратно смахнула слезу с её щеки. — Я знал, что не безразличен тебе, Фел. — Придурок! — Прыснула она с новой волной слез, — какой же ты придурок, Давид! — Не спорю, мы обсудим это позже, нужно помочь Рафаилу, — Давид развернулся к Микаэлю, — От армии небес хоть что-то осталось? — Осталось меньше четверти… — Держась за ребра ответил ангел. — Этого мало… Значит соберем всех, что остались. Стая за его спиной взревела. Тьма заколебалась. Белеф, один из древнейших, вышел вперёд и, преклонившись, произнёс: — Господин… Я знаю, где держат её. Ущелье скорби. Замок Крика. Давид расправил крылья. — Тогда вперёд.

***

Балкон нависал прямо над черной, бездонной пастью. Там, внизу, не было земли — только нескончаемая пустота, словно сама вечность проломилась и шептала снизу, зовя. Воздух дрожал, будто удерживал дыхание, и казалось, одно неосторожное движение — и всё сорвётся. Каменные плиты были треснуты, по ним ползли тонкие трещины, будто сама реальность больше не могла держать этот вес. Одри дрожала. Она всё ещё была босиком, а под ногами — ледяной камень, и вены на нем пульсировали, как будто балкон жил и знал, что вот-вот случится. Луциферий выпрямился, и в его движении не было больше притворства. Он скинул кожу очарования, как змея — мертвую шкуру. Что-то в воздухе поменялось. Он резко остановился, скосив взгляд в сторону. — Он нашел меня… — прошептала Одри, почти не дыша. — Это уже не важно, — отрезал он, но в голосе дрогнула ярость. — Не важно. Он не придёт. Он не успеет. И в следующую секунду демон схватил её. Грубые пальцы вонзились в запястья. Одри вскрикнула — тело отлетело назад и ударилось о холодные перила. Луциферий потащил её к самому краю, туда, где ветер выл, как умирающий зверь. Пальцы его срывали остатки рубашки, как бумагу. Белая ткань хлопнула в воздухе, разлетелась клочьями. Он рвал её, как рвут крылья — с наслаждением. — РАФАИЛ! — сорвался из горла Одри крик, как последний вдох. — Он не слышит тебя, — прошипел Луциферий ей в ухо. — Потому что он всегда опаздывает. И прижал её к камню. Одри закричала снова, уже без надежды — голос сорвался, будто оборвалась та самая нить, на которой держалась её душа. На её теле не осталось ни единой преграды из ткани. С пылающими глазами, Луциферий одним движением расстегнул брюки… …И в этот момент всё замерло. Рафаил ворвался через разлом в воздухе — не с небес, а как молния, вырванная из сердца самого Бога. Его тело горело светом, а глаза… в них пылал огонь ярости. Он успел. Луциферия отшвырнуло в балясины. Камень раскололся, и его силуэт рухнул в пропасть. Рафаил быстрым шагом направился в спальню. Он не говорил ни слова — просто сорвал шелковую простынь и побежал к Одри, дрожащими руками укутал её, прижал к груди, будто пытаясь собрать её из осколков, не веря, что она всё ещё здесь. Одри не могла говорить. Она просто рыдала, цепляясь за него, как за спасательный круг. — Ты нашел меня… ты… нашел меня… Рафаил, клянусь, я не хотела! Я… — Ш-ш-ш-ш… любовь моя, ты ни в чем не виновата, слышишь? Нужно уходить. Он прижал лоб к её волосам. Дрожал. И тогда снизу поднялся чёрный силуэт. Сломанный, искажённый, но живой. Луциферий взмыл из пропасти, как вновь рожденный ею, с криком, который выворачивал воздух. Рафаил поднялся, заслоняя собой Одри. — Я вырву твое сердце и разорву его на куски. — В ярости шипел Рафаил. — Ай-яй-яй… ц-ц. Шепфа вырвет тебе крылья, за такие слова… — Но Луциферий не закончил, потому что Рафаил метнул в него луч света. И началась битва в небе. Первородный демон и ангел. Может ли он противостоять такой силе? Они выжигали друг друга, пытались ломать конечности… Одри оставалась на балконе. Одна. В разрушенном мире, где свет и тьма столкнулись не за неё — а из-за неё. Ей стоило уйти. Не стоять там. Но она не могла оторвать взгляда от любимого. Мысленно отдавала ему все свои силы, всё что только можно ему отдать. Она не плакала. Только дышала, глухо, судорожно. Они взмыли еще выше и тьма поглотила их. Одри пыталась разглядеть хоть что-то, но вокруг была лишь темнота, а в черных тучах, то и дело мелькали блики сражения. Два тела спикировали вниз. Вокруг гремели удары, рвались камни, с треском рушились арки. Балкон дрожал от каждого движения в небе, как под дыханием чудовища. Но Рафаил не смотрел вниз. Он смотрел только на Луциферия. На того, кто почти отнял её. — Ты не спасешь её, Рафаил, — прошипел Луциферий, вонзаясь когтями в грудь. — Ты опоздал. Рафаил выдохнул, и в этом выдохе — обрушился целый мир. Он ударил. Словно не рукой — всей болью, всей злостью. И на секунду Луциферий отшатнулся. Но затем хищно усмехнулся — и рванул вперёд. И прежде чем Рафаил успел закрыть Одри собой — всё изменилось. Мощный удар. Рафаил влетает в балкон, и тот под ним начинает трещать. Грохот. Камень. Он чувствует, как воздух вырывается из лёгких. Как лопаются плиты под спиной. Трещина в камне словно ожила — она бежит, бежит, бежит… Одри стояла слишком близко к краю. Всё вокруг застыло во времени. Рафаил искал её взглядом и нашел… — ОДРИ! — крик Рафаила взорвал воздух. И Одри, укутанная в простыню, полетела в пропасть. Он рванулся за ней. Но Луциферий вновь сбил его с ног. Пропасть внизу жадно раскрыла свою пасть. А смерть, уже распахнула объятия… — РАФАИЛ! — её крик — как последний аккорд, как треск разбиваемого сердца. Найдя в себе ранее не известные силы, он отбросил Луциферия светом, и рванулся за Одри. Он летит. Молнией. Летит с такой скоростью, с какой свет рвет пространство, но этого всё-равно недостаточно. Он вытянул руки вперёд — он должен успеть. Он должен! Простыня развевается, опутывает её силуэт, как сломанное крыло. — Рафаил… — Лишь одними губами шептала она, а в глазах принятие неизбежного. Его сердце готово было вырваться из груди. Разорваться, превратиться в большую перину, чтобы поймать. Чтобы сберечь её. — Не говори. Не смей… — он тянулся со всех сил, крылья горели от натуги. — Я… — она всхлипывает, — я люблю тебя. Слышишь?.. Я всегда… Ещё чуть-чуть. Всё произошло в одно мгновение. Он коснулся её почти у самой земли. Смертельно крошечное расстояние. Пальцами обхватил за запястье. Притянул, прижал её к себе крепко-крепко. И повернулся спиной к земле. Он закрыл её собой. Он спас её. Они врезались в склон ущелья, в камни, в землю. Боль пронзила каждую его кость, но он не отпускал. Он чувствовал, как хрустнули ребра. Как сломалось что-то еще. Как разрывались, ломались и стирались крылья. Но всё это было не важно. Главное — она жива. После долгого торможения, Рафаилу потребовалось пару мгновений, чтобы прийти в себя. В ушах всё звенело, взгляд был размытым и столб пыли затруднял обзор и дыхание. Они лежали на земле. Он держал её в объятиях, как самое ценное сокровище в жизни. — Успел… — выдохнул он с облегчением, с трудом поднимая голову. Ему стало так легко и так хорошо, словно с души сбросили тяжелый груз. Страх за её жизнь отступал, но сердце всё еще безумно колотилось — Всё хорошо, солнце. Я с тобой. Ты жива… Он искренне улыбнулся сквозь боль, сквозь дрожь. Посмотрел ей в лицо — бледное, испуганное, как у птицы, что в последний миг не успела улететь. — Всё позади… ты слышишь? Он погладил её волосы. Они слиплись, и только тогда он почувствовал… Пальцы отрываются от её затылка медленно, как в кошмаре. На ладони — кровь. — Нет… — шепчет он, чувствуя, как замерзает в груди всё. — Нет, нет, нет, нет, нет, нет, пожалуйста… Он отстраняется, всматриваясь в её лицо. Губы полуоткрыты. Дыхания нет. Она смотрит в небо. Во взгляде больше нет жизни. А тело… обмякло, как у поломанной куклы… — Одри… посмотри на меня. Посмотри, — его голос сорвался. Он начал трясти её за плечо, осторожно, но отчаянно. — Не сейчас. Не так. Я тебя держу. Я же тебя спас! Он гладит её щеки, целует лоб. — Ты слышишь меня? Я… я пришёл за тобой. Я здесь. Посмотри на меня… Пожалуйста… Но она молчала. — ПОСМОТРИ НА МЕНЯ, ОДРИ!!! пожалуйста… Ничего не произошло. — Одри… прошу тебя! Пожалуйста ответь, Одри! Не оставляй меня! Не оставляй меня слышишь?! ОДРИ! Ущелье окатил оглушительный крик скорби Рафаила. Он продолжал выкрикивать отрицание. Голос готов был вот-вот сорваться, но ему было плевать. Только что всё потеряло смысл. Только что он умер в этом ущелье. Только что он встретил очередную её смерть. Только что он не спас любовь всей своей жизни. Вот что это был за хруст… каменный выступ, об который она ударилась затылком. Он прижимался ухом к её груди. Слушал. Пытался нащупать пульс, но всё было тщетно. Ни стука сердца. Ни дыхания. Он обнимал её, как дитя, укачивая, как будто можно что-то вернуть, переиграть. Он шептал её имя. Снова и снова. Сначала — с надеждой. Потом — с мольбой. Потом — с леденящей пустотой. — Ты не можешь… ты не можешь уйти. Ты обещала. Ты обещала быть со мной. Ты не имеешь права… это сон. Это просто чертов сон. Мне просто это опять снится… Сейчас мы проснемся в одной постели и пойдем завтракать… Умоляю, родная, открой глаза… — Он едва мог говорить. Каждое слово комом вставало в горле, а разум всё еще отказывался принимать неизбежное. Слёзы катились по его щекам, впитывались в её волосы. Остатки крыльев обвивали их, будто можно было спрятаться от реальности. Будто если он достаточно крепко обнимет — удержит её жизнь. — Я люблю тебя. Люблю. Я люблю тебя. Слышишь? Вернись ко мне… Но она уже ушла. И он остался. С ней. На дне пропасти. Он не заметил, как начал раскачиваться. Вперёд — назад. Вперёд — назад. Как будто это могло вернуть её. Как будто она просто заснула. Он обхватил её крепче, пряча лицо в спутанных волосах, укутанных в окровавленную простыню, и шептал что-то почти беззвучно. Как детскую колыбельную, которой никогда не было. — Тише… тише, любовь моя… Я с тобой. Всё хорошо. Я здесь. Посмотри на меня, Одри… пожалуйста. Пожалуйста, посмотри… Её глаза не двигались. И всё, что оставалось — это бесконечная тишина между ударами его сердца. Пустая, всепоглощающая. Он гладил её по щеке, по волосам, целовал в лоб, в висок, в губы, уже холодеющие. Слёзы стекали по его лицу, капали ей на кожу. Он даже не замечал, что плачет. И вдруг — шаги. Лёгкие, но неуверенные. Рафаил даже не повернулся. Он почувствовал. — Микаэль… — В голосе прозвучала надежда, отчаяние, надлом. — Микаэль, прошу… ты можешь! Он поднял на брата взгляд. Стеклянный. Безумный. — Пожалуйста… Пожалуйста, сделай что-нибудь… Ты же можешь… ты исцелял её уже, ты спасал… Она просто… Она просто ударилась. Сильно… Но ты сможешь. Я держал её. Я спас! Она просто устала… Он резко обернулся, навстречу брату, всё ещё держа Одри в руках, как самое хрупкое в мире. Голос сорвался на крик: — СПАСИ ЕЁ!!! Микаэль, не раздумывая, бросился вперёд. В его руках вспыхнул мягкий, тёплый свет. Он уже чувствовал, что поздно. Но всё равно дотронулся до её виска. До груди. Искал хотя бы слабый отклик, хотя бы отголосок жизни. — Ну же… ну же, Одри… — выдохнул Микаэль. И ничего. Он отшатнулся. И в глазах вспыхнула боль. Не меньше, чем у Рафаила. — Рафаил… Тот смотрел на него в упор. Словно не слышал. Словно не верил. — Нет… Он отступил на шаг. Потом на два. Одри всё так же была в его руках. Он продолжал раскачиваться, убаюкивать, как маленькую девочку, которую хотел защитить всем собой. — Не говори этого. Не говори… — Брат, — Микаэль шагнул ближе. — Она мертва. Рафаил замер. Он столько раз видел, как она погибала. Точнее... сто тридцать... теперь... сто тридцать первый. Казалось, в его душе уже разбилось всё, что только могло. Но оказалось, хрупкая, так тоненькое стекло, надежда, только что разбилась вдребезги. И её осколки стали разрывать сердце. — Ты лжёшь, — шепнул он. — Ты просто не стараешься! Хочешь, я отдам тебе свои крылья? Свою силу? Возьми! Забери всё! Только верни её! Верни мне её! Он рухнул на колени, уткнулся лбом в её лоб, и зашептал снова: — Ты не имеешь права… Ты не могла уйти… Я же… я тебя так… Я люблю тебя… Он задохнулся. — Я чувствовал, как нить между нами дрожит… но не услышал, что она рвётся. — Рафаил, послушай, — Микаэль опустился рядом. Его голос дрожал, но был твёрд. — Мне не представить боль, что ты чувствуешь. Я… я чувствую это с тобой. Но если ты сейчас не встанешь… если ты не соберёшься, всё это будет зря. Рафаил с трудом поднял глаза. — Что ты… — Давид выпустил своих демонов. Но этого недостаточно. Луциферий побеждает. Ты нам нужен. Если ты сейчас не встанешь, брат… Микаэль проглотил ком. — Это будет значить, что она погибла напрасно. Это были слова, которые он не хотел говорить. Но должен был. Рафаил сжал Одри крепче. Ещё крепче. До боли. И поцеловал её в лоб. Долго, почти бесконечно. — Прости… Прости меня, любимая. Я отомщу. За тебя. Он осторожно, почти с благоговением, передал тело Микаэлю. — Унеси её. Позаботься о ней… пока я не вернусь. Микаэль лишь кивнул и взмыл в небо. Как только брат с Одри исчезли с поля зрения, Рафаил упал на колени. Зарычал. Сдавленно. Обреченно. Он схватился за свои израненные крылья. И с криком, почти не человеческим, вырвал их. С мясом. С треском сухожилий. С кровью, которая заливала плечи и руки. Но боли он не чувствовал. Её не было. Была только пустота. И тогда из разорванных ран начали рождаться новые крылья. Свет. Пламя. Золото, ярче самого солнца. Пульс света прошёл по венам, взорвался в груди, отдался в каждом нерве. Он встал. Его силуэт переливался, как безумное сияние. Взгляд был другим — не человеческим. Не божественным. Просто: ПУСТЫМ. И без единого взмаха он взлетел. Пламя тянулось за ним шлейфом. И в этот миг всё небо… загорелось.