Глава 4.

Хогвартс утопал в праздничной атмосфере: по всему замку витали новогодние ароматы еловых веток, пряных печений и горячего шоколада. Великолепные ёлки с яркими огнями стояли в каждом зале и коридоре, сверкали гирлянды, а волшебные свечи создавали мягкий свет, танцуя под звуки рождественских мелодий, которые сами собой напевали зачарованные портреты. Даже холодный зимний свет, проникавший сквозь высокие окна, казалось, обрёл особую теплоту, отражаясь от снежных сугробов, которые громоздились на дворе. Ученики, как младших, так и старших курсов, ходили окрылённые, обсуждая мельчайшие подробности предстоящего праздника. В этом году святочный бал был особенно важен для всех — не только потому, что он был редким событием, но и потому, что он стал первым большим праздником после окончания войны. Для многих старшекурсников, видевших тени войны, этот бал был символом новой жизни, возможностью забыть страхи и погрузиться в мир радости, красоты и беззаботного веселья. Даже преподаватели выглядели расслабленными и предвкушали праздник — Макгонагалл порой позволяла себе более мягкий тон, Флитвик шептал что-то про особенные заклинания для освещения, а даже Слагхорн, по слухам, был замечен за обсуждением праздничных зелий. Замок дышал единством и надеждой, ощущалось некое братство, порождённое общей болью, но поддерживаемое общей радостью от завершения трудных времён. Для старших курсов, особенно для тех, кто пережил последние тяжелые годы, этот бал стал не просто развлечением, а способом отпраздновать победу, отпустить прошлое и, возможно, впервые за долгое время почувствовать себя юными, полными надежд и желаний. Гермиона, вся погружённая в подготовку, старательно проверяла каждую деталь зала, вкладывая душу в каждый штрих, каждое украшение. Для неё святочный бал был не просто праздником — это была возможность показать друзьям и всем в Хогвартсе, что магический мир по-прежнему живет, дышит и может быть светлым и радостным, несмотря на тени прошлого. Она ощущала огромную ответственность и боялась разочаровать тех, кто уже ожидал чуда. Одетая в простую маггловскую одежду — удобные джинсы и тёплый свитер, — Гермиона смотрелась немного непривычно в роскошных залах замка, но ей было гораздо легче так работать, свободной от ограничений традиционной мантии. Ее кудрявые, густые волосы были небрежно собраны крабиком, и несколько прядей всё равно выбились, мягко обрамляя лицо. Она лишь раз отмахнулась от них, не желая тратить ни секунды на поправление — слишком много оставалось сделать. Гермиона глубоко вздохнула, оглядывая празднично украшенный зал. Она проделала огромную работу, чтобы каждый уголок Хогвартса дышал светом и теплом, словно приглашая всех оставить тяжёлые воспоминания о войне за дверями замка. Внезапно её размышления прервал знакомый звук легкого покашливания. Она уже привыкла к тому, как часто он появлялся рядом, обычно без предупреждения и всегда с едва заметной усмешкой. — А, Нотт, снова ты. Привет, — бросила она, стараясь не смотреть прямо на него и продолжая поправлять гирлянды на ближайшей ёлке. Он стоял рядом, наблюдая за ней с насмешливым выражением на лице. — Всё на высшем уровне, как обычно, Грейнджер, — произнёс он с лёгкой иронией. — Хоть раз позволила бы себе отдохнуть, а то выглядишь, как будто всю ночь гонялась за несчастными эльфами, заставляя их натирать полы до блеска. Гермиона закатила глаза, едва удержавшись от раздражённого фырканья. — Может, вместо болтовни, от которой уже голова болит, дашь мне зелье? — отозвалась она с сарказмом, надеясь таким образом подловить его. Теодор, к её удивлению, лишь пожал плечами и без лишних слов протянул ей маленький флакон с лечебным зельем, как будто знал, что оно понадобится. Она уставилась на него, чувствуя, как её раздражение нарастает. — Мерлин, ты серьёзно? — вспыхнула она, раздражённо смотря на него. — Нотт, это был сарказм! Мне не нужно твоё зелье. Мне нужны ответы. Он лишь усмехнулся, убирая флакон обратно, явно наслаждаясь её реакцией. — Вечно тебе что-то надо, Грейнджер, а благодарности никакой, — протянул он с притворной обидой в голосе, словно она была виновата в его щедрости. — Но если тебе действительно нужны ответы, попробуй спросить с искренним интересом. Гермиона, собрав всю свою выдержку, сложила руки на груди, её взгляд стал твёрже. — Ладно, Нотт, будь по-твоему. Зачем ты это делаешь? Почему издеваешься надо мной, а потом оставляешь зелья для лечения? И, между прочим, как ты вообще попадаешь в мою комнату? — её голос прозвучал сдержанно, но настойчиво. Теодор на мгновение замолчал, его глаза блеснули с каким-то непонятным весельем. — Я бы сказал, что это магия, — ответил он, подмигнув, — но, думаю, ты не поверишь. Хотя, если тебе так интересно, можно устроить экскурс — за твоё спасибо, конечно. Он ухмыльнулся, чуть подавшись вперёд и не отрывая от неё взгляда. — Но если тебе правда нужны ответы, попробуй быть паинькой и спросить вежливо, — его голос был тихим, чуть насмешливым, будто это была игра, где только он знал правила. — Тогда, возможно, я, так уж и быть, отвечу на твои бесконечные вопросы. Гермиона, нахмурившись, закатила глаза, но не могла удержаться от лёгкой улыбки. Гермиона взглянула на Теодора — его насмешливый взгляд, который скользил по каждому её движению, как будто он находил удовольствие в каждом её раздражённом жесте. Это было почти неприлично — стоять здесь, среди мерцающих огней и волшебных гирлянд, и так откровенно смущать её, пользуясь её собственным стремлением докопаться до истины. — Знаешь, Нотт, если и существует кто-то, кто способен довести до исступления одним только молчанием, то это ты, — выдавила она наконец, вновь переключив внимание на украшения, лишь бы не смотреть ему в глаза. Теодор улыбнулся, откинувшись к стене с ленивой, но полной скрытого веселья грацией. — Думаю, это можно считать моим природным даром, — отозвался он, его голос прозвучал мягко, но с оттенком хищной насмешки, словно в самой игре он находил некий тайный смысл. — Дар? — Гермиона бросила на него насмешливый взгляд. — Талант держать людей в напряжении? Только ты мог бы сделать это своим призванием. Он ответил не сразу, нарочно выдерживая паузу, будто смакуя её негодование, как редкий напиток. — А чем ещё заняться в этом переполненном радостью замке, Грейнджер? — наконец протянул он с ленивой полуулыбкой, опустив голос до лёгкого шёпота, будто это был их общий секрет. — Если хочешь, могу попытаться вести себя иначе. Но где тогда была бы наша маленькая игра? В его глазах, темно-зелёных и глубоких, отразилось мерцание праздничных огней, и Гермиона почувствовала, как её сердце сбилось с ритма. Эта игра — его дерзкий взгляд, намёки, слова с двойным смыслом — увлекала её, несмотря на все её попытки не поддаваться. — Ты неисправим, — прошептала она с едва уловимой улыбкой, отворачиваясь, чтобы скрыть её. Гермиона попыталась сохранить спокойствие, но Теодор, казалось, с каждым его словом все сильнее выводил её из равновесия. Его голос был мягок, но слова звучали настолько дерзко, что она едва могла удержаться от вспышки раздражения. — Или хочешь, я могу занять себя чем-то другим, здесь, с тобой наедине в этом зале, — произнёс он, откидываясь к стене и скрестив руки на груди, будто это было самое естественное предложение на свете. — Ты что, совсем? — фыркнула она, отвернувшись, но почувствовав, как щеки предательски начинают гореть. — Ну, я только предположил, — протянул он невинным тоном, но в глазах у него мелькнула искорка. — Если тебе так не по душе простая болтовня, могу предложить что-то… более увлекательное. — Мерлин, Нотт, ты это серьёзно? — она покачала головой, хотя едва сдерживала улыбку, в которой смешались раздражение и лёгкое, странное удовольствие от его непринуждённости. — Хочешь, ты снова поиграешь в недотрогу, а я поиграю с твоим… — он окинул её взглядом, замерев на мгновение, как будто размышляя. — Хм, сегодня на тебе нет твоего очаровательного галстука. Она закатила глаза, чувствуя, как в груди закипает раздражение, но его ленивый тон, почти насмешливый взгляд, прикованный к ней, не давали ей разозлиться по-настоящему. — Ну, так что мне делать? — продолжил он, потёр висок, словно обдумывая что-то серьёзное. — Тогда, может быть, стащить эту милую побрякушку с твоих волос? — Он ухмыльнулся, жестом указывая на крабик, который небрежно держал её кудри. — Даже не смей, — бросила она, стараясь придать голосу твёрдость, но Теодор лишь улыбнулся шире, с явным наслаждением наблюдая за её реакцией. — О, не волнуйся, Грейнджер. — Он подался чуть ближе, словно играючи приближаясь к ней. — Всё исключительно ради забавы, — с нарочитой серьёзностью добавил он, но его глаза блеснули, и она знала, что за этой «забавой» стояло намного больше. Гермиона сглотнула, почувствовав, как её сердце ускорило ритм, и отвернулась, едва скрывая улыбку. Она заставила себя отвернуться, погрузившись в бездумное поправление гирлянд, но мысль о нём упорно не покидала её. Почему-то ей не хотелось, чтобы он уходил, оставляя её в этом праздничном зале среди мерцающих огней и сверкающих елей. После него, после его дерзких улыбок и тонких намёков, тишина зала казалась бы слишком звонкой, а свет — слишком холодным. Он словно вплёл своё присутствие в саму ткань этого места, придавая ему неповторимую живость, которая сейчас была ей особенно нужна. Её мысли кружились, как снежинки за окном, но каждый раз возвращались к его взгляду, к этой искре непостижимого веселья, что так легко воспламеняла её. Его улыбка, как случайный огонь, оставляла после себя тёплое, едва ощутимое послевкусие — как напоминание о том, что мир может быть чуть более лёгким и игривым. И хотя он раздражал её своей уверенностью, будто знал о ней больше, чем она сама, — она вдруг поняла, что не готова остаться здесь одна. Но как бы она ни боялась этого момента, ещё больше она не хотела, чтобы он понял, как сильно его присутствие затрагивало её, словно лёгкий, мимолётный ветерок, что пробуждает тонкую дрожь, ускользающую прежде, чем её можно поймать. Его взгляд задержался на ней дольше, чем он собирался, и он позволил себе этот миг тишины, вглядываясь в её сосредоточенное, чуть нахмуренное лицо, в румянец, что медленно остывал на её щеках. Было в ней что-то странно завораживающее, едва уловимое — не тот броский, откровенный шарм, что бросается в глаза, а нечто гораздо более тонкое, глубинное. Она, сама того не зная, притягивала к себе своей решимостью, этим напряжённым, полным стойкости взглядом, который он так часто подмечал за ней. Гермиона Грейнджер была словно узор, сотканный из противоречий, и он находил странное удовольствие в том, чтобы шагать по её следам, будто охотясь за каждым намёком на её мысли, на её реакции. Ему нравилось, как она реагировала на его слова — вспыхивала, словно огонёк, которым можно было управлять одним лишь дуновением. Нравилось это её непримечательное, но упорное очарование, которое словно приглушённый свет притягивало его к ней снова и снова. И именно поэтому он всегда находил её, появляясь в тени её собственных мыслей, чтобы наблюдать за ней, как за редкой, неповторимой головоломкой, в которой ему почему-то не хотелось находить ответы. Гермиона на мгновение замерла, чувствуя, как его тихое присутствие меняет всё вокруг. В этом наполненном светом и ожиданием зале всё казалось простым и предсказуемым, кроме него — стоящего рядом, спокойного и уверенного, с этим едва уловимым ароматом пряностей и чего-то терпкого, что всегда оставляло после себя тонкий след. Она уже собиралась открыть дверь, когда Теодор, шагнув вперёд, без слов взялся за ручку и приоткрыл её для неё. Их руки случайно соприкоснулись, но этого едва ощутимого касания оказалось достаточно, чтобы мир замер, сосредоточившись в этом мгновении. Тёплая, чуть шершавоватая кожа его пальцев обожгла её ладонь, словно оставляя на ней невидимый след. Её дыхание стало неровным, когда его взгляд, глубокий и чуть насмешливый, задержался на её лице, будто бы всматриваясь в неё с непостижимым интересом. Этот взгляд был такой спокойный, но в то же время внимательный, как будто он видел в ней что-то, что оставалось скрытым для всех остальных. — Уже уходишь? — тихо спросил он, его голос был едва слышен, но в нём прозвучала теплая, приглушённая нотка, которая заставила её сердце сжаться. Она кивнула, но не смогла ответить, поймав себя на мысли, что ей не хотелось отводить руку, не хотелось отпускать его. Он тоже задержался на миг дольше, чем требовалось, словно что-то обдумывая, прежде чем, с мягким шёпотом, сказал: — До встречи, Грейнджер. Его слова звучали как обещание, тёплое и почти касающееся её кожи, и она, почувствовав это, сделала шаг за порог, но это краткое, мимолётное прикосновение, этот взгляд — остались с ней, словно оставляя после себя тихое, неизгладимое эхо. Гермиона смотрела на уходящий силуэт Теодора, но в душе ещё не угасло ощущение его присутствия. Он был как огонь, подступающий близко, обжигающий и притягательный, оставляющий после себя теплоту и тревогу. Его слова, насмешливые и бесцеремонные, как будто разрывали её привычный порядок, заставляя сталкиваться с теми чувствами, о которых она не хотела думать. Её мир всегда был разложен по полочкам, где люди были либо союзниками, либо противниками, но вот этот Теодор Нотт… Он стоял особняком. Ни друг, ни враг. Загадка, одновременно завораживающая и непостижимая. Она невольно поджала губы, стараясь поймать те едва ощутимые эмоции, которые взметнулись внутри. Теодор провоцировал её, испытывал её терпение и, казалось, нарочно создавал моменты, когда она теряла контроль над собой. Этот внутренний хаос пугал её, но в то же время манил. В его действиях было столько противоречий: как можно быть столь холодным и в то же время протягивать руку помощи? Как можно насмехаться и всё же оставлять за собой ощущение надёжности, как будто он действительно готов в нужный момент оказаться рядом? Он словно играющий огонёк, заставляющий её потянуться ближе, хотя она не была уверена, хочет ли столкнуться с той частью себя, которую он всколыхнул. Глубоко вздохнув, Гермиона заставила себя отвлечься. Она старалась мысленно удержаться за привычные и понятные ей вещи — за задачи, планы, порядок. Украшения, которые ещё предстоит развесить, свечи, гирлянды, столы — весь этот внешний мир снова должен был напомнить ей, что именно здесь её силы будут полезны, здесь она способна контролировать каждую деталь. Ведь, в отличие от непредсказуемых людей, особенно таких, как Нотт, каждое украшение, каждый элемент зала будет находиться именно там, где она решит. Погружаясь в работу, она постепенно успокаивалась, как если бы разложение стола или закрепление волшебных гирлянд по местам возвращало ей уверенность. Она вновь ощущала себя центром чего-то надёжного и постоянного, как если бы сама атмосфера замка соглашалась поддержать её в её попытке сохранить устойчивость. Но иногда, при взгляде на ту или иную деталь, которую она добавляла, мысли о Теодоре вновь пробегали в глубине её сознания, как призрачная тень. Почему он появился в её жизни с такой силой и навязчивостью, словно нарочно подрывая её уверенность? И почему именно теперь, когда ей, казалось, больше всего нужна определённость? Оказавшись среди оживлённых разговоров младшекурсников, обменивающихся планами на бал, Гермиона невольно улыбнулась. Для них всё это было чистым праздником, настоящим волшебством, а для неё — сложный вызов и возможность ещё раз доказать себе, что даже в этом мире, полном тайн и необъяснимых явлений, есть место для порядка, созданного её руками. Войдя в свою комнату, Гермиона медленно прикрыла за собой дверь и остановилась, вслушиваясь в наступившую тишину. Эта тишина была и спасением, и ловушкой — только в ней она позволяла себе оголить мысли и ощущения, которые настигали её всё чаще. Она подошла к зеркалу и, немного колеблясь, распахнула шкаф. На вешалке висело платье — тонкое, мягкое, отражающее свет так, как будто в его ткани запечатлён отблеск звёздного неба. Она развернула платье перед собой, глядя на него с лёгким недоверием. Оно казалось ей одновременно прекрасным и странным, слишком ярким, слишком вызывающим для неё, Гермионы Грейнджер, девушки, которая всегда чувствовала себя лучше среди книг, чем среди нарядов. И всё же она выбрала его, уступив уговорам Джинни и Полумны, поверив на миг в их уверенность, что она заслуживает выглядеть красиво, заслуживает того, чтобы быть замеченной. Но теперь, стоя в полумраке своей комнаты, она ощущала смущение. Её взгляд остановился на зеркале, и она изучала своё отражение, будто бы стараясь разглядеть нечто скрытое, что она сама не могла понять. «Почему в этом году ко мне столько внимания?» — мелькнула мысль, от которой её брови сдвинулись в лёгком раздражении. Она привыкла к иному, к тому, что всё её существование крутилось вокруг учёбы, порядка, обязанностей. Она — Гермиона Грейнджер, привыкшая полагаться на свои знания, на ум, на свои собственные силы. Но теперь её окружали эти странные взгляды, тянущиеся к ней так неожиданно и без объяснений. Томас Перкинс из Пуффендуя — как-то особенно заговорчивый за обедом, Майлз Уэстон из Когтеврана — приглашающий улыбнуться в коридоре, Оливер Уоррен из Гриффиндора — всё чаще пытающийся завести с ней беседу. Они замечали её, и это её одновременно радовало и смущало, как будто она была под пристальным взором, от которого ей хотелось спрятаться. И потом… Теодор Нотт. Этот навязчивый, непредсказуемый Теодор, который словно тень следовал за ней, появлялся всегда в самый неподходящий момент и нарушал её внутренний покой. Гермиона всё чаще ловила на себе странные взгляды, лёгкие смешки, слышала шепотки. Люди наблюдали за ними, словно их странное взаимодействие стало чем-то необычным и таинственным. А может, даже нелепым? Её гордость протестовала — она никогда не стремилась быть в центре внимания, уж тем более из-за какого-то Теодора Нотта, но это происходило помимо её воли, и она чувствовала себя уязвимой. Её пальцы сжались на ткани платья, словно это могло дать ей опору. Как быть самой собой и при этом не быть так заметной? Как, оставшись независимой, вдруг почувствовать этот болезненный трепет, этот тяжёлый узел эмоций, которые так неожиданно перевернули её мир? Взгляд скользнул обратно к зеркалу, и на миг ей захотелось всё бросить. Отказаться от бала, закрыться здесь, в комнате, в своей привычной крепости. Ведь это платье — её предательство самой себя, попытка уйти от того образа, который всегда был для неё надёжной защитой. Может, её место не там, в зале, не среди этих ошеломлённых взглядов? Может, ей действительно стоит пойти к профессору МакГонагалл и отменить своё участие? Но где-то глубоко внутри прозвучал тихий, но упрямый голос. Она заслуживает этого бала, заслуживает быть частью этого мира, даже если её сердце пока путается в собственных желаниях. Пусть это волнительно, пусть её пугает внимание, пусть она чувствует, как перехватывает дыхание от одной только мысли о предстоящем вечере. Она должна позволить себе этот момент. И тут её пронзила мысль, словно молния, внезапная и необъяснимая. Её сердце забилось сильнее, и в груди сковало лёгким, едва ощутимым страхом. Ей хотелось, чтобы он ее увидел. Чтобы пара этих острых, зелёных глаз, таких колючих и одновременно манящих, скользнула по её фигуре, отметила её. И она ощутила, как её желудок скручивает, неотступное желание, чтобы именно он, Теодор Нотт, увидел её такой — и, возможно, заметил её в этом платье не как Грейнджер, а как девушку. *** Драко стоял, прислонившись к холодной каменной стене в коридоре, его взгляд был прикован к сумраку уединённого угла, в котором, казалось, тонули его мысли. Репетиция танца с Грейнджер всё ещё стояла перед его глазами, напоминая ему о себе ощущениями, которые он не мог уложить в привычные рамки. Её присутствие, её ровный и холодный взгляд, её напряжённые движения — всё это теперь витало перед ним, заставляя вспоминать момент за моментом, словно он пытался найти в этом что-то знакомое, что-то, за что он мог бы зацепиться. Но вместо этого перед ним раскрывалась иная Гермиона, неожиданная и чужая, в его памяти, пронзительной и непростой. Это было странное, почти болезненное ощущение — быть настолько близко к ней, видеть её решительное, непроницаемое лицо вблизи и понимать, что она — та самая Грейнджер, которую он привык считать врагом, грязнокровкой, чужой. И всё же эта мысль больше не вызывала в нём прежней уверенности, не заставляла его сжать кулаки и отводить взгляд с презрением. Вместо этого что-то внутри него вызывало напряжение, неприятное, словно жжение, но такое, от которого он не мог избавиться. Он не мог понять, почему после их танца она стала избегать его. Может, она заметила, как напрягался он сам, ощущая её присутствие так близко, как раздражали его собственные мысли, что теперь, когда они старосты, он должен держаться нейтрально, должен не позволять прошлому затуманивать настоящее. Она вела себя спокойно, ровно, как будто забыла о том, что он — тот самый Драко Малфой, что когда-то злорадствовал над её унижениями. Это его бесило — он не мог позволить ей просто вот так забыть, вот так легко отбросить его поступки, словно они ничего не значили. И он не мог позволить себе тоже «просто забыть». Но было ли это забывчивостью с её стороны? Или, возможно, она действительно превратилась в человека, который превосходит его в силе и достоинстве? От этой мысли в груди у него взметнулось чувство, похожее на злость, но более острое и пронзительное. Что-то вроде зависти или, может быть, уязвлённой гордости, которую он не мог признать. Она не просто «Грейнджер» — она Грейнджер, которая всё пережила и теперь не опускает взгляда перед ним, а лишь ровно смотрит, будто он больше не может её сломить. И в этом осознании для него было нечто невыносимое, как будто мир снова оказался для него другим, непонятным. После войны всё изменилось: эти правила, эти взгляды, всё то, что он привык считать незыблемым, растворилось, и теперь ему приходилось мириться с этой новой реальностью. Ему было тяжело. Тяжело осознавать, что то, чему его учили, больше ничего не значит. Чистота крови? Теперь это табу, и за каждое сказанное слово в её адрес его могли отправить в Азкабан. И он знал это. Он знал это умом, но сердце отказывалось принимать. Он привык к идеалам, к которым его приучила семья, и теперь с трудом пытался найти своё место в этом новом, перевёрнутом мире. Но разве его привычка могла быть оправданием? Разве это смягчало его взгляды на неё? И было ещё кое-что, от чего он навязчиво не мог избавиться. Захария Смит. Этот трус, этот жалкий тип, который позволил себе прикоснуться к Грейнджер. Драко ощущал прилив злости, когда вспоминал, что этот ублюдок похитил её, что в его безумии он мог счесть себя достойным унижать её, злорадствовать над её страхом. Что он мог считать её слабее себя. Драко сжал кулаки, и эта ярость, это неуемное, тупое чувство справедливости, непривычное для него, вновь наполнило его. Какая-то часть его требовала справедливости для неё — и это было странно, почти смешно, ведь он сам был её главным врагом на протяжении всех этих лет. И всё же, стоя здесь, он не мог не признать, что что-то изменилось. В нём самом. Он ощущал тяжесть этих перемен, неуютное чувство, словно он смотрел на себя со стороны и не узнавал. В их танце, в этих нескольких прикосновениях он почувствовал, как рушатся стены, которые он строил годами. И он не знал, что делать с этим знанием. Грейнджер теперь значила для него больше, чем просто «Грязнокровка», больше, чем просто старая рана его гордости. Она была чем-то новым, непонятным, непостижимым. Шаги Драко раздавались гулким эхом в пустом коридоре. Он только что проводил Грейнджер до её башни и теперь с облегчением ощущал, как холодный воздух пустого замка успокаивает его раздражение. Её лицо, такое спокойное и собранное, снова и снова всплывало перед его глазами, и это его невыносимо злило. Ему казалось, что каждое её слово было пропитано невысказанным упрёком, как будто она стала выше всех их этих глупостей. Не его вина, что она вообще существует в его жизни, он не звал её в свои мысли. И он не позволил бы, чтобы она осталась там надолго. Когда Драко миновал очередной поворот, он внезапно увидел знакомую фигуру у окна. Теодор Нотт стоял, прислонившись к подоконнику, его лицо было затенено, но свет луны цеплялся за его волосы, придавая ему почти демонический вид. Драко не замедлил шаг, но Нотт заметил его ещё до того, как он успел пройти мимо, и чуть приподнял бровь, на лице мелькнула насмешка. — Малфой. Странное место для прогулок в такое время, — бросил Теодор, будто бы вскользь, но в его голосе слышалась намеренная небрежность. Драко остановился, холодно скользнув взглядом по фигуре однокурсника. Ему не нужно было много, чтобы понять, на что намекал Нотт. И эта едва уловимая усмешка на его лице сразу вывела его из равновесия. — Тебе-то что? — резко ответил Драко, его голос прозвучал глухо и едва сдержанно. — Или ты теперь стал наблюдателем за порядком? Не помню, чтобы тебя так интересовало, с кем я общаюсь. Теодор не сдвинулся с места, но его взгляд на миг вспыхнул, выдавая лёгкое торжество. Он всё ещё держался с той же небрежностью, но в его глазах мелькала тень вызова. — Знаешь, просто удивлён, что ты тратишь своё драгоценное время на кого-то вроде неё. Грейнджер… — он произнёс её фамилию с едва уловимой мягкостью, отчего слова прозвучали почти оскорбительно для Драко. — Думал, это не твой тип. Драко чуть подался вперёд, и его взгляд блеснул холодом. Он, возможно, сам не осознавал, насколько сильно в нём взыграла ревность или даже злость, но не собирался уступать. — Грейнджер для меня ничто, — произнёс он, стараясь придать голосу презрительную насмешку. — Просто грязнокровка, ничем не лучше других. С какой стати мне вообще обращать на неё внимание? — сердце блондина сделало кульбит, словно не ожидая снова получить возможность смаковать на языке давно забытое прозвище. Теодор усмехнулся, его губы искривились, и он оторвался от окна, сделав один шаг вперёд. Казалось, между ними вспыхнуло молчаливое напряжение, воздух стал почти ощутимо колючим. Но Теодор оставался на удивление спокоен, не торопясь сбивать с себя маску равнодушия. — Вот как? Забавно слышать это от человека, который тратит на неё свои вечера, провожая до самых дверей. Наверное, просто совпадение, что тебе так отчаянно хочется принизить её. Ты не задумывался, что если она ничего не значит для тебя, тебе и не пришлось бы повторять это с таким рвением? Слова Теодора обожгли его, как пламя, от которого он пытался спрятаться. Драко почувствовал, как волна раздражения пробежала по нему. Его брови сошлись, он сжал кулаки и подался вперёд, словно намереваясь превзойти Теодора своей яростью, но взгляд Нотта оставался твёрдым и чуть насмешливым. — Брось, Тео, я никогда не видел, чтобы твоё стремление просто присунуть кому-то перерастало вот в такую игру, — сказал он с презрением, и в его глазах зажглась жестокая усмешка. — Что, Грейнджер — первая девчонка, которая не поддалась твоему обаянию? Думаешь, если поиграешь с ней в кошки-мышки, она вдруг тебя заметит? Теодор едва заметно прищурился, но не спешил отвечать. Он просто стоял, молча изучая лицо Драко, и в его взгляде появилось что-то тёмное, едва уловимое. — А мне кажется, это тебя больше волнует, Малфой, — наконец, сказал он спокойно, но в его голосе звучала скрытая насмешка. — Забавно, как легко ты срываешься, едва речь заходит о ней. Может, если бы ты не был так увлечён своим притворным презрением, то заметил бы, что она далеко не так проста, как тебе хочется думать. Драко ощутил, как эти слова заполнили его яростью, как холодная вода, заливающая тёплые угли, превращаясь в яд внутри него. Он шагнул ближе, его голос прозвучал почти зловеще. — Не приписывай мне свои желания, Нотт. Я-то хотя бы честен с собой. Ты тут притворяешься, что тебе на неё не плевать, просто чтобы казаться важным, и считаешь, что играешь в великого спасителя? Забавно. Ты ведь знаешь, что она видит тебя таким же ничтожным, как и всех остальных сынков бывших Пожирателей? Теодор тихо засмеялся, холодно и бесстрастно, словно слова Драко его не задели. Наоборот, в его взгляде отразилось что-то напоминающее гордость, что-то, чего Драко не ожидал увидеть. — Возможно, — сказал он, всё так же спокойно, но теперь его взгляд стал острым, как нож, пронзающим Драко. — Только вот я не скрываюсь за масками и не прячу свои страхи за оскорблениями. Она для меня — возможность понять, чего я хочу. А ты… ты просто пытаешься держаться на плаву. Эти слова стали финальным ударом. Драко был готов сорваться, но вместо этого просто злобно посмотрел на Теодора, его глаза были полны огня, но он не произнёс ни слова. Тишина в коридоре становилась всё более угнетающей, как будто воздух вокруг уплотнялся, замерзая от ледяного гнева, что клокотал внутри обоих. Летнее солнце и Зимняя стужа стояли напротив друг друга, взгляд в взгляд, не отступая и не мигая, словно каждый из них считал, что первым должен сломаться другой. Драко скрестил руки на груди и усмехнулся, его взгляд был пронзительным и колким. Он скользнул по лицу Теодора, словно считывая его слабость, и, поймав эту неуверенность, решил нанести удар. — Забавно, как ты за неё заступаешься, — начал он с хищной улыбкой, — как будто хочешь спасти её от… чего? От меня? Уж не думаешь ли ты, что она такая непорочная? Как будто не понимаешь, что она не так уж и робка, как хочет показаться. Теодор нахмурился, его глаза сузились, но он продолжал молча слушать, не отводя взгляда, пытаясь не поддаваться на провокацию. Но Драко чувствовал его напряжение, ощущал, как под его словами нарастает раздражение друга. — Наивный, — Драко усмехнулся, подойдя ближе. — Видел бы ты её… Поначалу думал, что эта маленькая мисс Всезнайка не способна даже на лёгкий намёк. Но оказалось, что это далеко не так. Очень даже далеко, — его голос понизился до почти интимного шёпота, и он прищурился. — Ночь с Грейнджер уже может многому научить. Она совсем не та скромница, какой хочет казаться, Нотт. На миг Теодор застыл. Ему хотелось не верить услышанному, но что-то в тоне Малфоя разожгло гнев внутри, как искру, раздувающую пламя. Он понимал, что Драко намеренно подталкивает его, что это скорее фантазии, грязная игра. Но всё равно что-то в этих словах выворачивало его изнутри. Вены его словно перестали гонять кровь, наливаясь вместо этого тяжелым свинцом. Драко, заметив этот проблеск ярости, усмехнулся шире и снова склонил голову ближе, понизив голос, но добавив ещё больше мерзкой насмешки. — Могу сказать, что ты здорово опоздал, Нотт. Она уже давно не просто девочка, которая боится прикосновений. Даже пришлось её немного… унять, чтобы привести в чувство. Но, полагаю, для тебя она всегда останется недосягаемой, — он окинул Теодора наглым взглядом, и в его словах звучала нарочитая грубость. — Она всё равно меня не забудет. Как ты думаешь, сколько у неё ещё останется сил изображать равнодушие, когда я каждый раз напоминаю ей о нашем… прошлом? Теодор больше не мог это выносить. Эта грязная ложь, этот наглый, мерзкий намёк — он понимал, что Драко говорит это только для того, чтобы его унизить, выбить из колеи. Он унизил Гермиону. Но именно поэтому удар был так силён. Не сдержавшись, он резко шагнул вперёд, и, не давая Малфою времени опомниться, его кулак встретился с его лицом, вложив в этот удар весь свой гнев, ярость и отвращение. Драко отшатнулся, кровь мгновенно залила его губу, но, вытирая её тыльной стороной ладони, он лишь ухмыльнулся. Его глаза вспыхнули от странного, почти мазохистского наслаждения. Он знал, что задел его, и от этого ощущения его злорадство только усилилось. — Вот значит как, Нотт? Просто игра, говоришь? — Драко говорил спокойно, но в его голосе слышалась явная насмешка. — Смешно, что ты так заводишься. Может, всё-таки боишься, что ты не первый? Драко провёл рукой по подбородку, стирая кровь с рассечённой губы, и посмотрел на Теодора с дикой смесью ярости и злорадства. Он с трудом сдерживал злость, но на его лице всё равно застыла усмешка, больше похожая на оскал. В воздухе витало напряжение, глухое и зловещее, как тень, нависшая над ними обоими. — Непокорная гриффиндорская львица, да? — прорычал он, его голос прозвучал хрипло и низко. — Ну, не такая уж и непокорная. Как ни пытайся, живи с этим, Нотт. Он произнёс это с таким леденящим презрением, что каждое слово, казалось, впивалось в воздух, насыщая его тьмой и гневом. Малфой повернулся и, не оглядываясь, исчез в тени коридора, оставляя за собой лишь ощущение болезненного, непоколебимого превосходства. Теодор остался стоять в пустом, погружённом в мрак коридоре, сжимая кулаки, как будто только это помогало ему сдерживать ярость. Слова Драко ещё звенели в его ушах, заполняя его сознание горечью и ненавистью. *** После лёгкого завтрака, когда утренний свет уже мягко струился через окна, Гермиона вернулась в свою комнату. Едва переступив порог, её взгляд сразу зацепился за маленький, мерцающий предмет, лежащий на краю стола. На полированной поверхности покоился изящный цветок, едва заметно переливающийся, словно его лепестки впитали в себя свет раннего утра. Лепестки — тонкие и полупрозрачные — переливались нежными оттенками голубого, розового и лавандового, как перламутр, поймавший первые лучи солнца. Рядом с цветком лежала маленькая записка, сложенная аккуратным квадратом. Гермиона осторожно развернула её, и строки на бумаге вспыхнули перед её глазами простыми, но чарующими словами: «Светлый взгляд её манящий, Словно море в час тиши; И улыбка, словно вечер, Тишину хранит души.» Её пальцы слегка задрожали, и Гермиона на миг задержала дыхание, перечитывая строчки снова и снова. В них было что-то тонкое, непривычно трепетное. Её сердце замерло, будто подхваченное этим ощущением — едва уловимым, как дыхание весны, и при этом таким честным. Никто и никогда прежде не обращался к ней так, не делал для неё таких маленьких, но красивых жестов. Ей не раз приходилось сталкиваться с неловкими, прямыми предложениями и откровенными вопросами от других парней, с грубыми попытками завоевать её внимание. Но этот подарок, это изящное прикосновение оставалось неуловимо-тайным, и от этого было в нём нечто особенное, тонкое. Впервые ей казалось, что кто-то увидел её как нечто большее — как человека, способного понимать красоту и ощущать её в самых незаметных вещах. *** Прогуливаясь по дальнему крылу замка, Гермиона наугад свернула к старой винтовой лестнице, ведущей к одной из пустующих башен. Здесь редко бывали студенты, и это место всегда казалось ей укромным уголком, скрытым от повседневного шума. Но, поднявшись на несколько ступенек, она неожиданно уловила запах лёгкого табачного дыма, затерянного в утреннем воздухе, и замедлила шаг. На подоконнике, в окружении мягкого золотистого света, сидел Теодор. Его длинные пальцы держали тонкую сигарету, а взгляд, задумчиво устремлённый в окно, выражал одновременно безмятежность и какое-то скрытое, едва уловимое ожидание. В этом свете он казался почти неотделимым от старинных стен замка, словно его фигура была высечена из того же камня — точёные скулы, высокий лоб, лёгкие блики света, скользящие по волосам, создавали образ таинственный и притягательный. Казалось, он был самой сутью этого места — тёмным, тихим, необъятным. Услышав её шаги, он медленно повернул голову, и их взгляды встретились. Гермиона невольно ощутила, как что-то дрогнуло в груди — едва уловимая волна тепла или, быть может, смущения, которого она старалась не показывать. — Грейнджер, — его голос прозвучал мягко, но в нём проскользнуло нечто колкое, едва заметная насмешка. — Неужели и ты решила приобщиться к тёмным уголкам замка? Или случайно наткнулась на это местечко? Она ответила на его взгляд лёгким вызовом, стараясь держаться уверенно, но ощущала, как её лицо слегка порозовело. — На самом деле, случайно, — ответила она, почти шепотом, но достаточно твёрдо. — Я и не знала, что здесь… обитают. Тем более с сигаретой, — она чуть прищурилась, подмечая тонкий дым, тающий в воздухе. — Впрочем, не мне судить, где люди нарушают школьные правила. Теодор чуть склонил голову, не сводя с неё взгляда, в котором мелькнула лукавая искорка. — О, ты удивишься, Грейнджер, но здесь уединяются многие. Правда, это место — моё любимое, — он посмотрел на неё, чуть прищурившись, словно проверяя её реакцию. — Впрочем, если это секрет, думаю, его можно доверить тебе. Гермиона едва заметно улыбнулась, но всё же решилась воспользоваться моментом, чтобы поблагодарить его. Она сделала шаг ближе, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее. Его взгляд — спокойный, чуть ленивый, но настороженный — будто проникал вглубь её мыслей, не давая забыть ни одного её движения, ни одной интонации. Она постаралась удержать его взгляд, но от этого её смущение лишь усилилось. — На самом деле, я хотела сказать тебе… спасибо, — выдохнула она, собирая мысли воедино. — За цветок и записку. Это было неожиданно, но… приятно. На его губах появилась лёгкая полуулыбка, слишком тонкая, чтобы быть полностью дружелюбной. Он медленно затушил сигарету и посмотрел на неё с выражением, в котором то ли скрывалось восхищение, то ли едва заметная издёвка. — Благодаришь? Ты, Гермиона Грейнджер, сама неприступность, вдруг решила поблагодарить меня за какую-то мелочь? — Его голос прозвучал с едва уловимым удовольствием, но его глаза не отпускали её ни на миг, исследуя каждый оттенок её смущения. — Думаешь, это был я? Она сделала вид, что не замечает его насмешки, но внутренне ощущала, как ей становится всё труднее скрывать свои эмоции. — Я уверена, что это был ты, — твёрдо ответила она, почти вызывая его взгляд. — Никто другой не сделал бы это так… изящно и, что ли, скрытно. Теодор чуть подался вперёд, изучая её лицо с лёгкой ленцой и, казалось, смакуя её слова, как редкий вкус. — Изящно и скрытно, — повторил он, словно оценивая её оценку. — Интересно. Но кто сказал, что это был я? Может, у тебя появился новый тайный поклонник, Грейнджер? — Он наклонил голову, его глаза искрились поддразниванием. — Или тебе просто хочется думать, что я способен на подобное внимание? Она поймала его взгляд и почувствовала, как её щёки покраснели, но не отвела глаз. Она видела перед собой, по сути, противоречие — Теодор играл, прятался за словами, но его взгляд, серьёзный и изучающий, словно говорил больше, чем он позволял себе произнести вслух. — Может, — ответила она, чуть улыбнувшись, как бы принимая его игру. — А может, ты просто боишься признать, что тебе приятно было это сделать. Он молчал несколько мгновений, его взгляд задержался на её губах, а затем снова поднялся к её глазам. — Не переоцениваешь ли ты своё влияние, Грейнджер? — произнёс он тихо, почти шепотом, но в его голосе не было прежней насмешки. — Иногда вещи остаются тайной не потому, что их сложно разгадать, а потому, что разгадка может… разочаровать. Её сердце замерло на миг. Она знала, что он играет, создавая иллюзию отстранённости, но каждая его фраза, каждое полутона добавляли напряжения. Его обманчиво лёгкая поза, чуть прищуренные глаза и тонкая усмешка — всё было маской, скрывающей то, что на самом деле оставалось неясным даже для неё. Но так или иначе — это укололо ее, заставив позволить мысли о немедленном исчезновении с его поля зрения ворваться в ее кудрявую голову. Её сердце болезненно сжалось от слов Теодора. Его тонкая усмешка, его полуприкрытые, изучающие глаза — всё это будто издевалось над её чувствами, оставляя холодный след обиды. Она поймала себя на мысли, что ей действительно хотелось, чтобы этот подарок был искренним, лишённым подтекста, и вдруг почувствовала, как едва заметная улыбка медленно сползает с её лица, уступая место холодной решимости. Она глубоко вдохнула, и её глаза вспыхнули упрямством. — Разочаровать, говоришь? — произнесла она, сдержанно, но её голос звучал чуть громче, чем она планировала. — Забавно, Теодор, как ты всегда думаешь, что всё знаешь лучше других. Как будто твоё мнение — единственно верное, а ты сам всегда на высоте. Его глаза сузились, в них мелькнуло что-то, чего она не могла сразу прочитать. Он сделал едва заметный шаг ближе, будто не желая, чтобы её слова остались без ответа. — Может быть, потому что обычно я действительно прав, — произнёс он тихо, но в его голосе прозвучал ледяной оттенок, от которого её охватил невольный трепет. — Ты ведь не думаешь, что я всерьёз куплюсь на это «спасибо», Грейнджер? Я вижу всё, что ты скрываешь за этими словами, даже если тебе это не по душе. Она почувствовала, как в её груди разгорается огонь от его слов — обидный, жаркий, словно искра, разжигающая её гордость. — А тебе когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, твоя «правота» просто твоя иллюзия? — с вызовом бросила она. — Или ты слишком высоко себя ставишь, чтобы задуматься о таких вещах? На мгновение между ними повисла тишина, густая и насыщенная, как будто даже воздух был пропитан этим напряжением. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах проскользнул едва уловимый проблеск эмоции — будто её слова всё-таки задели его, хотя он умело скрывал это за своей холодной маской. — Любопытная точка зрения, Грейнджер, — произнёс он с лёгкой, но опасной улыбкой. — Только вот, боюсь, ты сама в это не веришь. Как ни пытайся сделать вид, что не ждала ничего от этой игры… мне кажется, что тебе хотелось бы увидеть за этим что-то большее. Его слова были тише, но в них звучала уверенность, как будто он пытался донести до неё правду, которую она не готова была признать. Её гордость подсказывала ей уйти, не дать ему шанса увидеть её смятение, но что-то, что он сказал, всё-таки её задело. Она посмотрела на него, с трудом удерживая холодное спокойствие в голосе. — Может, мне и хотелось чего-то другого, — ответила она, и её слова прозвучали сдержанно, но по-рыцарски честно. — Но если это всё, что ты способен предложить, то, думаю, с меня достаточно. И напоследок она бросила, с холодной решимостью во взгляде: — Если для тебя это всего лишь игра, Теодор, — найди себе другую жертву. Меня больше не интересует твоя пустая маска. И, знаешь, будет лучше, если ты исчезнешь из моей жизни. Она обвела его взглядом, в котором читалась сила, и, не дожидаясь его ответа, повернулась и шагнула прочь, оставляя его одного — с тенью неразрешённого вопроса в глазах. Теодор стоял, не двигаясь, пока её шаги удалялись всё дальше. Он смотрел, как её гордая осанка понемногу терялась в полумраке коридора, и только теперь ощущение горечи, едва заметно зреющее в нём всё это время, стало пронзать его с новой силой. Он сразу понял, что перегнул палку — стоило бы ответить спокойным, нейтральным «не за что, Грейнджер», признать её жест и оставить всё, как было. И зачем? Зачем ему было заводить эту игру, подбрасывать ей эти издёвки? В его голове снова всплыл её взгляд, момент, когда до неё дошёл смысл сказанных им слов. Она сначала смутилась, потом чуть прикусила губу, пытаясь держаться, а затем её лицо дрогнуло, ослабленное, но всё ещё полное решимости. Он видел, как менялся цвет её лица, как её глаза опускались и метались, а в конце — как будто застыли, столкнувшись с реальностью, которую он ей преподнёс. И это была его вина. Проклятье, зачем он это сделал? Он знал, что этот подарок — цветок, который ему напомнил её саму, — был искренним жестом. Его жестом. Ему казалось, что цветок выражал то, что словами объяснить было бы сложно — сочетание нежности и силы, хрупкости и решимости, будто сама природа пыталась вложить в него отражение её сущности. Это был не просто подарок, это был символ, почти признание. Но что она увидела? Притворство, ещё одну из его безликих игр. Почему он сам решил так унизить то, что считал достойным уважения? Злость росла в нём — не на неё, но на самого себя. На эту игру, которую он придумал, так и не найдя способа остановиться. Он никогда не хотел унижать её, не хотел, чтобы её глаза отражали сомнение в собственной значимости. Неужели он так погряз в этой двойной игре, что позволил себе причинить ей боль? Он всегда презирал такую тактику, считал её омерзительной и унизительной. Ему казалось, что именно поэтому он всегда не понимал Малфоя — его вечной привычки унижать, чтобы отгородиться. И сейчас он начал замечать, что медленно, но верно превращается в того самого человека, которому он не доверял, чьи действия осуждал. «Что я делаю?» — его пальцы невольно сжались в кулак. Эта горечь, это тягучее ощущение разочарования, как будто оседало в груди, проникая в самые его мысли. Ему хотелось бы вернуться в тот момент, где она бросила ему благодарный взгляд, и просто улыбнуться в ответ, без намёков, без скрытых намерений. Почему это было так сложно? Теодор смотрел в сторону, куда она ушла, ощущая, как будто сам упустил нечто важное, нечто, что уже не вернётся. *** Гермиона влетела в свою комнату, яростно захлопнув за собой дверь. В воздухе остался легкий аромат затухающей сигареты, а в её голове — бесконечное эхо его слов. Они были резкими, как холодные капли дождя, оставлявшие на её сердце болезненные, ядовитые следы. Она тяжело опустилась на стул, вглядываясь в пустоту, но вместо безмолвного покоя её встретил ещё один предмет, напоминающий о нём. На столе, сверкающее в приглушённом свете, стояло очередное зелье, оставленное Теодором. Она почувствовала, как внутри неё поднялась волна гнева, обжигающая и опустошающая, смешанная с горечью и разочарованием. «Когда он успел? Как он… осмелился?» — стиснув зубы, она подняла маленький флакон, рассматривая его, словно это было что-то отвратительное, вызывающее лишь омерзение. Его жесты, его невидимое присутствие, его дразнящие слова — всё это вдруг наполнилось для неё уродливым, издевательским смыслом. — Считаешь, что можешь так легко мной манипулировать? — прорычала она, обращаясь скорее к своим мыслям, чем к пустой комнате. — Прячешься в тени, издеваешься надо мной, и в то же время… — Она сжала флакон в руке так сильно, что почувствовала, как острая боль от стекла прорезала её ладонь. Она подняла взгляд, в котором читалась неприкрытая злоба, разочарование и безмерная боль. Этот подарок, это заботливо оставленное зелье, предназначенное, возможно, чтобы защитить её… Теперь всё это казалось пустым, жалким фарсом. Её глаза, налитые гневом, отражали её внутреннюю борьбу. Неужели она так легко поддалась, так глупо поверила, что в нём может быть нечто искреннее? В её голове звучали его слова: «Ты хотела увидеть что-то большее». Как она могла поверить, что эти действия были продиктованы заботой? Разве ей стоило верить, что Теодор Нотт, один из самых скрытных, самых закрытых людей в Хогвартсе, мог испытывать хоть каплю искреннего участия? Её душа кипела от обиды, от унижения, от осознания собственной наивности. — Думаешь, это всё игра, да? — она, сжав зубы, взмахнула рукой, размахиваясь, и с силой бросила флакон в стену. Зелье взорвалось о камень, разлетевшись стеклянными осколками, а густая жидкость начала медленно стекать по стене, оставляя тёмный, липкий след. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушенная лишь её сбившимся дыханием. Боль в её ладони казалась ничем по сравнению с той раной, что открыл её недавний разговор с ним. Её тело дрожало от злости — не только на него, но и на себя. Почему она вдруг решила поверить, что он может быть чем-то отличным от остальных? Почему позволила себе впасть в это ложное чувство значимости? Она сжала ладонь, из которой капнула кровь, но ей было всё равно. Слёзы едва не брызнули на глаза, но она яростно сдерживала их, не позволяя себе слабости. — Как я могла быть такой глупой? — прошептала она, чувствуя, как ярость захлёстывает её с новой силой. — Как могла позволить ему играть с моими чувствами, заставить меня поверить, что во всём этом был смысл… Она медленно осела на стул, устремив взгляд в разбитое зелье, стекло которого отражало её собственные разбитые надежды. Гермиона сидела в пустой комнате, уставившись на осколки зелья, разбросанные по полу, и, чувствуя, как её первоначальная ярость постепенно уступает место чему-то более тёмному и мучительному. Она сжала руки в кулаки, но осталась на месте, не желая даже приближаться к этой «грязной» работе по сбору последствий своей вспышки гнева. Внутри неё поднялось чувство, больше похожее на тягучую, изматывающую боль. Она обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от собственного смятения, от признания, что за её злостью скрывается нечто большее. Внезапная боль, вызванная этой нелепой, наивной надеждой на его искренность, казалась намного острее, чем её разочарование в нём самом. — Я ведь не хотела… — выдохнула она, не сводя взгляда с разбитого флакона. — Никогда не хотела допустить, чтобы кто-то так повлиял на меня. Почему её тянуло к нему? Почему каждый его жест, каждое слово так легко задевали её? Она всегда гордилась тем, что её нельзя сбить с толку, нельзя манипулировать ею. И тут Теодор, со своим безразличным взглядом и мрачной загадочностью, разрушил все её устои, заставил её поверить в возможность чего-то другого. Она ненавидела себя за то, что позволила себе хоть на мгновение поверить, что он мог бы быть… честным. Пальцы слегка дрожали, и она сжала их крепче, стараясь удержать себя от того, чтобы поддаться нахлынувшему чувству опустошения. — Ну почему… Почему ты просто не мог оставить меня в покое? — прошептала она, обращаясь, скорее, к своей собственной пустоте, чем к нему. Внутри неё нарастало ощущение предательства, но предательства не только со стороны Теодора, но и со стороны самой себя. Она поднялась, решив хоть немного привести комнату в порядок. Подойдя к разбитому флакону, она аккуратно начала подбирать осколки, словно собирая себя по кусочкам, стараясь вернуть себя к спокойствию и холодной уверенности. *** Воздух у Чёрного озера был холодным и свежим, словно сама зима взяла на себя задачу прочистить мысли, запутавшиеся в бесконечном круговороте. Снежные хлопья медленно кружились в воздухе, ложась мягким покрывалом на заснеженные деревья и сверкающую гладь воды. Гермиона и Джинни стояли у самого берега, их дыхание поднималось в воздухе белыми облаками, растворяясь в морозной тишине. Джинни первой нарушила молчание, её глаза с искоркой насмешки устремились на подругу. — Гермиона, если ты позвала меня поболтать, это обычно подразумевает, что мы должны… ну, болтать, — проговорила она, добавив лёгкий укор в конце, словно для подстёба. Гермиона едва заметно улыбнулась, но взгляд её оставался задумчивым, устремлённым на спокойное, снежное зеркало озера. Ей было трудно заговорить первой; в ней смешивалось что-то, что она не знала, как выразить словами. — У меня всё нормально, — произнесла она наконец, голос её прозвучал неуверенно, но она тут же добавила с лёгкой натянутостью: — Лучше расскажи, как ты. Я как раз хотела узнать, как у тебя дела. Джинни вскинула бровь, скрестив руки на груди и окинув подругу пристальным взглядом, полным лёгкого пренебрежения к её отговоркам. — Гермиона, ты серьёзно? — её голос прозвучал неожиданно мягко, но в нём проскользнула твёрдость. — Ты и правда думаешь, что можешь от меня что-то скрыть? Сколько лет я тебя знаю? Я ведь вижу, что что-то не так. Гермиона чуть поморщилась, переминаясь с ноги на ногу, будто ускользая от этого настойчивого взгляда. Джинни ждала молча, её лицо оставалось уверенным, полным терпения и поддержки. — Я просто… — Гермиона на мгновение замерла, пытаясь подобрать слова. Она знала, что Джинни поймёт её, но внутри всё равно оставалась тень сомнений, не позволяя ей открыться. — Знаешь, мне казалось, что после войны… после всего этого… что самое сложное осталось позади. Что теперь я просто смогу жить нормально. Но сейчас… иногда мне кажется, что всё только усложняется. Джинни молча слушала, не перебивая, и её взгляд стал внимательным, почти серьёзным, словно она читала между строк. — И сложно не из-за экзаменов или учёбы, — продолжила Гермиона, устремив взгляд в сторону, словно желая убежать от мыслей, что её терзали. — Я думала, что у меня будет только учёба и работа… всё просто. Но сейчас… — её голос затих, как будто слова застряли где-то глубоко внутри. — Понимаешь, иногда кажется, что начались какие-то чувства, которые я не могу контролировать. И это… это сложнее, чем я себе представляла. Джинни, услышав намёк на что-то личное, слегка прищурилась, в её глазах появился острый, но поддерживающий интерес. — Ох, Гермиона, ну кто бы мог подумать, что ты, самая разумная и собранная из нас, решишь замкнуться в себе из-за каких-то… чувств? — её голос прозвучал неожиданно нежно, хотя в нём была та дерзость, за которую Гермиона всегда ценила её. — Хочешь мой совет? Всё не так сложно. Проблема не в тебе, а, скорее… в твоих выборах. Гермиона бросила на подругу взгляд, полный замешательства и лёгкой настороженности. — Что ты имеешь в виду? — тихо спросила она, не уверенная, хочет ли она действительно услышать ответ. Джинни посмотрела на неё серьёзно, её взгляд был проницательным и жёстким, но тёплым. — Я имею в виду, что, возможно, это не твои чувства такие запутанные. А твой… — она сделала паузу, словно подбирая подходящее слово, — партнёр. Всё было бы проще, если бы у вас обоих были ясные намерения, если бы вы… были честны друг с другом. Отношения — это не всегда запутанно, знаешь? Иногда они могут быть такими, как этот снег. Чистыми, лёгкими. И если кто-то превращает их в бесконечный лабиринт, то проблема не в тебе. Гермиона отвела взгляд, её сердце болезненно сжалось. Слова Джинни звучали как обнадёживающая истина, но ей не хотелось так легко сдаваться и приписывать всё трудности своему выбору. — Просто… это всё странно, — ответила она, с трудом подбирая слова, её голос был приглушённым, но полным сожаления. — Я сама не знаю, чего хочу. Иногда мне кажется, что я просто пытаюсь быть… нормальной. Но с ним… с ним всё всегда как— Но с ним всё всегда как на ножах, — продолжила Гермиона, её голос дрожал, словно она не решалась произнести эти слова вслух. — Я постоянно сомневаюсь, что думаю, что чувствую… что вообще происходит. С ним невозможно быть уверенной ни в чём. И, знаешь… иногда мне кажется, что это даже не честно. Я постоянно на стороже, но всё равно позволяю себе… — она осеклась, не желая говорить больше. Джинни с нежностью, но твёрдо посмотрела на подругу, обдумывая её слова. На её лице отразилось понимание, смешанное с гневом на невидимого «него», заставляющего Гермиону так мучиться. — Слушай, — начала она, стараясь не задеть, но донести правду, — если он делает тебя такой… — она задумалась, подбирая нужное слово, — ранимой, неуверенной… то, может быть, он не тот, кто тебе нужен? Ведь отношения не должны быть похожи на бой с тенью, где ты всё время защищаешься. Разве это то, чего ты хочешь? Гермиона, чувствуя, как слова Джинни всё глубже проникают в её сердце, отвела взгляд к Чёрному озеру. Её мысли смешивались, будто снежные хлопья, несущиеся в разные стороны. Ей хотелось ответить, но она сама не знала ответа. Разум кричал, что Джинни права, но что-то глубоко внутри — почти неуловимое, упрямое — заставляло её держаться за этот призрачный шанс, за эту зыбкую возможность. — Я знаю, что ты права, Джинни, — выдохнула она наконец, чуть прикрыв глаза. — Но почему-то я не могу… не могу просто взять и уйти. Не могу поверить, что он на самом деле такой, каким кажется. — Она сжала пальцы, с трудом признавая собственные страхи. — Может, я надеюсь, что за его маской есть что-то ещё, что-то, что я не вижу. Или… что-то, что он скрывает даже от себя. Джинни вздохнула, её лицо приняло выражение лёгкой грусти, смешанной с пониманием. — Возможно, и так. Но, Гермиона, — её голос был мягким, но твёрдым, — ты не должна терять себя, пытаясь разгадать чужие загадки. Если он хочет играть, пусть играет один. Но тебе не обязательно быть частью его театра. Ты заслуживаешь чего-то большего, понимаешь? Гермиона кивнула, но в её глазах оставался лёгкий блеск неуверенности, словно её внутренние чувства боролись между тем, чтобы отпустить и удержать. После минутного молчания Гермиона медленно выдохнула, переваривая слова Джинни о сложностях в отношениях и желании не терять себя. Её мысли ещё кружились вокруг собственных переживаний, но что-то в том, как Джинни произнесла свои советы, цепляло её. Казалось, подруга говорила не только о Теодоре и бале, но, возможно, и о чём-то, что беспокоило её саму. Гермиона взглянула на неё, прислушиваясь к своему интуитивному ощущению. Джинни, стоявшая рядом и глядящая в пустоту, казалась ей чужой и близкой одновременно — что-то во взгляде, в манере держаться, подсказывало, что у неё самой внутри кипит буря, с которой она не готова делиться. — Джинни, — начала она осторожно, прерывая тишину, — а как у тебя с Гарри? Просто… раньше ты говорила о нём больше, — она старалась подобрать слова тактично, мягко, чтобы не задеть чувств подруги. Джинни медленно повернула голову, её лицо на мгновение стало непроницаемым, и лишь лёгкий блеск глаз выдавал внутреннее напряжение. Она ухмыльнулась, стараясь придать словам легкомысленности. — Ну… у Гарри всё замечательно, — проговорила она, пытаясь скрыть что-то за легкомысленным тоном. — Он с Роном полностью поглощён новой работой. Кажется, они с утра до ночи на ногах. Она перевела взгляд на замёрзшую гладь озера, и на её лице отразилась едва уловимая грусть. Гермиона заметила это, но решила не настаивать, позволяя Джинни самой продолжить, если та захочет. — Думаю, он очень счастлив, — добавила Джинни, едва слышно, словно проверяя свои собственные слова. — Я… я рада за него, правда. Он столько всего пережил, и теперь у него, наконец, есть возможность… просто быть самим собой. Без войны, без этих постоянных испытаний. Гермиона кивнула, но ей показалось, что Джинни что-то недоговаривает. Она наблюдала за подругой, которая, казалось, пыталась спрятаться за своей улыбкой, избегая прямого взгляда. — Но, знаешь… — Джинни продолжила, её голос стал чуть тише, — бывает… иногда я чувствую, что этот мир, в который он окунулся, меня уже не касается. Он живёт какой-то своей жизнью. У нас ведь с ним даже расписание разное. Она чуть сжала шарф, обмотанный вокруг шеи, и сделала пару шагов вперёд, глядя на белые следы, оставленные их сапогами в снегу. Слова давались ей непросто, и казалось, что она подбирает их, словно поднимая маленькие осколки, чтобы не порезаться. — Мы видимся всё реже, — добавила она после паузы, её голос дрожал от едва сдерживаемой эмоции. — И каждый раз… просто кажется, что всё это стало… другим, чем было раньше. Гермиона медленно кивнула, понимая, что Джинни не готова говорить откровенно, но эти слова прозвучали для неё как признание. Возможно, Джинни даже не хотела, чтобы её услышали настолько глубоко, но Гермиона почувствовала в её тоне усталость — ту, которая не проходит сама собой. — Джинни… — Гермиона коснулась её руки, глядя на подругу с нежностью и поддержкой. — Мне кажется, что иногда мы даём другим такие советы, какие хотели бы услышать сами. Ты ведь знаешь, что я рядом, если тебе нужно поговорить. Даже если… даже если всё стало сложнее, чем ты ожидала. Джинни бросила на неё короткий взгляд, её лицо оставалось напряжённым, но в уголках губ мелькнула тень благодарной улыбки. — Знаешь, Гермиона, — сказала она наконец, её голос был почти шёпотом, — иногда мне кажется, что дело просто… в расстоянии. Что оно постепенно вытягивает что-то из нас, что-то, что раньше было… ярким. Может быть, это только моё воображение. Но я не могу отделаться от этого чувства. Гермиона, понимая, что Джинни не хочет вдаваться в детали, лишь кивнула, а затем тихо добавила: — И ты ни за что не хочешь признаваться, что дело, возможно, не только в расстоянии. Верно? Джинни слегка усмехнулась, её взгляд стал мягче, но в нём проскользнуло то самое ощущение, которое она не могла выразить словами. — Возможно, — отозвалась она. — Но давай оставим это, пока я не совсем запуталась. *** Следующие несколько дней замок был словно окутан тихим, волнующим шёпотом предвкушения. В каждом коридоре, за каждым углом слышались разговоры о предстоящем бале, и даже воздух в Хогвартсе казался напоённым ощущением близкого праздника. Зимние сумерки опускались на башни замка всё раньше, но внутри было светло и уютно: волшебные гирлянды, развешанные вдоль лестниц, мерцали мягким светом, отражаясь в замёрзших окнах. На каждом факультете кипела своя жизнь. В гостиной Гриффиндора подогревали ожидание: девочки, толпясь возле камина, обсуждали наряды и предстоящие танцы. Джинни, с задорным блеском в глазах, подбадривала всех, говоря, что бал станет незабываемым, и даже Полумна, немного рассеянно, поддерживала её, добавляя, что праздник обязательно будет полон сюрпризов. Гермиона слушала их вполуха, её мысли периодически возвращались к мыслям о Теодоре, но она упорно пыталась сосредоточиться на предстоящем вечере. В подземельях Слизерина, где, казалось бы, всё должно было оставаться спокойным и невозмутимым, тоже витало скрытое предвкушение. Теодор Нотт выглядел безмятежным, лишь время от времени его взгляд цеплялся за окружающих с лёгким прищуром — как будто он уже знал нечто, скрытое от других. Вокруг него бродили сплетни, а девушки переглядывались и шептались, надеясь привлечь его внимание, но Теодор, кажется, оставался погружённым в свои мысли. В гостиной Когтеврана обсуждали украшения и особенности зала, а в Пуффендуе оживлённо делились своими надеждами на вечер — казалось, вся школа была объединена в этом сладком ожидании предстоящего праздника. Пары уже начали формироваться, шутки и подколки заполнили аудитории, и, казалось, даже самый холодный зимний ветер, гуляющий по коридорам, не мог остудить весёлую атмосферу. Хогвартс, в своей привычной строгости, словно открылся чему-то светлому и праздничному. В комнате стояла приглушённая тишина, и свечи, мерцающие в мягком полумраке, отбрасывали золотистые отблески на зеркальную поверхность, где Гермиона застыла, любуясь своим отражением. Её платье, глубокого изумрудного оттенка, обнимало фигуру, изящно подчеркивая линию талии и придавая её образу аристократическую строгость, смягчённую изящными деталями. На корсете тонкой вышивкой были изображены узоры, похожие на лесные листья, словно сама природа одарила её этой утончённой роскошью. Её волосы были уложены в аккуратные, но естественные локоны, которые ниспадали до плеч, обрамляя лицо и придавая ему мягкость. В нескольких прядях поблёскивали украшения, как будто крошечные звёзды затерялись в её тёмных волнах, освещая её изнутри. Губы были покрыты легким оттенком, подчёркивающим их естественную полноту, а глаза, большие и выразительные, сияли смесью волнения и сдержанной решимости. Она провела рукой по подолу платья, ощущая, как сердце учащённо бьётся. Смешанные эмоции — страх и радость, стеснительность и уверенность — переплетались внутри неё. Этот вечер значил для неё больше, чем она была готова признать даже перед собой. Она знала, что её образ заставит окружающих по-другому взглянуть на неё, но не могла полностью избавиться от лёгкого смущения при мысли, что её будут оценивать столь внимательно. Едва она успела набраться храбрости, чтобы посмотреть на себя ещё раз, как дверь слегка приоткрылась, и на пороге появился Драко Малфой. Он стоял в строгом чёрном смокинге, его светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, и в его облике читалась сдержанная, но острая аристократическая гордость. На мгновение он замер, изучая её взглядом, в котором мелькнуло нечто непонятное — будто удивление, будто едва скрытое признание её красоты, но затем его лицо снова приобрело привычное холодное выражение. — Ну что, Грейнджер, — произнёс он с лёгкой усмешкой, поднимая бровь, — если это твоя попытка затмить всех, то боюсь, она окажется… скромной. Хотя, похоже, ты и в этом умудрилась превзойти себя. Гермиона напряглась, но подавила раздражение. Её лицо осталось спокойным, хотя в глазах мелькнуло едва заметное упрямство. — Малфой, — ответила она, стараясь не поддаться на его провокацию, — надеюсь, ты не планируешь затмить меня своим мрачным настроением? Считается, что кавалеры должны поддерживать своих дам, а не обесценивать их усилия. Он усмехнулся, подходя чуть ближе, и протянул руку, в которой чувствовалась надменная сдержанность. — Пойдём, Грейнджер. Постараюсь сделать вид, что мне не придётся жалеть о твоём выборе наряда. Гермиона сдержала вздох, но вложила свою руку в его, чувствуя, как его пальцы слегка сжали её ладонь с холодной отчуждённостью. Их взгляды встретились на мгновение, и Гермиона увидела в его глазах нечто, что она не могла разгадать — смесь скрытого раздражения и, может быть, зависти? Ей было всё равно. Она подняла голову чуть выше и, пряча своё смущение за маской уверенности, пошла рядом с ним, стараясь не поддаваться его колким словам то. Гермиона и Драко молча вышли из комнаты, направляясь по длинным коридорам замка к Большому залу, который на этот вечер превратился в сказочное место, готовое принять гостей на святочный бал. Стены были украшены еловыми ветками, переплетёнными с золотыми лентами и светящимися орнаментами, а в воздухе витали ароматы свежей хвои и специй. Под их шагами скрипел слегка подтаявший снег, оставленный заклинаниями для усиления зимней атмосферы. Каждый шаг Гермионы отдавался лёгким эхом, и её взгляд то и дело скользил к Драко, который шёл рядом с ней с идеальной осанкой и холодным, надменным выражением на лице. Он, казалось, был в своей стихии — безупречный, как всегда, его лицо сохраняло маску равнодушия, но Гермиона уловила, что он так и не перестал исподтишка наблюдать за ней. Когда они подошли к входу в Большой зал, раздались первые звуки музыки, мягкие и завораживающие, пробуждающие волнение у собравшихся студентов. В зале уже толпились ученики, и с первым взглядом на сверкающий наряд Гермионы вокруг раздались приглушённые охи и вздохи удивления. Её образ, такой непривычный, привлёк внимание всех, кто был неподалёку, и, хоть Гермиона старалась не показывать вида, ей было приятно ощущать это внимание. Драко, стоя рядом с ней, отреагировал на всеобщее восхищение лёгким пренебрежительным взглядом, и, наклонившись к ней, бросил колкое замечание: — Ну вот, Грейнджер, ты добилась своего. Пожалуйста, купайся в их взглядах, — его голос был едва слышен, но в каждом слове звучала нотка язвительности. — Надеюсь, твоё тщеславие удовлетворено? Гермиона, сохранив сдержанное выражение лица, ответила ему тихим, но твёрдым голосом: — О, не волнуйся, Малфой. Я умею получать удовольствие от таких моментов. К тому же, на этом балу у меня есть обязанность. — Она слегка улыбнулась, видя, как его взгляд напрягся. — Танцевать с тобой — это тоже своего рода испытание, которое я вынуждена принять. Драко усмехнулся, но в его глазах мелькнуло лёгкое раздражение. — Будь уверена, я сделаю всё, чтобы оно стало для тебя запоминающимся, Грейнджер, — ответил он с лёгким прищуром, и, не отрываясь от неё взглядом, протянул руку. — Время для твоего «испытания» пришло. Когда Гермиона и Драко пересекли порог Большого зала, всё вокруг словно на мгновение замерло. Мерцание свечей отражалось в их нарядах, и лёгкий шум голосов мгновенно стих, уступая место удивлению и восхищению. Толпа раздалась, оставляя их в центре внимания, и множество глаз обратились к ним: кто-то с восторгом, кто-то с завистью. Гермиона чувствовала, как каждый её шаг отзывается легким трепетом в груди. Она видела, как некоторые ученицы Слизерина исподтишка переглядывались и шептались. Их взгляды были колючими, а лица искажены завистью. Одна из них, Маркусса Блэйк, едва заметно скривилась и, шепнув подруге, бросила насмешливо: — Никак наша Грейнджер решила поиграть в аристократию? Забавно. Как будто цвет платья может сделать из неё кого-то достойного. Её подруга, с усмешкой накрашивая губы в полумраке, тихо хихикнула и добавила: — Думаешь, Малфой это оценит? Ему не привыкать быть с первоклассными девушками, а тут… Грязнокровка в зелёном. Гермиона слышала обрывки этих фраз и, хоть и старалась не обращать внимания, почувствовала, как её лицо чуть порозовело от сдерживаемого раздражения. Но в этот момент рука Драко чуть крепче сжала её ладонь, словно давая понять, что он готов в любой момент справиться с этим невоспитанным шёпотом. Он выпрямился ещё выше, обдавая взглядом скептиков с такой холодной надменностью, что те, заметив его взгляд, тут же отвернулись. Когда они наконец достигли середины зала, Гермиона перевела взгляд на Драко и поймала в его глазах нечто странное — смесь привычного презрения и, возможно, мимолётного уважения. Музыка заиграла снова, и Драко, сдержанно кивнув, обнял её за талию, плавно увлекая в танец. Они двигались в такт музыке, и с каждым шагом Гермиона ощущала, как её внутреннее напряжение усиливается. Его рука была уверенной, властной, и в каждом движении читалась непререкаемая надменность. Они танцевали так, словно никто вокруг не существовал, и их лёгкое соперничество, знакомое с первых дней в Хогвартсе, будто ожило в этом танце, превращаясь в смесь страсти и отчуждения. В какой-то момент Драко притянул её ближе, и их взгляды встретились. В его глазах мелькнуло нечто обжигающее, но он тут же снова натянул маску холодности. — Похоже, ты привыкла притягивать к себе взгляды, Грейнджер, — прошептал он, чуть нагнувшись к её уху. Его голос был едва слышен, но в нём сквозила скрытая колкость. — Думаешь, этот наряд поможет тебе выглядеть хотя бы чуть более… аристократично? Гермиона с трудом подавила порыв ответить язвительно, но вместо этого позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Забавно, что именно ты решил об этом упомянуть, Малфой, — ответила она, удерживая его взгляд, словно бросая вызов. — Казалось бы, кто ещё так много знает о масках. Его лицо осталось бесстрастным, но она уловила едва заметное напряжение в его челюсти. Драко резко, почти грубо, повёл её в следующем движении, и они продолжили танцевать в молчании, но в каждом их шаге чувствовалась напряжённая динамика, словно между ними тлела некая тайная дуэль. Каждое движение становилось всё быстрее и чётче, музыка захватывала их, и, казалось, зал исчезал, оставляя их наедине в этом безмолвном поединке взглядов и прикосновений. Гермиона ощущала, как её сердце бьётся сильнее, и, несмотря на его холодные слова, внутри нарастало странное чувство волнения. Когда последний аккорд стих, они замерли в центре зала, и только тогда Гермиона осознала, что вокруг раздались тихие вздохи и шёпоты — восхищение и зависть, перемешанные в равных долях. Бал начался. Оставшаяся часть первой половины праздника протекала в завораживающей атмосфере, наполненной музыкой, мягким светом свечей и тихими вздохами восторга. Большой зал сверкал праздничными огнями, и танцующие пары, будто завороженные, кружились под чарующую мелодию. Гермиона ощущала на себе взгляды, полные восхищения и едва уловимой зависти. Её платье, словно зачарованное, отливало изумрудным светом, и она, непривычно для себя, наслаждалась вниманием, которое обрушилось на неё. Когда мимо неё проходил один из старшекурсников из Когтеврана, он задержал взгляд на её наряде и, слегка улыбнувшись, сказал: — Гермиона, я не думал, что когда-либо увижу тебя в таком образе. Ты выглядишь… иначе. Очаровательно, — в его голосе было искреннее восхищение, смешанное с лёгкой растерянностью. Гермиона почувствовала, как её щеки слегка порозовели, и, кивая ему в ответ, сдержанно улыбнулась. Она всё ещё не могла до конца поверить, что так много людей обратили на неё внимание, и это одновременно вдохновляло и слегка смущало её. На другом конце зала она заметила группу слизеринок, переговаривающихся между собой. Одна из них, Астория Гринграсс, осматривала её с явным пренебрежением, затем наклонилась к подруге и прошептала так, чтобы Гермиона могла услышать: — Забавно видеть, как эта неисправимая колхозница пытается казаться леди. Как бы платье ей ни шло, оно не скроет её происхождения. Её подруга усмехнулась и ответила, усмехаясь: — Не думаю, что Малфой собирается уступать ей честь быть в его обществе. Удивительно, как мало ей нужно, чтобы поверить в свою значимость. Слова резали по сердцу, но Гермиона собрала волю в кулак и проигнорировала их. Она чувствовала, что не обязана оправдываться перед кем-то, но тень обиды всё же оставалась. Однако, когда она заметила, что к ней снова подходит один из старшекурсников с Гриффиндора, она решила сосредоточиться на тёплом приёме, который ей оказали её друзья. Кэти Белл подошла к ней с широкой улыбкой: — Ты просто великолепна, Гермиона! Видела бы ты лица слизеринок, когда ты вошла. Думаю, они уже давно не видели такой красоты. Ты буквально затмила их. Гермиона с благодарностью сжала руку подруги и выдохнула с облегчением, чувствуя, что нашла поддержку в лице друзей, которые искренне радовались её успеху. Она осторожно бросила взгляд в сторону, где стоял Теодор Нотт, окружённый несколькими слизеринцами. Он внимательно наблюдал за ней, и его взгляд был таким пронзительным и глубоким, что у неё невольно перехватило дыхание. Она почти почувствовала, как он прочитал каждую её эмоцию, каждое сомнение, а затем, как бы не желая раскрывать себя, снова отвёл взгляд. Когда музыка сменилась на более мягкую, ученики младших курсов начали покидать зал, недовольно ропща и мечтая о будущем годе, когда они смогут остаться до конца. Свет стал чуть приглушённее, мерцание свечей потемнело, а в воздухе повисло легкое волнение — словно само пространство заполнялось теплом и раскрепощённостью, обещая вечер без формальностей. На столах появились фужеры с напитками, в которых сверкали светящиеся искры, и каждый глоток этих напитков казался Гермионе тёплым прикосновением. Слегка дрожащей рукой она взяла бокал, немного поколебавшись, прежде чем сделать первый глоток. Тёплая волна разлилась по её телу, расслабляя и придавая уверенности. Внутри неё вспыхнуло неожиданное чувство свободы. В её голове промелькнула мысль, что она имеет полное право сегодня быть самой собой, позволить себе чуть больше, чем обычно. Вторая часть бала поглотила Гермиону, как в вихре заклинаний, унося её в мир, где правила и сдержанность казались далёким и забытым воспоминанием. Её первые глотки тёплого напитка оказались куда сильнее, чем она предполагала, и, прежде чем она успела это заметить, бокал уже был пуст. Один из слизеринцев с лёгкой улыбкой подал ей ещё один, на что она, без долгих раздумий, ответила благодарным кивком. С каждым новым глотком её смех становился громче, движения — более раскованными, а границы — всё менее ощутимыми. Она ощущала, как тёплое, почти обволакивающее ощущение опьяняло её, расслабляя каждую клеточку её тела. Впервые за долгое время она чувствовала себя свободной от всех обязанностей, мыслей и забот, словно была обычной девушкой, позволившей себе забыть о всём и просто наслаждаться вечером. К ней подошёл Нил Вуд, симпатичный старшекурсник из Пуффендуя, с волнующим взглядом и очаровательной улыбкой. Он протянул руку, приглашая её на танец: — Не окажешь мне честь, Гермиона? Она рассмеялась, чуть запрокинув голову, и, приняв его предложение, позволила себя увлечь в центр зала. Танец с Нилом оказался лёгким, непринуждённым, почти кокетливым, и Гермиона почувствовала себя настоящей героиней одного из романтических романов, которые она когда-то читала. Они кружились под быструю мелодию, и она ловила на себе его восхищённые взгляды, не думая о том, что всё это может иметь какие-то последствия. Но среди множества пар, круживших по залу, она вдруг поймала взгляд Теодора. Он стоял неподалёку, полуоблокотившись о стену, и его холодный, цепкий взгляд наблюдал за каждым её движением. Гермиона заметила, как его челюсть чуть напряглась, а тёмные глаза застыли, следя за ней, словно выслеживая добычу. Что-то в его позе, в этом сдержанном, но напряжённом взгляде, словно кипело под поверхностью, скрывая невыразимую ярость и ревность. Она нарочно позволила себе ещё один бокал, чувствуя, как её язык стал более развязанным, а поведение — менее сдержанным. Казалось, что не только её наряд, но и вся её сущность сегодня сияла ярче обычного, привлекая к себе внимание, к которому она не привыкла, но которое сегодня было ей на удивление приятно. Музыка сменила ритм, и все присутствующие начали меняться партнёрами. Смех, лёгкое веселье и безумие в глазах других танцующих охватили её, и в этом хаотичном обмене, в этой смеси сменяющихся лиц, она оказалась в объятиях Теодора. Его руки крепко обхватили её талию, удерживая чуть ближе, чем того требовала вежливость. Теодор чуть наклонился к ней, его взгляд лениво скользнул от её глаз к обнажённым плечам, и он позволил себе лёгкое прикосновение — его пальцы скользнули по её плечу, задержавшись там на мгновение дольше, чем следовало бы. Гермиона почувствовала, как её сердце заколотилось быстрее, но она упрямо старалась сохранить невозмутимое выражение лица, хотя от взгляда Теодора казалось, что её одежда и стены зала исчезли, оставив их наедине в этом магическом моменте. — Ты знаешь, Грейнджер, — прошептал он с лёгкой усмешкой, его голос был низким и бархатным, — ты сегодня выглядишь так, будто сама ночь решила воплотиться в человеческом обличье. Ослепляешь, сводишь с ума… И знаешь, я не могу понять — ты это делаешь специально или просто не осознаёшь, какое впечатление производишь? Гермиона почувствовала, как жар разливается по щекам, но постаралась скрыть свою реакцию, бросив на него колкий взгляд. — Это интересно слышать от тебя, Теодор, — ответила она с лёгким вызовом в голосе. — Особенно учитывая, что тебе, похоже, доставляет удовольствие наблюдать за чужими слабостями. Может быть, ты уже готов признаться, что это ты — тот самый слабый? Он усмехнулся, и его пальцы чуть сильнее сжали её талию, словно напоминая ей о своей близости. Его взгляд задержался на её лице, затем скользнул вниз, по линии шеи, снова возвращаясь к плечам. Затем его ладонь, будто случайно, коснулась обнажённой кожи, и Гермиона почувствовала, как по телу прошёл ток, пробуждая в ней странное, незнакомое волнение. — Возможно, я и слаб, но только перед тобой, Грейнджер, — прошептал он, и в его голосе звучала тихая, едва скрытая насмешка. — Ты чертовски соблазнительна сегодня, знаешь? Слишком соблазнительна, чтобы можно было просто наблюдать. Сам дьявол отдал бы все свои души за тебя. Эти слова, сказанные почти шёпотом, в самом начале танца, задели её до глубины души. Она на мгновение растерялась, но старалась не показывать своего смущения. — Думаешь, такой комплимент заставит меня забыть о твоих издёвках, Нотт? — её голос прозвучал резче, чем она хотела, но от этого только крепче удерживала свою маску гордости. — Мне кажется, тебе нравится игра, в которой ты сам порой путаешься, что пытаешься доказать. Ты хочешь доказать, что способен оскорбить меня? Или привлечь? Его усмешка стала шире, и он, склонившись к её уху, едва заметно прошептал, чуть коснувшись губами её кожи: — Может, я хочу и то, и другое. Разве тебя не заводит эта игра, Грейнджер? Разве не именно это заставляет твоё сердце биться сильнее? Она почувствовала, как по телу прошла дрожь, но, не подавая вида, ответила ему с вызовом: — Моё сердце, Нотт, не настолько легко покорить. Тебе придётся постараться, если ты хочешь хотя бы на шаг приблизиться. Теодор ответил ей лёгкой усмешкой, в его взгляде вспыхнуло что-то тёмное и обжигающее, и его рука вновь скользнула к её талии, удерживая её ещё крепче, словно подчёркивая свою власть, но пришло время вновь меняться партерами, и Гермиону снова закружили в танце. Гермиона попыталась отогнать мысли о тёплых, обжигающих прикосновениях Теодора, но воспоминания упорно не покидали её. Взяв бокал с очередным мерцающим напитком, она сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, поднимая лёгкое возбуждение и притупляя осторожность. Сегодня она позволяла себе быть другой — более свободной, более решительной, хотя бы на этот вечер. Она смеялась громче обычного, а её движения становились всё более смелыми, граничащими с лёгкой дерзостью, которая редко находила выход в её привычной жизни. Джинни, сияя рядом с ней, игриво подталкивала её локтем: — Грейнджер, да ты прямо открытие этого бала! Я тебя такой не видела, наверное, никогда, — подмигнула она, смеясь, и сама сделала ещё один глоток своего напитка. Гермиона фыркнула, её взгляд блеснул задором. — Может, и не видела, потому что я сама себя такой не видела, — отозвалась она, едва сдерживая смех. Гермиона смеялась, поднимая бокал и снова отпивая, не заботясь о том, сколько раз он уже наполнялся за вечер. Её глаза блестели, щеки горели, а мир вокруг казался тёплым, приятным туманом. Она позволила себе забыть все заботы, насмешки, жёсткие реплики и сдержанность — сегодня она была просто Гермионой, которая, наконец, могла расслабиться. Легко и свободно. Поблизости кто-то снова улыбнулся ей, и она, смеясь, повернулась в сторону Марка Каваны. Он был высоким и светловолосым, с добрым, чуть лукавым взглядом, который всегда вызывал в ней симпатию. Марк, поддавшись духу вечера, наклонился, чтобы поцеловать её в щёку в ответ на её смех, и Гермиона чуть наклонилась к нему навстречу. Их взгляды пересеклись на мгновение, и Марк, слегка смутившись, убрался под одобрительный смешок Гермионы. Но прежде чем она успела опомниться, чья-то рука крепко схватила её за локоть. Гермиона обернулась и встретила холодный взгляд Теодора, его лицо было непривычно мрачным, а брови сведены от явного раздражения. — Грейнджер, — его голос был низким, едва сдержанным, — что ты творишь? Гермиона, удивившись, нахмурилась, и её голос звучал пьяно-заплетающимся, но дерзким: — Творю? — она покачнулась, но удержалась на месте. — Я просто… просто веселюсь, Нотт. Разве ты против? Он посмотрел на неё с раздражением, которое было слишком очевидным, но Гермиона не отступала, хотя её взгляд был размыт и неустойчив. — Веселишься? — он резко выдохнул, крепче удерживая её за локоть. — Ты начинаешь переходить границы, Гермиона. Гермиона чуть отстранилась, её глаза расширились, и она издала смешок, в котором было больше вызова, чем смеха. — О, правда? — Она улыбнулась с вызывающим прищуром. — Может, мне лучше вернуться к Марку? Он… он не будет мне ничего запрещать. Она попыталась высвободиться из его хватки, но Теодор только крепче сжал её руку. — Нет, Грейнджер, — резко сказал он, сдавливая её запястье чуть сильнее, чем следовало бы. — Тебе уже пора. Спать. Гермиона попыталась вырваться из цепкой хватки Теодора, но его рука удерживала её уверенно, почти властно. Она бросила на него возмущённый взгляд, но голова уже кружилась, и её движения стали неуклюжими. — О, перестань, Нотт! Я в порядке… мне весело, — пробормотала она, едва не поскользнувшись на собственных словах. — И вообще… если уж на то пошло… пойду к Марку. Она начала оглядываться в поисках Марка, но Теодор сдержанно выдохнул, раздраженный повторенной фразой, и, слегка стиснув зубы, ответил, глядя прямо ей в глаза: — Грейнджер, ты действительно не понимаешь, что делаешь? — Его голос прозвучал тихо, но угрожающе, и в его взгляде была смесь тревоги и раздражения. — Тебе пора остановиться. Она попыталась снова высвободиться, глядя на него с явным вызовом. — О, да? И кто ты такой, чтобы мне указывать, что делать? — спросила она, её голос был дерзким, хоть и не совсем уверенным. — Мой спаситель? Или тебе просто нравится думать, что ты контролируешь всё вокруг? Он вздохнул, сдерживая явное раздражение, и слегка наклонился к ней, чтобы заглянуть ей в глаза. — Да, кто-то должен контролировать, пока ты не потеряла голову окончательно, — отозвался он, его голос звучал напряжённо. — Ты не понимаешь, что слишком далеко зашла. И прежде чем она успела ответить, за ними раздался насмешливый голос: — О, конечно, спасение Гермионы — благородная цель, — произнёс Драко, его тон был наполнен едкой иронией. — Но скажи честно, Нотт, ты что, прикрываешься этим благородным порывом, чтобы просто увезти её подальше от всех? Что там дальше по плану, отвести её за пределы замка? Вдали от посторонних глаз, чтобы насладиться её обществом наедине? Гермиона замерла, чувствуя, как слова Драко словно разрезают воздух между ними. Её голова слегка кружилась, но даже сквозь этот туман она уловила подспудный смысл его слов. Теодор на мгновение прищурился, его лицо оставалось спокойным, но пальцы, удерживающие её за локоть, невольно напряглись. — Ты всегда видишь мир в таком узком, ограниченном свете, Малфой? — тихо произнёс Теодор, его голос был полон ледяного спокойствия, но в глазах мерцала ярость. — Не каждый мыслит твоими категориями. Возможно, это тебе стоило бы оставить свои грязные фантазии при себе. Драко только усмехнулся, и его взгляд стал ещё более презрительным. — Ну конечно, Нотт, — протянул он, наклоняясь чуть ближе, чтобы их разговор был слышен только им троим. — Я просто смотрю на то, что вижу. Ты так яро цепляешься за неё, как будто она твоя собственность. А на самом деле, ты просто пытаешься захватить контроль, заставить её подчиниться твоей воле. Но знаешь что? Грейнджер достаточно взрослая, чтобы сама решать, что ей делать. Или ты правда считаешь, что она не справится без твоего «спасения»? Теодор сдержанно стиснул зубы, но не отпустил Гермиону, которая продолжала стоять между ними, слегка покачиваясь и наблюдая за их перепалкой. — Да, она взрослая, — ответил он с холодным спокойствием. — Но мне кажется, что тебе, Малфой, просто невыносимо видеть, как кто-то ещё может заботиться о ней. Это задевает твоё любимое чувство превосходства? Гермиона, наконец, вмешалась, чувствуя, как её терпение тает. — Оба… перестаньте, — проговорила она, с трудом подбирая слова. — Я… сама… разберусь, ясно? — Она попыталась высвободиться из руки Теодора, но силы были на исходе. Драко усмехнулся, не скрывая удовольствия от того, что разозлил Теодора. — Вот видишь, Нотт, — произнёс он, глядя на него с ледяной насмешкой. — Может, пора научиться отпускать и дать другим сделать выбор. Взрослость, говоришь? Давай посмотрим, способен ли ты на это. Теодор на мгновение напрягся, его взгляд стал колючим, но он отпустил Гермиону, хотя чувствовалось, что ему это далось непросто. Внутри него бушевала буря: он сам не мог понять, что больше двигало им в этот момент — ревность к тем, кто, как Марк, мог свободно за ней ухаживать, или раздражение от непривычного, раскрепощённого поведения Гермионы, которое его выбивало из привычного равновесия. — Конечно, Грейнджер может сама решить, — холодно бросил Теодор, отступая на полшага, но взгляд его оставался пронзительным. — Но если твоё «решение» — кружиться по залу в пьяном угаре, пока все не набьют тебе цену… То это на тебя совсем не похоже, — произнёс он, слегка смягчив тон, но в его голосе всё ещё звучала скрытая уязвлённость. Гермиона нахмурилась, услышав нотки осуждения в его словах, и, поколебавшись, сделала попытку ответить ему, но язык заплетался, и слова звучали запутанно и невнятно. — Ты… ты всегда так любишь контролировать? — пробормотала она, глядя на него с мрачным упрямством. — Почему тебе так важно… что я делаю? Теодор хотел ответить, но тут Драко, не скрывая ни своей насмешки, ни язвительности, вновь перебил его. — Ага, вот видишь, Нотт? Даже сама Грейнджер заметила твой странный порыв. Хотя я бы сказал, это не столько забота, сколько скрытое желание подчинить, а? — Его голос был низким, словно шёпот, но с каждым словом он словно дразнил Теодора, растягивая удовольствие от его реакции. — Смешно, но, похоже, ты выбрал не того партнёра для этой «игры». Она то явно не из тех, кто позволит кому-то командовать собой. Теодор молчал, его взгляд остался тёмным и напряжённым, но теперь он чувствовал себя разорванным между собственным желанием защитить Гермиону и ненавистью к Малфою, который обострял ситуацию, используя каждый её шаг. — Знаешь что, Малфой? — наконец ответил он, не скрывая затаённой злости. — Лучше займись кем-нибудь, кто, возможно, оценит твою «заботу» так же, как и твоё вмешательство. Гермиона заслуживает большего, чем постоянное раздувание твоего эго. Гермиона, устав от их перепалки, попыталась ещё раз отстраниться, но голова закружилась сильнее, и она невольно опёрлась на ближайшего — им оказался Драко, который сдержанно, но аккуратно помог ей устоять на ногах. Его лицо было всё таким же холодным, но в глазах мелькнуло нечто, почти похожее на уязвимость, которую он быстро скрывал за привычной маской безразличия. — Вот видишь, Нотт, — произнёс он, обращая на Теодора мрачный, почти победный взгляд. — Похоже, я всё-таки лучше справляюсь, чем ты думаешь. Гермиона, окончательно опьянев, облокотилась на плечо Драко, голова её кружилась, но она, казалось, совсем не осознавала этого. Она посмотрела на Теодора с каким-то мрачным, но задорным взглядом. — Знаешь, — начала она, слова её звучали неуверенно и заторможенно, как будто она сама не была уверена, что хочет сказать, — Малфой… да, он… — она замялась, но продолжила, подбирая слова. — Он, конечно, надменный, заносчивый ублюдок. Но он хотя бы стабилен, понимаешь? Он… он предсказуем в своём высокомерии. Теодор нахмурился, а Драко, напротив, не мог скрыть лёгкой усмешки. Он поджал губы, но его глаза сияли насмешкой, обращённой прямо к Теодору. — Вот видишь, Нотт? — спокойно произнёс Драко, его голос был пропитан едким торжеством. — Даже сама Грейнджер понимает, на кого лучше положиться. По крайней мере, я не играю с ней в дурацкие игры. Всё… предсказуемо, как она и сказала. Теодор закатил глаза, пытаясь сохранить самообладание, но всё внутри него кипело. Он знал, что это пьяный бред, и Гермиона едва ли отдаёт себе отчёт в том, что говорит. Но её слова были неприятными, резкими, и он никак не мог отмахнуться от неприятного осадка, который оставили её фразы. Но внезапно она снова переключилась на Теодора, её глаза блестели, а в улыбке появилась неожиданная дерзость. — А знаешь, Нотт? Да, уведи-ка меня отсюда! — Она небрежно махнула рукой, словно приглашая его за собой. — Пойдём в комнату… я устала. Теодор прищурился, его взгляд стал колючим. Он понял, что она произнесла это с ноткой лёгкой, почти небрежной соблазнительности, как будто хотела подчеркнуть что-то неприличное. Он знал, что Гермиона Грейнджер никогда в жизни не сказала бы такое в здравом уме, и от этого внутри него заклокотало раздражение. — Нет, Грейнджер, — ответил он тихо, но твёрдо, слегка мотнув головой, чтобы отогнать её предложение. — Тебе не нужно идти в комнату со мной. Тебе нужно просто остудить голову. Её лицо приняло обиженное выражение, и она, с детской капризностью и дерзостью, высвободившись из его ослабевшей хватки, резко повернулась и бросилась обратно в зал, словно пытаясь сбежать от них обоих, оставляя их стоять посреди коридора. Теодор выдохнул, чувствуя нарастающую тревогу, но прежде чем он успел что-то предпринять, Драко бросил ему колючий взгляд, наполненный скрытой насмешкой. — Вот так-то, Нотт, — сказал он с ледяной усмешкой. — Когда пытаешься играть героя, часто забываешь, что всё может обернуться против тебя. Теодор проигнорировал его слова и, стиснув зубы, устремился вслед за Гермионой. Она уже успела вернуться в зал и закружилась в танце с первым же попавшимся парнем, смеясь и улыбаясь беззаботно, как будто вокруг не было никого и ничего. Теодор видел, как её раскрепощённые движения привлекли к ней заинтересованные взгляды, и в его груди снова закипела ревность, словно тёмное, едкое пламя. Гермиона закружилась в танце с очередным кавалером, её движения становились всё более раскрепощёнными, и она, смеясь, легко оперлась о его плечо. Молодой человек, ободрённый её настроением, позволил себе провести ладонью вдоль её обнажённой шеи, задержав пальцы чуть ниже линии декольте. Гермиона даже не подумала отстраниться, напротив, её улыбка оставалась на лице, и она, казалось, была рада этому жесту, полностью погружённая в беззаботное веселье. Но прежде чем он успел зайти дальше, появился Теодор. Его глаза горели холодным огнём, и он, не тратя времени на излишние слова, оттолкнул кавалера Гермионы, преграждая ему путь. — Приятель, по-хорошему, убери свои грязные лапы от неё, — произнёс он с угрожающим спокойствием, и в его тоне звучала едва скрытая угроза. — Хватит, Грейнджер, — его голос был глухим, почти шепотом, но в нём звучала затаённая ярость. — Ты выставляешь себя на показ. Достаточно. Она попыталась вырваться, но её силы были слабы, а движения — неловкими. Она смотрела на него, удивлённо и обиженно, но в её взгляде мелькнуло нечто почти трезвое, как будто его слова чуть отрезвили её. — Ты… ты вообще кто такой, чтобы говорить мне, что делать? — пробормотала она слабо, но её взгляд снова заплясал, она уже была готова вновь сбежать. Теодор, сдерживая себя, тихо и решительно произнёс: — Тот, кто уведёт тебя отсюда, прежде чем ты сделаешь что-то, о чём пожалеешь. И, не дожидаясь ответа, он снова взял её за локоть, направляя к выходу из зала, несмотря на её слабые протесты. Когда Теодор твёрдой рукой вывел Гермиону из зала, её пьяный смех и яркие блики зелёного платья ещё несколько мгновений витали в воздухе, заставляя некоторых гостей любопытно оглядываться. Блейз Забини, стоящий неподалёку, сдержанно усмехнулся, наблюдая за этим зрелищем. Он повернулся к Джинни, которая стояла рядом, скрестив руки на груди, её лицо отражало одновременно интерес и смущение. — Похоже, для твоей подруги вечер подошёл к концу, — с ленивой усмешкой заметил он, не сводя взгляда с Джинни. Она приподняла бровь, чуть прищурившись, и, скользнув взглядом по уходящей паре, ответила сухо: — Ну, не всем дано выдерживать такой «весёлый» вечер, — её голос прозвучал сдержанно, но в нём была едва заметная нотка упрёка, как будто она сама не была уверена, на кого больше злится — на Гермиону за её поведение или на Теодора за его вмешательство. Блейз с лёгкой улыбкой шагнул чуть ближе, и Джинни заметила, как его взгляд задержался на её лице. В его глазах было что-то притягательное и тёплое, но эта близость заставляла её нервничать. Её сердце забилось быстрее, и она невольно отступила на полшага, но не настолько, чтобы это выглядело заметным бегством. — Забавно, но ты, кажется, тоже не слишком весела, Уизли, — протянул Блейз, наклоняясь так, чтобы их лица были на одном уровне. — Или твой вечер не задался? Джинни сдержанно усмехнулась, бросив на него слегка раздражённый взгляд, но в глубине её глаз мелькнуло что-то вроде сомнения. — Возможно, просто не привыкла к… такому обществу, — произнесла она, подбирая слова с осторожностью. — Всё это… слишком отличается от того, что я ожидала. Забини понял её подтекст, но вместо ответа лишь загадочно улыбнулся, не сводя с неё взгляда. Его присутствие было непроницаемо спокойным, словно он ждал, когда она осмелится сказать что-то большее. А Джинни, чувствуя этот немой вызов, попыталась взять себя в руки и отвлечься от напряжённости, витавшей между ними. — Я слышала, что Слизеринские вечеринки славятся своим… размахом, — бросила она, надеясь вернуть разговор в безопасное русло. Но парень лишь усмехнулся, его улыбка была немного дерзкой и едва уловимо насмешливой. — Возможно, тебе стоит это проверить, — произнёс он негромко, и его голос звучал тепло, почти завораживающе. — Я уверен, что среди твоих… друзей это вызвало бы немалый интерес. — его глаза блеснули, выдавая тонкую насмешку и скрытое приглашение. Джинни почувствовала, как её сердце забилось чуть быстрее. Она знала, что его слова не были сказаны всерьёз, но в них всё же скользила нотка, от которой стало неловко. Она пожала плечами, сделав вид, что не придаёт его словам значения. — Ну, может, когда-нибудь. Если твоя знаменитая вечеринка окажется… достаточно интересной, — ответила она, делая попытку казаться равнодушной, но её взгляд на мгновение задержался на его лице, и в глазах мелькнуло нечто похожее на вызов. Блейз, уловив её реакцию, медленно усмехнулся и слегка наклонился вперёд, будто желая сократить между ними расстояние. — Значит, вызов принят, Уизли? — его голос был чуть ниже и мягче обычного, почти шепот, но в нём звучала уверенность, словно он знал ответ заранее. Джинни не выдержала и хмыкнула, пытаясь скрыть смущение за сарказмом: — Только если ты докажешь, что оно того стоит, — она говорила спокойно, но её глаза вновь встретились с его, и в этом взгляде было больше честности, чем она позволяла себе обычно. Драко стоял у стены, наблюдая за кружением пар, за лёгкими вспышками смеха, за мерцанием волшебных огней, которые подсвечивали сводчатый потолок Большого зала. Казалось, что вечер ничем не мог его тронуть — его лицо оставалось холодным и равнодушным, взгляд безразлично скользил по танцующим. Но вот, среди мелькания лиц и шёпота толпы, он понял: Гермиона и Теодор покинули праздник. На сердце упала тень — холодный, едва уловимый укол ревности, который заставил его внутренне напрячься. Он даже не успел заметить, как это произошло, и это, как ни странно, задевало. «Увёл её, просто так? Нотт?» — непрошеная мысль обожгла его, и на миг ему показалось, что ему стоит броситься следом, найти их, вернуть себе это… первенство. От этой мысли его едва заметно передёрнуло — словно он сам себе казался чужим. Драко задержал дыхание, борясь с этой волной недовольства, и вновь погрузился в собственные размышления, словно подбирая слова для оправданий перед самим собой. Какой ему, в конце концов, Теодор конкурент? Гермиона Грейнджер — не та, ради кого он станет унижать своё достоинство. Он надменно вскинул подбородок, словно отсекая порыв: такое поведение было бы унизительным, не достойным Малфоя. И всё же, внутренний голос настойчиво подталкивал его к действию. Бросить всё, догнать их, остановить эту игру — но он знал, что, поддавшись этому импульсу, он потеряет нечто более важное, чем иллюзорная победа. Он почувствовал, как осознание этого отрезвило его, как будто холодный ночной воздух развеял все сомнения. С лёгким презрением к собственной слабости, он выпрямился, сохраняя на лице спокойное, почти ледяное выражение. «Пусть Нотт мнит себя победителем. Пусть возомнит себя на мгновение нужным ей. Моё лицо и честь в этом обществе стоят дороже», — подумал он, глядя прямо перед собой, будто сцена с Гермионой и Теодором не значила для него ровным счётом ничего. Коридоры замка казались бесконечными, свет от факелов мягко отражался на стенах, освещая полутемный путь. Теодор шёл молча, почти не глядя на Гермиону, поддерживая её под руку, но каждый её шаг становился всё более неровным, и ему приходилось едва ли не обнимать её, чтобы удерживать на ногах. Он старался не обращать внимания на её бессвязные, но настойчивые реплики, которые раз за разом разрушали его привычное спокойствие. — Нотт, ты такой… милейший, — промурлыкала она, слегка покачнувшись и бросив на него взгляд из-под полуприкрытых ресниц. — Не ожидала, что именно ты способен быть настолько заботливым. — Она усмехнулась, её голос был тихим, но в нём мелькали нотки дерзости. Теодор оставался молчаливым, едва заметно сжав зубы. Он понимал, что это бессмысленный разговор, что каждое её слово продиктовано опьяняющим туманом, который завладел её разумом. Но её слова цепляли его, и он, сам того не желая, всё больше напрягался. Гермиона снова покачнулась и, прижавшись к его плечу, прошептала почти игриво: — Знаешь, ты всегда выглядишь таким… недосягаемым. А сейчас, когда ты так близко, это даже… приятно. — Она хихикнула, словно собственные слова казались ей забавными. — Ты когда-нибудь задумывался, что у нас с тобой могло бы быть… что-то? Такое… неожиданное. Он продолжал молчать, стараясь держать её крепче, но не отвечать на её провокации. Его взгляд был холоден и отстранён, но в душе он чувствовал растущее раздражение. Гермиона бросила на него быстрый взгляд, заметив его сдержанность, и её улыбка стала ещё более дерзкой. — Ох, молчишь? — она слегка толкнула его в плечо, как бы проверяя его реакцию. — Всегда такой спокойный… скучный. А может, тебе просто страшно, да, Нотт? Боишься, что не выдержишь и потеряешь контроль? — Она приблизилась к его лицу, её глаза искрились задором и вызовом. Теодор вздохнул, стараясь сдержать раздражение. Он понимал, что говорить с ней сейчас — всё равно что пытаться вести диалог с ветром, но его терпение медленно иссякало. — Уверена, что хочешь это знать? — тихо спросил он, наконец решившись ответить, его голос был низким, сдержанным. — Завтра ты ничего не вспомнишь, Грейнджер. Она засмеялась, бросив голову назад, её смех отразился эхом в пустом коридоре. — Зато я помню это сейчас, Нотт. А разве не сейчас — самое главное? Ты ведь… мог бы просто воспользоваться моментом, раз мы так удачно одни. Её слова были прямыми и лишёнными утончённости, и Теодор почувствовал, как что-то внутри него кольнуло от этого неестественного, пьяного признания. Он нахмурился, пытаясь отмахнуться от её слов как от досадного комара, но она не отступала. — Знаешь, — она снова усмехнулась, глядя ему прямо в глаза, — тебе ведь наверняка приходило это в голову, хоть раз. Что могло бы быть… если бы ты был другим. Менее… Ноттом, что ли. Может быть, ты наконец решился бы на что-то более… смелое. Теодор хотел ответить, но она перебила его, прижмурившись и мягко, почти незаметно касаясь его руки: — Или ты и правда такой холодный, каким пытаешься казаться? Может, ты просто слишком боишься… испачкаться, прикоснувшись ко мне? Теодор замер, неожиданно остановившись, и его взгляд стал стальным, пронизывающим, когда он внимательно посмотрел ей прямо в глаза. На его лице мелькнула тень раздражения и что-то ещё, едва уловимое. — Никогда больше не говори таких глупостей, — сказал он тихо, но в голосе звучала твёрдая, почти властная нотка. — Никогда. Когда они дошли до комнаты, мир словно сузился, оставляя их двоих в мягкой тишине, которую нарушал лишь их неров-ный, прерывистый вдох. Гермиона, покач-нувшись, осторожно отступила назад, касаясь дверной рамы, и на мгновение её взгляд стал ясным, в нём мелькнуло что-то вроде смущения. Она стояла перед ним, в своём изумрудном платье, с волосами, слегка растрепанными от вечернего веселья, но что-то в её движениях, в её взгляде было неожиданно откровенным. — Знаешь, Нотт, — прошептала Она, смотря на него с лукавой улыбкой, которая казалась одновременно уязвимой и дерзкой, — оставайся. Просто… помоги мне. Это платье — настоящая пытка. — Она повернулась к нему спиной, обнажая тонкие шнурки на корсете, которые крепко стягивали её фигуру, и, не оглядываясь, добавила: — Сама с этим точно не справлюсь. Он замер на мгновение, чувствуя, как в груди нарастает странное напряжение. Он знал, что она могла воспользоваться магией, но этот доверительный жест — её просьба — пробудил в нём противоречивые чувства. Он медленно приблизился к ней, осторожно потянулся к завязкам, его пальцы почти не касались её кожи, но между ними повисла таинственная связь, словно каждая мелочь, каждый его осторожный жест был наполнен чем-то глубоким, невыраженным словами. Когда он потянул за шнурок, его пальцы скользнули по её обнажённой спине, и она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Её дыхание стало более частым, и она повернула голову, слегка приподняв подбородок, её взгляд был полон тёплой благодарности и… чего-то большего. — Ты такой… непредсказуемый, Теодор, — прошептала она, её голос был мягким, почти интимным. — Холодный и одновре-менно… тёплый. Странная… смесь. Он не ответил, лишь продолжал медленно развязывать шнурок за шнурком, и в этой неторопливости было что-то невыносимо обостряющее. Её кожа слегка покраснела, и на лице застыла лёгкая улыбка, будто ей самой был приятен этот момент. Когда последний шнурок поддался, Гермиона повернулась к нему, её лицо оказалось совсем рядом, и прежде чем он успел что-либо сказать, она наклонилась и, почти робко, коснулась его губ. Поцелуй был лёгким, как невесомое прикосновение, но в нём проскользнула такая мягкость, что Теодор на мгновение растерялся. Она наклонилась чуть ближе, её руки скользнули вверх по его плечам, и он почувствовал, как его собственные пальцы легли на её талию, прижимая её ближе. Когда её губы стали настойчивее, он ответил на её порыв, и лёгкий поцелуй перетёк в нечто более страстное, будто между ними вспыхнул давно затаённый огонь, который ни он, ни она больше не могли удержать. Он ощутил её горячее дыхание, когда она, едва отстранившись, прошептала: — Останься, — её голос был низким, почти хриплым, и в ее взгляде светилось желание, смешанное с пьяным смятением. — Ты ведь… — ее голос оборвался. Её рука мягко потянулась вниз, к застёжке его пиджака, и он понял её намёк. Он на секунду закрыл глаза, чувствуя, как внутри него разрывается шквал эмоций — желание, неясная тревога, забота и сдерживаемая нежность. Но когда он посмотрел на неё, он увидел в её глазах не только страсть, но и уязвимость, ту чистую, неприкрытую ранимость, которую она сама не осознавала. — Гермиона, — его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала вся сила его сдержанности, — ты сейчас не понимаешь, чего просишь. Завтра ты пожалеешь об этом. Она чуть нахмурилась, но всё же, слегка улыбаясь, добавила: — А вдруг нет?