Глава 5.

Теодор стоял перед Гермионой, и каждый сантиметр между ними казался невыносимым. Её губы снова нашли его, мягко, настойчиво, и он, поддаваясь этому порыву, ответил на её поцелуй с той страстью, которую так долго сдерживал. Её тепло, её близость туманили разум, заставляли забыть обо всём, кроме того, что сейчас она здесь - готовая, смелая, доверчивая. Он притянул её ближе, его руки обвили её талию, пальцы скользнули по её спине, ощущая тонкую ткань платья, под которой пульсировала её теплая кожа. Она чуть дёрнулась, как будто от неожиданности, но тут же расслабилась в его объятиях, её руки потянулись вверх, захватывая его за воротник, притягивая к себе, и её губы, горячие и нетерпеливые, снова нашли его. Она была как огонь, затягивающий его в свою стихию, и он почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Он так хотел её, хотел сильнее, чем когда-либо желал кого-либо раньше. Все его сдержанность и самоконтроль, казалось, исчезли, оставляя только этот момент, это пламя, которое разгоралось между ними с каждой секундой. Её руки начали скользить ниже, пальцы цеплялись за его рубашку, слегка дрожащие, но уверенные. Он почувствовал, Гермиона попыталась отстегнуть пуговицу, её движения неумелые, нетерпеливые. В её взгляде светилось что-то дерзкое, и её голос, тихий, но наполненный пьяной решимостью, прошептал: - Ты боишься? Боишься того, что тебе понравится? Эти слова пронзили его, как острый укол. Его пальцы снова скользнули вверх по её спине, он почувствовал, как его дыхание стало тяжёлым, и, на миг подавшись желанию, он притянул её к себе крепче. Но, глядя ей в глаза, полные желания и тумана, он почувствовал, как внутри поднимается тихий протест. Это была не её настоящая смелость, не её истинные чувства. Она действовала под влиянием выпитого, под влиянием вечернего волнения. Завтра всё это исчезнет, и останется только горечь сожаления. С трудом оторвавшись от неё, он зажмурился, подавляя собственное желание, каждый нерв его тела протестовал против этого решения. Но он знал, что должен сохранить её достоинство, должен быть тем, кто удержит их обоих от ошибки. — Гермиона... — его голос прозвучал глухо, почти с сожалением. — Ты заслуживаешь, чтобы это произошло... по-настоящему. Не сейчас. Тишина комнаты наполнилась напряжением, густым, как туман. Гермиона, слегка покачнувшись, подняла взгляд на Теодора. Её глаза были полны усталости, но в них горел странный, неугасимый огонёк. — Просто останься... просто... побудь со мной, — прошептала она, едва заметно дрогнув. В её голосе была нотка беззащитности, которая пробила в нём брешь. В этом тихом, но искреннем признании таилась её просьба не о чём-то большем, а о простом утешении, о спокойствии, которое она искала рядом с ним. Он не ответил, но его взгляд остался на ней, когда она медленно повернулась, направляясь к ванной. Её шаги были неторопливыми, почти призрачными, а платье безвольно струилось на ее теле, открывая всё больше её обнажённой кожи, светлой, как лунный свет. Его взгляд скользил по изгибам её тела, когда платье окончательно ослабло и упало на пол у самой двери. Её стройная фигура казалась ему чем-то недосягаемым, почти нереальным, как если бы она была частью его фантазий. На долю секунды ему показалось, что она замерла, не входя в ванную, оставляя платье как безмолвное приглашение. Она стояла, слегка обернув голову, её глаза встретились с его — в этом взгляде читалась тихая, отчаянная надежда, что он пойдёт за ней. Что он разделит с ней этот момент, пройдёт через границы, за которые она сама не могла ступить. Но Теодор остался на месте, сдерживая внутреннюю бурю, которая разрывала его изнутри. В этот момент он понял, что смотрит на неё не просто как на девушку, с которой его связывают случайные встречи и взаимный интерес. Он смотрел на неё как на кого-то, кого хотел бы оберегать, за кого чувствовал ответственность, даже если она этого не осознавала. Когда за ней закрылась дверь, он сел на край кровати, чувствуя странную тяжесть в груди. Её просьба, её уязвимость заставили его задуматься о том, что он действительно хочет для неё. Этот момент, когда он, наконец, осознал свою роль в её жизни, был подобен прозрению. Он был здесь, чтобы защитить её, не от внешних угроз, а от самой себя. Чтобы быть рядом, даже когда она не просила его остаться. Теодор закрыл глаза, обдумывая свои чувства, ощущая, как они переплетаются в его сердце, будто плотно сплетённые корни. Он знал, что её желание было искренним, но продиктовано не страстью, а одиночеством, стремлением забыть о том, что терзало её ночами, в надежде, что он сможет стать её утешением. Ему хотелось укрыть её от всех тёмных мыслей, чтобы кошмары отступили, и оставить её в покое, в тишине, которую она так отчаянно искала. Когда дверь чуть скрипнула, её лицо казалось умиротворённым, но в её глазах всё ещё читалась неясная печаль. Она обронила своё платье прямо на полу, не заботясь о том, где оно упало, и молча прошла к кровати, откинув одеяло и укрывшись. Он лёг рядом, поверх покрывала, оставляя между ними достаточно расстояния, чтобы её доверие, её просьба не была разрушена его импульсом. Он знал, что это было правильно — находиться рядом, но не пересекать ту грань, что разделяла их. Она закрыла глаза, и вскоре её дыхание стало ровным и спокойным. Он смотрел на её лицо, освещённое мягким светом луны, и почувствовал, как на его губах появилась едва заметная улыбка. Её тепла ему было достаточно, чтобы понять, что он на своём месте. Когда гриффиндорский сон стал глубоким, он тихо поднялся, чтобы уйти, оставляя её в остывающей постели, лишь с воспоминанием о его тепле, которое согревало её в эти последние минуты их близости. *** Утренний свет, пробиваясь через окно, больно бил по глазам, проникая даже сквозь плотный сон, в который погрузилась Гермиона. Она чувствовала, как мир вокруг расплывается, чуть качается и гудит, словно отголосок вчерашней музыки, а слабая, но неприятная боль в висках не давала забыть, что вечер выдался чересчур насыщенным. Сначала она просто лежала, глядя в потолок, цепляясь за остатки сна, как за спасение. Но воспоминания о прошлом вечере медленно пробуждались вместе с ней, и что-то тяжёлое, неуютное начинало подниматься из глубин её сознания. Перед глазами, как в затуманенном зеркале, мелькали образы: яркие огоньки, смех, обрывки фраз. Картинки то вспыхивали резко и громко, то исчезали в едва уловимом шёпоте. Она видела себя смеющейся, почти беззаботной, счастливой. Казалось, её шаг был лёгок и уверен, словно все маски, что она привыкла носить, упали, оставив её обнажённой перед этим неведомым ей миром. Но затем следом накатывали образы, в которых её смех превращался в нечто другое, в открытый вызов. Она видела в памяти собственные губы, шепчущие что-то на ухо Теодору, видела его пристальный взгляд, холодный, но притягательный, и ощущала его руку на своей талии — сильную, обжигающе тёплую. Чертов огневиски действительно так действует? Этот вопрос терзал её, заставляя кусать губы и отворачиваться от солнечных лучей, пытаясь спрятаться от собственного позора. Она помнила, как позволила себе то, что для неё самой было немыслимо. Все эти слова, те многозначительные взгляды, небрежные прикосновения — всё это казалось ей теперь чем-то чужим, чем-то, что не вписывалось в привычный образ Гермионы Грейнджер. Теперь, в тишине утра, эти образы, обрывки слов и смеха — все они были как всполохи, как далёкие огоньки, которые казались ярче и неестественнее, чем могли бы быть в реальности. С каждым всплывающим воспоминанием её сердце билось всё сильнее, словно пытаясь сорваться в бездну стыда и смятения. Гермиона прикрыла глаза рукой, стараясь не думать о том, как её глаза встречались с его, как она сама, почти шепотом, произносила эти слова, которыми пыталась его соблазнить. В голове эхом отдавалось её пьяное приглашение, настойчивое и, как ей сейчас казалось, нелепое. “Как он мог... как он вообще мог просто уйти?” — мысленно упрекала она, отчётливо понимая, что в этом и кроется сила его характера. Теодор был тверд и непреклонен, даже когда она сама, словно податливая волна, накатывалась и отступала, заигрывая с его сдержанностью. Её воспоминания становились всё более чёткими, и с каждым всполохом памяти её охватывало новое чувство — противоречивое, едкое. Она хотела бы верить, что он мог бы ответить ей, поддаться её словам, её взглядам, и эта мысль вдруг ранила её острее, чем любой отказ. Ведь он мог увидеть её совсем другой, нежели та сдержанная, идеальная Гермиона, которую привыкли видеть все вокруг. Она позволила себе быть слабой, быть уязвимой и в какой-то степени — быть собой, скидывая все роли и образы, за которыми она пряталась. Но именно в этот момент он остался непреклонен, сдержан, словно холодная сталь. Казалось, что её мысли запутались в паутине вопросов, на которые не было ответов. Почему ему просто не поддаться, не позволить себе быть хотя бы немного человечнее, ближе? Её собственные чувства к нему оставались тайной для неё самой, но этот вечер показал ей то, чего она не осознавала — её тянуло к нему, к этой недоступной, загадочной стороне, которую он пытался скрыть за маской насмешек и холодности. Она вспомнила его лицо — его взгляд, который словно говорил: “Я вижу тебя насквозь”. И это осознание заставляло её одновременно тянуться к нему и чувствовать глубокую растерянность. Большой зал Хогвартса был наполнен гулом голосов и легким беспорядком — утро после шумного бала неизбежно оставляло свои следы на каждом. Ученики, собравшиеся за длинными столами, выглядели сонными и слегка помятыми, едва скрывая свои усталые лица и всё еще затуманенные глаза. Зал напоминал поле после ночного праздника: кто-то оживленно обсуждал события вечера, кто-то зевал и нетерпеливо потягивал горячий кофе, а кто-то обменивался многозначительными взглядами и тихими шутками. Магические гирлянды всё еще тускло поблескивали над столами, остатки украшений служили немым напоминанием о прошедшей вечеринке. Старшие ученики, которых приглашали на вторую часть бала, выглядели особенно усталыми, но, судя по улыбкам, довольными. За столом Гриффиндора царило дружелюбное оживление: Джинни, с сияющими глазами, что-то шептала Полумне, а Лаванда и Парвати обменивались громкими комментариями, не замечая напряженного взгляда Гермионы, которая сидела чуть в стороне, будто погруженная в свои мысли. Она пыталась скрыться за чашкой чая, избегая излишнего внимания. За столом Слизерина атмосфера тоже была наполнена разговором — в центре внимания оказался Теодор, которого ребята веселыми подколками допытывались о подробностях его ночного исчезновения. Блейз усмехался, наблюдая за реакцией друга, а Малфой лишь равнодушно рассматривал свои ногти, но едва заметно хмурился, когда разговор возвращался к Гермионе. Каждый взгляд, брошенный в сторону Гермионы и Теодора, был наполнен ожиданием, а она, ощущая это пристальное внимание, чувствовала, как внутри вспыхивает смесь неловкости и раздражения. Джинни, притворяясь, что поправляет мантию, наклонилась к Гермионе, её голос был тихим, но в нём чувствовалось легкое раздражение. — Слушай, Грейнджер, куда ты, чёрт возьми, исчезла вчера? — шепнула она, не сводя глаз с подруги. — Почему оставила меня одну в компании Забини? Гермиона, явно не ожидая такого напора, смутилась и взяла чашку с чаем, делая вид, что тщательно изучает её содержимое. — Ну... я, кажется, слегка перебрала... — пробормотала она, стараясь не встречаться взглядом с Джинни. — А Теодор просто... довёл меня до комнаты, ничего особенного. Джинни прищурилась, не собираясь так просто отступать. — Просто довёл? — она наклонилась чуть ближе, её голос был полон любопытства и лёгкой насмешки. — Ты хочешь сказать, что вообще ничего не произошло? Гермиона, ты хоть представляешь, как это выглядело со стороны? Гермиона нервно сглотнула, не зная, как описать все эти чувства и воспоминания, которые ещё витали в её голове, как лёгкий дым от вчерашнего вечера. Она опустила взгляд, подбирая слова. — Ладно, — сдалась она, её голос дрожал от смущения, — был... был один поцелуй. Джинни приподняла брови, её глаза весело сверкнули, но Гермиона торопливо добавила: — И... если честно, мне кажется, что это я его поцеловала, — прошептала она, слегка покраснев. — Ну... сама понимаешь, было много огневиски, и я не знаю, что на меня нашло. Джинни усмехнулась, заметно оттаяв, едва сдерживая довольную улыбку, и тихо засмеялась: — Грейнджер, так это ты его соблазнила? — её голос был полон удивления, но и лёгкого восхищения. — И что, он просто тебя... довёл до комнаты и ушёл? Гермиона неловко кивнула, не в силах скрыть растерянность: — Именно... Он мог бы... в общем, он мог бы пойти дальше, но... он остановился. Я даже не знаю, что это значит. Джинни скрестила руки на груди и откинулась назад, изучая подругу с новым взглядом. — Знаешь, может, он и правда не такой уж и мерзавец, если даже в таком состоянии решил просто... проводить тебя до двери, — мягко заметила она, чуть насмешливо, но и с ноткой заботы. — Но всё равно будь осторожна, Гермиона. Все равно он... Чужак. Гермиона на мгновение задержала взгляд на Джинни, обдумывая её слова, и лёгкая тень смущения проскользнула по её лицу. Она знала, что подруга не сдержит любопытства и будет наблюдать за её дальнейшими действиями, возможно, с ещё большим интересом. И хотя Джинни пыталась поддержать её, намёк на непредсказуемость Теодора Нотта оставался в мыслях Гермионы. Она постаралась отмахнуться от этого, но тепло от его прикосновений почему-то не хотело исчезать. Тем временем за столом Слизерина царило весьма недружелюбное веселье. Когда Теодор занял своё место, обмен взглядами с Малфоем был кратким, но яростным, как молния, скользнувшая в тишине перед бурей. — Ну что, Нотт, — с притворной заботой начал Маркус Уоррингтон, один из самых язвительных Слизеринцев, ухмыляясь с хищным блеском в глазах. — Гриффиндорская львица тебе, случайно, когти в спине не оставила? Рядом с ним сидел Эдриан Пьюси, который, придерживая свой бокал, продолжил, почти шепотом, но достаточно громко, чтобы Теодор услышал: — Может, Нотт, наконец-то решился «приручить» Грейнджер? Всегда мечтал посмотреть, кто из нас первый возьмётся за «циркуль» Золотого трио. Теодор усмехнулся, прикрывая глаза, пытаясь выглядеть расслабленным, но внутри волна раздражения и отвращения прокатывалась по его сознанию. Блейз, который сидел напротив, незаметно покосился на Джинни за столом Гриффиндора и тоже подвергся вниманию. — А ты, Забини, я вижу, тоже не отстаешь? — язвительно отметил Малфой, сверкнув глазами. — Или это просто эксперимент с рыжеволосой? Ты всегда был хорош в таких... социальных экспериментах. Блейз улыбнулся, слегка подавшись вперёд, и с безмятежной невозмутимостью ответил: — Тебе-то что, Малфой? Твоя ревность явно тянется не к Джинни. — Его взгляд скользнул к Теодору с легкой усмешкой. Малфой закатил глаза и скрестил руки на груди, с презрением наблюдая за всем этим. Он не знал, что его раздражало больше — присутствие Грейнджер в жизни Теодора или насмешливое спокойствие Забини, с которым тот, казалось, полностью наслаждался ситуацией. Теодор продолжал терпеть шутки своих однокурсников, но с каждым комментарием внутри него нарастало некое желание защитить честь Гермионы, хотя он понимал, что его заинтересованность в этом вызывает лишь насмешки у друзей. В Большом Зале витала ленивость — студенты, ещё не совсем оправившись после вчерашнего праздника, жадно тянулись к дымящимся чашкам кофе и тарелкам с горячими завтраками. Стол Слизерина бурлил от острых разговоров. Драко, сидя чуть поодаль, бросал насмешливые взгляды через зал, где Грейнджер, с потупленным взглядом, явно предпочитала не пересекаться с Слизеринцами. Однако среди их стола не было ни капли сдержанности — в отличие от вчерашнего вечера, в поведении друзей Теодора читалась едва уловимая зависть. — Так ты, значит, Грейнджер привёл в порядок? — с ухмылкой протянул Максвелл Роуз, склоняясь чуть ближе к Нотту. Его серые глаза блестели от предвкушения разыграть Теодора. — Говорят, что львиное сердце под твоим руководством превратилось в ручного котёнка, да? — Осторожнее, Макс, — вмешался Блейз, лениво жуя тост. — С такой глупостью можно и самому оказаться на её «поводке». Драко, не отрываясь от своего кофе, саркастически хмыкнул: — Поводок? Забавно. Хотя странно, что ты взялся её «исправлять», Нотт. Неужели тебя привлекают такие простые задачи? На мгновение за столом повисло напряжение. Теодор лениво поднял взгляд, чуть прищурившись, будто оценивал слова Малфоя. — Разве тебе не надоело при каждом удобном случае на неё злобно шипеть, словно мелкий речной уж, Малфой? — ответил он, сохраняя в голосе сдержанность, хотя в глазах его блеснула неприязнь. — Ой, извини, Нотт, — продолжил Драко, в его голосе сквозила скрытая ревность. — Но ты ведь знаешь, что у львиц когти заточены для показухи. Ты просто не заметил этого. С другой стороны стола раздался ещё один голос, принадлежавший Колину Слейтеру: — О, Драко, он решил приручить дикарку, а ты ему завидуешь, не так ли? Драко скинул на Колина взгляд, полный высокомерия: — Неужели ты думаешь, что я завидую? — произнёс он, язвительно ухмыльнувшись. — Просто не могу не посмеяться над тем, как некоторые из нас, кажется, позабыли, с кем имеют дело. Грязнокровка — она и есть грязнокровка. Эти слова, наполненные отравой, повисли в воздухе. Теодор почувствовал, как внутри него закипает гнев, но он тщательно скрывал это под маской безразличия. — Ну, раз уж так, Малфой, — ответил он ледяным тоном, — тебе, похоже, стоит вспомнить, что по-настоящему сильные не чувствуют необходимости в унижении других. Или у тебя что-то изменилось после войны? Драко вздёрнул подбородок, однако промолчал, лишь насмешливо сузив глаза. Казалось, что подколы и злобные замечания иссякли, но стоило Теодору подумать, что все закончилось, как голос Эвана МакНейра, сидящего чуть дальше, прорезал тишину: — Ну что, раз Нотт у нас сегодня такой благородный, может, позволишь кому-то ещё попытать счастья, а? — произнёс он с ухмылкой, пристально глядя на Теодора. — Ты ведь не всерьёз вздумал застолбить за собой Грейнджер? Эти слова заставили некоторых слизеринцев захохотать, но Теодор, чувствуя, как внутри закипает раздражение, едва сдержался, чтобы не поддаться на провокацию. Он спокойно наклонился к Блейзу, который с усмешкой наблюдал за происходящим, и лениво произнёс: — Видимо, МакНейр так отчаянно хочет попробовать свои силы, что не смог дождаться моей «отмашки». Смелость — его единственное достоинство, не правда ли? Блейз рассмеялся, прикрывая рот рукой, чтобы не привлекать внимания преподавателей. Эван же сжал губы и, почувствовав унижение, в ответ лишь кинул взгляд, полный скрытой злобы. Драко, хмыкнув, решил добавить масла в огонь: — Возможно, Нотт боится, что при ближайшем рассмотрении Грейнджер поймёт, что за его «галантностью» скрывается пустота. Теодор, не отрывая глаз от тарелки, ответил холодным тоном, в котором звучала едва заметная угроза: — Думаешь, Малфой? По крайней мере, я знаю, что такое честь, а не пустые слова. Тебе бы это понять, прежде чем кого-то судить. За столом повисло напряжение, почти ощутимое на физическом уровне. Наконец, Блейз, осознав, что разговор зашёл слишком далеко, решил смягчить ситуацию и, слегка касаясь руки Теодора, усмехнулся: — Ну, господа, по-моему, мы тут слегка перегнули палку. В конце концов, не каждый день можно увидеть, как гриффиндорка и слизеринец проводят время вместе. Можно лишь восхищаться тому, как Нотт умеет держать всех нас в напряжении, даже когда он просто... сопровождает кого-то до комнаты. Лёгкий смех разрядил атмосферу, но в глазах Теодора осталось непроходящее раздражение. Гермиона ощутила на себе взгляд Теодора, который заставил её слегка вздрогнуть. Внутри Большого зала, полного гомона и звона посуды, она ощущала себя странно выделенной и уязвимой под этим пристальным, но невидимым для других, вниманием. Сделав вид, что поправляет манжеты, Гермиона поймала его взгляд, который только на миг задержался на её лице, прежде чем он снова уткнулся в свою тарелку. Не справившись с нарастающим беспокойством, она тихо поднялась и, сказав Джинни, что хочет немного побыть одна, покинула зал, направляясь в один из пустых коридоров. Она шагала всё быстрее, пытаясь сбросить с себя ощущение его взгляда, но едва успела свернуть за угол, как шаги позади остановили её. — Бежишь куда-то, Грейнджер? — раздался слегка насмешливый, но в то же время мягкий голос Теодора. Она вздрогнула и, повернувшись, увидела его неподалёку, как будто он спокойно шёл за ней уже какое-то время. Теодор подошёл ближе, оставив между ними разумное расстояние, его лицо выглядело спокойным, но взгляд цепко изучал её. — Ты всегда так тихо подкрадываешься? — Гермиона попыталась скрыть раздражение, переплетённое со странной нервозностью, чувствуя, как щеки предательски начинают розоветь. — Только когда повод действительно интересный, — он слегка приподнял бровь и усмехнулся, не отводя глаз. — Странно видеть, что тебя можно так легко спугнуть. Гермиона вздохнула, чувствуя, что ответить было бы неправильно, но молчать тоже не хотелось. Смешанные чувства в ней бурлили: гордость, стыд и ещё что-то, чему она пока не могла дать названия. Гермиона прищурилась, не желая уступать его провокационному тону, хотя лёгкое волнение мешало сохранять уверенность. — Спугнуть? Это ты обо мне так низко думаешь? — Она скрестила руки на груди, отчего её взгляд стал чуть вызывающим. — Просто иногда хочется тишины и уединения, тебе это незнакомо? Теодор чуть наклонил голову, его глаза блеснули любопытством. Он сделал шаг ближе, смягчая взгляд, но в нём всё ещё угадывалась едва заметная усмешка. — Может, и незнакомо, — сказал он, будто в раздумьях. — Но ты определённо знаешь, как сделать побег зрелищным. — Он коснулся её плеча, едва ощутимо, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло его руки через ткань мантии. — Разве уединение — это то, что тебе сейчас нужно, Грейнджер? Она отвела взгляд, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией, но слова будто не поддавались её воле. Всё, что ей приходило в голову, казалось либо слишком резким, либо, наоборот, слишком мягким. Он продолжал пристально смотреть на неё, будто в ожидании ответа, и напряжение между ними словно висело в воздухе. — Возможно, да, — тихо произнесла она, не выдержав паузы, — в отличие от некоторых, мне иногда нужно время, чтобы разобраться в своих мыслях. Теодор чуть склонил голову, как будто она только что озвучила нечто удивительное. — О, уверяю тебя, Грейнджер, я прекрасно понимаю, что значит разобраться в мыслях, — он усмехнулся и тихо добавил: — Только это не всегда легко, верно? Она удивлённо посмотрела на него, не ожидая, что он способен так откровенно говорить о себе. Гермиона вздохнула, пытаясь унять растущее смущение. Она отвела взгляд, чувствуя, как щеки чуть запылали, но всё же решила ответить более спокойно. — Думаю, это знакомо каждому, — она позволила себе лёгкую улыбку, чуть смягчив тон. — Разобраться в мыслях иногда — целое испытание. Теодор наклонил голову, рассматривая её с едва уловимым любопытством. Он будто находил в её словах нечто большее, чем просто вежливый ответ. — И все-таки ты так торопилась сбежать, — тихо произнёс он, и в его тоне звучало нечто тёплое, почти заботливое. — Неужели я настолько нарушил твой покой? Его слова звучали не как обвинение, а скорее как попытка понять, и это сбивало её с толку. Гермиона опустила глаза, чувствуя себя неуютно под его проницательным взглядом. — Нет... просто... иногда проще уйти, чем оставаться и чувствовать на себе столько внимания, — она чуть пожала плечами, стараясь придать голосу лёгкость, но понимала, что её неуверенность легко читается. Теодор улыбнулся, едва заметно, но с какой-то мягкостью, которой она от него не ожидала. — Думаю, это не обязательно, — он посмотрел на неё так, словно хотел сказать что-то ещё, но замолчал, будто обдумывая свои слова. — Уверен, если ты останешься, никто не посмеет тебя осуждать. Только восхищаться. Она затаила дыхание, удивлённая его тоном, и заметила, что он стоял ближе, чем ей показалось вначале. Гермиона на мгновение осталась без слов, её сердце забилось чуть быстрее. Эти простые слова, произнесённые с такой уверенной нежностью, заполнили пространство между ними невыразимой теплотой. Она даже почувствовала, как её дыхание стало чуть тяжелее. — Восхищаться? — Она всё же решилась усмехнуться, пряча своё смущение за лёгкой иронией. — Ты, Нотт, умеешь удивить. Теодор только пожал плечами, его взгляд остался спокойным, но в уголках губ таилась почти незаметная, загадочная улыбка. — Ну, может, тебе стоит иногда позволять себе быть чуть менее недоступной? — Он произнёс это не то с вызовом, не то с лёгкой насмешкой, словно проверяя её реакцию. — Кажется, даже гриффиндорская львица не всегда должна быть на страже. Она попыталась было отвести взгляд, но что-то в его присутствии не давало ей этого сделать. — Это... не так просто, как может показаться, — тихо произнесла она, пытаясь подбирать слова, которые бы не звучали слишком откровенно. Он чуть подался вперёд, и их взгляды снова встретились. Её сердце замерло, а затем забилось быстрее. В это мгновение всё остальное, казалось, исчезло. — Никто не говорил, что будет просто, Грейнджер, — сказал он так тихо, что ей пришлось чуть наклониться вперёд, чтобы расслышать. — Но иногда... стоит рискнуть. Её щеки залила лёгкая румяная краска, и она только кивнула, не находя слов. *** Большой класс трансфигурации был залит светом от множества свечей, подвешенных под сводчатым потолком. Сквозь высокие окна струился мягкий утренний свет, придавая пространству теплый, немного торжественный оттенок. Ученики только-только расселись по местам, когда Минерва Макгонагал, в строгой мантии и с неизменной серьёзностью в глазах, посмотрела на класс поверх своих квадратных очков. — Итак, сегодня я решила провести небольшой блиц-опрос, — объявила она, глядя на учеников с таким видом, будто готовилась прочесть их мысли. В классе прошелся ропот — внезапная проверка, конечно, взволновала многих. Гермиона, как обычно, спокойно открыла учебник, хоть и знала ответы, вероятно, ещё до прочтения первой главы. За её столом царила абсолютная собранность, чего нельзя было сказать о её соседях, чей взгляд исподтишка метался от учебника к часам. Теодор, сидевший рядом, выглядел вполне уверенно, но при взгляде Гермионы несложно было заметить напряжение в его глазах. Когда Минерва начала быстро задавать вопросы, перескакивая от одного ученика к другому, Теодор, решив, что его пока не коснётся, чуть расслабился. Но профессор, как будто почувствовав его уверенность, неожиданно обратилась к нему. — Мистер Нотт, не могли бы вы объяснить, в чём разница между простейшим преобразованием неживой материи и трансфигурацией существа? Теодор, застигнутый врасплох, коротко кивнул, но было видно, что он подыскивает ответ. Гермиона, заметив его колебание, легонько наклонилась к нему, стараясь не привлечь внимания профессора. — Достаточно вспомнить, что существа обладают волей, — прошептала она, прикрывая рот ладонью, словно просто приглаживала волосы. Теодор внимательно слушал её, не подавая виду, что принимает подсказку. В ответ на её короткие слова он чуть кивнул и быстро повторил ответ. Макгонагал оценивающе посмотрела на него, на мгновение задержав взгляд, прежде чем продолжить опрос. Где-то в углу класса, Дин Томас, наблюдая за ходом событий, тихо заметил: — Гермиона, ты сегодня особенно добра, — с лёгким смешком бросил он, слегка покачивая головой. — Подсказки для слизеринцев — не самое обычное твоё занятие, верно? Его слова вызвали лёгкий смешок в классе, а Гермиона, почувствовав смущение, едва заметно покраснела, но тут же обратила своё внимание обратно на Макгонагал. В следующую секунду Джинни, изящно склонившаяся над партой, кивнула Гермионе, произнеся чуть громче, чем было нужно: — Просто спасительница всех факультетов, иначе не скажешь. Минерва МакГонагалл, услышав негромкий перешёптывающийся класс, резко подняла бровь, и в аудитории мгновенно воцарилась тишина. Она продолжала блиц-опрос, бросая вопросы направо и налево, заставляя каждого напрячься, чтобы держаться наготове. Только Гермиона, по-прежнему собранная и невозмутимая, уверенно отвечала, когда вопросы доходили до неё. Спустя несколько минут Минерва остановилась напротив Теодора и ещё раз обратилась к нему, на этот раз с выражением лёгкого интереса. — Мистер Нотт, поясните мне, пожалуйста, каковы основные законы изменения формы по Вентилло? Теодор выдержал её взгляд, но Гермиона заметила, что он вновь немного замешкался, прокручивая в голове ответ. Едва заметно, чтобы не привлекать внимания, она тихо прошептала: — Закон последовательности... Теодор едва уловил её слова, но успел ответить вовремя, как будто действительно знал это сам. Он завершил ответ, и Макгонагал, хоть и не слишком довольная, кивнула ему и перешла к следующему ученику. В этот момент Блейз Забини, сидевший неподалёку, заметив напряжение Гермионы и её участие в помощи Теодору, с хитрой улыбкой обернулся к ней. — Грейнджер, тебя, случайно, на другую сторону не переманили? Что-то много в последнее время ты времени с нами проводишь, — тихо подколол он. Теодор бросил на него холодный взгляд, как бы давая понять, что разговор закончен, но Блейз лишь усмехнулся в ответ. Слизеринец, как всегда, держался спокойно, но его напряжение выдавали чуть поджатые губы. Гермиона почувствовала лёгкий жар от слов Забини, но постаралась не показать вида и сделала вид, что не услышала. Она поправила мантию и уткнулась в учебник, стараясь сосредоточиться на текстах. Теодор же, почувствовав непривычное для себя волнение, вдруг наклонился к ней, пытаясь скрыть улыбку. — Знаешь, Грейнджер, — тихо произнёс он, — если уж ты решила тайно помогать мне, то могла бы не вызывать столько внимания. Её щеки снова слегка порозовели, но она лишь хмыкнула и, не глядя на него, прошептала: — Считай это последней бесплатной услугой. Теодор усмехнулся, но в его взгляде мелькнула искренняя благодарность. Он уже собирался что-то ответить, но их обмен репликами прервал резкий голос Макгонагал: — Мистер Нотт, мисс Грейнджер, если у вас есть что-то важное для обсуждения, поделитесь с классом. Я уверена, всем будет интересно услышать вашу беседу. Гермиона мгновенно поджала губы и стыдливо опустила взгляд в учебник, почувствовав, как её щеки снова начинают наливаться румянцем. Теодор же, напротив, выдержал строгий взгляд преподавательницы и с подчеркнутой вежливостью кивнул. — Простите, профессор, мисс Энциклопедия лишь более потробно объяснила мне предыдущий вопрос, — с лёгким оттенком иронии ответил он, вернувшись к своей тетради. Минерва еще раз кинула на них суровый взгляд, но продолжила опрос, бросая вопросы все быстрее, словно намеренно проверяя готовность студентов. Напряжение в классе было почти осязаемым, и каждый старался держаться как можно тише, чтобы не привлечь её внимания. Гермиона, стараясь сосредоточиться, едва заметно бросила взгляд на Теодора, который сидел чуть напряженно, но казался полностью погружённым в записи. Её не покидало ощущение, что за этой внешней невозмутимостью скрывается что-то большее. Она пыталась понять, что именно он чувствует и почему порой кажется ей почти... другим, настоящим, без его привычной маски. Когда МакГонагалл подошла к концу блиц-опроса и разрешила им приступить к упражнениям, Гермиона почувствовала лёгкое облегчение. Она склонилась над тетрадью, погрузившись в задание, но краем глаза снова заметила, как Теодор тихо что-то записывает, не поднимая головы. Вдруг он скользнул взглядом по её тетради и снова бросил в её сторону короткую, едва уловимую улыбку, словно признавая её помощь — не словами, а каким-то скрытым, почти интимным жестом. Гермиона ощутила, как её сердце предательски ёкнуло. Всё, что происходило между ними за последние несколько дней, запутывалось всё сильнее. *** Прошедшие дни вплелись в привычный ритм учебы, но в каждой смене занятий чувствовалось новое, едва уловимое напряжение. Теперь, когда Гермиона и Теодор пересекались на уроках — будь то зельеварение, где тёмные глаза профессора Слизнорта подмечали каждое их движение, или защита от тёмных искусств, где заклинания эхом звучали в полутемном классе, — между ними мелькала едва заметная нить. Она была тонкой, но её наличие ощутимо: взгляд, задержавшийся чуть дольше, чем требовалось, или лёгкая улыбка, когда один из них осознавал, что другой бросил взгляд в его сторону. На занятиях, где их пути расходились, — будь то аритмантика или древние руны, — мысль о недавних изменениях в отношениях заставляла их мысленно возвращаться к коридору, к напряжению, которое они оба скрывали. В эти моменты, когда каждый был занят чем-то собственным, их мысли ускользали друг к другу, и, казалось, в воздухе оставалась лёгкая, почти неуловимая нить ожидания. Когда Гермиона подошла к портрету Полной Дамы и произнесла пароль, её слегка кольнуло забытое чувство домашнего уюта: гостиная Гриффиндора была наполнена тихими разговорами и треском дров в камине. Мягкий свет свечей создавал уютную атмосферу, а Джинни, которая, казалось, ждала её у окна, тут же заметила подругу и, с лукавой улыбкой, махнула ей рукой. — Неужели ты соизволила спуститься с пьедестала старосты, чтобы навестить нас, простых смертных? — шутливо произнесла Джинни, поднимая одну бровь, когда Гермиона подошла ближе. Гермиона усмехнулась, чувствуя, как напряжение немного спадает. — О, если бы только. Мне даже стали сниться все эти бесконечные обязанности, — она закатила глаза, а затем, чуть опустив голос, добавила: — Хотя, Джин, я, честно говоря, хотела с тобой поговорить. Джинни тут же насторожилась, её глаза вспыхнули любопытством. — Серьёзный разговор? Или ты пришла обсудить кое-кого высокого, загадочного и со слишком холодным взглядом? — Джинни шутливо ткнула её в бок, заставляя Гермиону покраснеть. — Всё сложнее, чем кажется, — начала Гермиона, усаживаясь на мягкий диван. — После той ночи... Ну, ты же знаешь. — Она вздохнула, понимая, что Джинни уже в курсе всех слухов. Джинни кивнула, стараясь скрыть улыбку. — Не нужно меня уговаривать, — сказала Джинни, опускаясь рядом и внимательно слушая подругу. — Итак, что на самом деле происходит? Ты вся ходишь сама не своя. Гермиона вздохнула и, слегка помедлив, начала: — Я... поцеловала его, — наконец произнесла она, почти шёпотом, избегая смотреть в глаза Джинни. — И знаешь, даже не уверена, почему. В моменте это казалось правильным, но сейчас... Сейчас мне всё кажется каким-то... неправильным. Джинни, нахмурив брови, нахмурилась ещё сильнее. — Так, давай начистоту, Грейнджер, ты боишься, что всё пошло слишком далеко? Или боишься, что, возможно, хочешь большего? Гермиона немного вздрогнула от прямоты её слов, но не смогла полностью отвергнуть правду, скрытую в этом вопросе, и едва уловимо нахмурившись, вновь посмотрела на Джинни, которая ждала, что она наконец-то откроется. — Джинни, это странно, правда. Теодор... он стал мягче. Я не ожидала такого поворота, особенно после всего, что было на балу и после. Он вроде бы рядом, но сдержан. Иногда мне кажется, что он не решается на что-то большее, и это выбивает меня из колеи. Я думала, что пойму его... но с каждым днём всё запутаннее. Джинни задумчиво приподняла бровь, внимательно вслушиваясь. — Возможно, он сам не до конца понимает, что чувствует, — заметила она. — Слушай, Гермиона, может, всё проще, чем тебе кажется? Иногда люди просто действуют по наитию, а не по сложному плану. Гермиона вздохнула, явно не убеждённая. — Я знаю, ты права. Просто у меня ощущение, что я всё время жду подвоха. Когда он рядом, я чувствую себя так... уязвимо. А уязвимость — это не то, к чему я привыкла. И я не хочу снова ошибиться в ком-то, если понимаешь, о чём я. Джинни кивнула, понимая, через что ей пришлось пройти. — Знаешь, Гермиона, ты всегда ставишь защиту на первом месте. Но, возможно, здесь стоит рискнуть? Ты и так уже держишь всё под контролем. Может, стоит просто позволить ему быть рядом — по-настоящему. Гермиона немного расслабилась, но всё же ответила серьёзно: — Ты думаешь, я могу себе это позволить? Не строить догадки, не анализировать, просто... довериться? Джинни улыбнулась, чуть пожав плечами: — Думаю, иногда доверие — единственный способ узнать, что стоит за маской. Гермиона на мгновение замерла, обдумывая слова Джинни. Она всё ещё сомневалась, внутренний аналитик в ней бунтовал, но в глубине души отозвалось желание попробовать. — Знаешь, это звучит безумно. Довериться — это как прыгнуть с обрыва, не зная, что тебя ждёт внизу, — тихо сказала она, опустив взгляд. — Но, возможно, я действительно слишком долго строила эти стены. Джинни, подперев подбородок рукой, внимательно смотрела на неё. — Я думаю, он заслуживает хотя бы попытки. Теодор всё это время, так или иначе, доказывал, что его интерес к тебе — не просто мимолётное увлечение, Гермиона. — Она улыбнулась, глядя на подругу. — Он ведь даже не уходит, когда ты ему в лицо говоришь, что он козел. Гермиона усмехнулась, вспоминая их перепалки. — Да уж, упрямец ещё тот, — заметила она с лёгким смущением. — Но знаешь, мне иногда кажется, что он сам боится того, что между нами возникает. Словно это не должно было случиться, а теперь он пытается справиться с этим так же, как и я. Джинни кивнула, словно соглашаясь с её рассуждением. — Может быть, и боится, но знаешь, ведь это естественно. Такие чувства всегда немного пугают. Но если ты действительно видишь, что он тебя бережёт и заботится, — Джинни посмотрела на неё чуть внимательнее, — возможно, пора дать ему шанс. И себе тоже. Гермиона на мгновение задумалась, опустив взгляд. — Я так привыкла контролировать всё, что происходит вокруг, так привыкла полагаться только на себя... А тут вдруг появляется он, и всё рушится. Как будто у меня нет ни плана, ни схемы. Словно я стою перед чем-то неизведанным. — А может, в этом и есть смысл? — мягко подбодрила её Джинни. — Позволить себе не всё знать. *** Снег лежал тонким слоем на квиддичном поле, отражая слабый зимний свет и создавая атмосферу спокойной, обволакивающей тишины. Даже в такие морозные дни тренировки не прекращались, и зачарованное поле позволяло студентам не бояться скользких пятен или сугробов. Джинни сжала метлу, наслаждаясь освежающим морозным воздухом, когда к ней подошёл Блейз Забини. — Ну, Уизли, решила испытать гриффиндорский дух на морозе? — пробросил Блейз с ленивой усмешкой, поправляя тёмно-зелёный шарф. Джинни взглянула на него холодно, слегка поджав губы. — Забини, неужели ты не боишься, что северный ветер унесёт твоё чувство юмора? Или это ты так пытаешься меня впечатлить? Блейз хмыкнул, скользнув взглядом по её лицу. — Мне и стараться не нужно, чтобы тебя удивить, Уизли. Но скажу честно, предпочёл бы, чтобы гриффиндорки были хотя бы чуточку более... гостеприимны. Она бросила на него короткий взгляд, слегка нахмурившись. — А я бы предпочла, чтобы слизеринцы не тратили моё время на бессмысленные беседы. Он кивнул, принимая её ответ как вызов, но взгляд его потеплел. — Бессмысленные? Зато они помогают согреться. Но, раз уж ты не настроена на разговоры, может, предложишь что-то более... продуктивное? — Если хочешь чего-то продуктивного, Забини, то лучше займись тренировкой. — Она указала на поле с лёгким кивком, не меняя тона. — В противном случае холод действительно сковал твоё тело, а не только... как ты там сказал, гостеприимность. Блейз усмехнулся, поднимая метлу, и слегка поклонился. — Что ж, Уизли, не смею больше тебя отвлекать. Пока что. Джинни, едва заметно улыбнувшись, отвернулась, не показывая настоящего раздражения, но и не скрывая отстранённости. Лёгкий мороз скользил по лицам игроков, и ледяной ветер заставлял их щуриться, пробирая до костей. Джинни и Блейз поднялись на своих метлах над замёрзшим полем, взгляды их пересеклись на мгновение — в них плескались вызов и рвение к победе. Малфой, слегка раздражённый вниманием к Джинни, выкрикнул с насмешкой: — Уизли, поосторожнее! Ещё зацепишь кого-то своей рыжей метлой. Джинни обернулась и бросила ему короткий взгляд, не скрывая ни капли пренебрежения. — Только если этот «кто-то» вдруг решит встать у меня на пути. Блейз, наблюдая её дерзкий ответ, усмехнулся, и это движение не укрылось от её взгляда. Она отвернулась, сосредотачиваясь на игре, но эта тихая усмешка как будто добавила жару в её рвение к победе. В этом споре она не намерена проигрывать, и вся её энергия направлена на то, чтобы доказать своё превосходство. Игра становилась всё напряжённее. Метлы мчались вперёд, взмывая и погружаясь в спирали, Джинни летала с молниеносной точностью, прорываясь сквозь ряды защитников. Блейз был не менее искусен, его движения были чёткими и выверенными, но в них было что-то ленивое, будто бы он играл с Джинни, наслаждаясь не самой игрой, а её упорством. Когда Джинни увернулась от последнего блока и занесла мяч в кольцо, Малфой злобно прошипел: — Эта рыжая снова всех достала. Слишком много гонору для гриффиндорки. Блейз, не обращая внимания на язвительные слова Малфоя, слегка поклонился Джинни, признавая её превосходство. Джинни с лёгкой усмешкой приняла этот немой жест, понимая, что её победа была чистой, безо всяких поддавков. В этот момент они встретились взглядами, и хотя ни один из них не признал бы этого вслух, искра их соперничества оставила неизгладимый след в их памяти. Джинни осталась одна на квиддичном поле, окружённая зимней белизной, от которой веяло лёгким холодом, пробирающимся сквозь её пальто. Она прижала руки к груди, словно пытаясь удержать тепло воспоминаний — их общее прошлое, в котором они были едины. Сейчас же, когда между ними лежало молчаливое расстояние, каждое письмо Гарри, каждое слово казались ей бледной тенью их былой близости. Она скучала по нему, как никогда раньше, но не могла избавиться от ощущения, что больше тянется к Гарри, чем он к ней. Письма, что приходили от него, звучали сдержанно, с неясной осторожностью, будто он теперь выстраивал между ними стену. Джинни знала — Гарри прошёл через многое, видел горе и потери, которые могли бы сломить любого, но ей было больно от того, что эта стена возникла именно между ними, как будто её присутствие в его жизни стало чем-то привычным, чем-то, что следует поддерживать по обязанности. Она понимала, что и он мог скрывать свои страхи и боль за этими краткими строками, но горечь от этого понимания не исчезала. Джинни вспоминала, как они были неразлучны в самые тяжёлые минуты, плечом к плечу проходили через горе, пытались поддержать друг друга, когда никто другой не мог. Ей казалось, что эти испытания навсегда скрепили их, но теперь, при каждом письме, при каждой встрече, ей казалось, что между ними образуется трещина. Она пыталась найти в его взгляде ту же искренность, что была раньше, но теперь он будто бы уходил от неё, как когда-то уходил в свои битвы, только теперь — внутренние, неизвестные ей. От этой мысли её сердце наполнялось тоской — как будто их любовь медленно таяла, оставляя лишь пустоту, в которой они продолжали держаться за то, что когда-то связывало их. Джинни вдохнула холодный, бодрящий воздух, словно стараясь очистить мысли и унять щемящую боль внутри. Она обвела взглядом пустое поле, где ещё несколько минут назад кипели страсти игры, и вдруг почувствовала, что этот простор каким-то образом отражает её собственное одиночество. «Время идти,» — сказала она себе, ощутив, что, возможно, стоит оставить часть этой тяжести здесь, на этом поле, среди снежных сугробов. Поворачиваясь к замку, она сделала первый уверенный шаг, словно решив оставить позади все сомнения и горькие мысли, хотя бы на сегодня. Завтра будет новый день, и, возможно, их история с Гарри тоже ещё не окончена. *** Урок по Защите от Тёмных искусств был залит тусклым светом зимнего солнца, пробивающегося сквозь запотевшие окна. Впереди стоял профессор, строгий, но с едва заметной тенью усталости в глазах, рассказывая студентам о важности предстоящего проекта. Лишь несколько старшекурсников внимательно слушали, остальные выглядели скорее отстранёнными, втайне надеясь, что их последний год пройдёт без академических подвигов. — Как многие из вас уже знают, — профессор обвёл взглядом класс, — вам предстоит подготовить финальную исследовательскую работу. Это должно быть практическое исследование, посвящённое воздействию тёмной магии, её структуре и последствиям, которое мы защитим в конце года. Глухой вздох пронёсся по комнате. Кто-то за первой партой едва заметно фыркнул, буркнув в сторону: «Как будто нам этого не хватило на войне...». Профессор обернулся на звук, но продолжил так, будто ничего не услышал. Гермиона, напротив, сидела с сосредоточенным видом, не отвлекаясь на шум вокруг. Она уже несколько недель мучительно пыталась разобраться в своём выборе на Рождество — поехать домой к родителям, как они настаивали, или в Нору, следуя ежегодной традиции. Однако идея финального проекта будто упростила её решение: у неё просто нет времени на поездки, когда на кону стоит возможность изучить что-то столь важное. Когда профессор начал раздавать темы, класс заполнился приглушёнными комментариями. Большинство студентов искали глазами знакомые или простые для понимания темы, явно надеясь отделаться чем-то лёгким. — Мисс Грейнджер, останьтесь после урока, — внезапно добавил профессор, его глаза блеснули особым интересом. Гермиона удивлённо вскинула взгляд, но ничего не сказала, мысленно предполагая, что её работа должна быть, как всегда, образцовой. После звонка, когда все разбрелись по классам, Гермиона подошла к столу, и профессор, дождавшись, пока все выйдут, посмотрел на неё задумчиво. — Грейнджер, я знаю, что вы способны на большее, чем стандартные исследования. Вам неинтересны основы тёмной магии, верно? — Да, профессор, — сдержанно кивнула она, взгляд её загорелся любопытством. — Я думала... Возможно, есть нечто более... редкое для исследования? Профессор усмехнулся, словно ждал этого вопроса. — Я слышал, что вас затронули недавние события, связанные с захватом Захарии Смита, и вы, вероятно, задумывались, почему он поступил так... опрометчиво? Я хочу предложить вам исследование редкого недуга, вызванного воздействием тёмных заклинаний. Болезнь, малоизученная, и — честно говоря — не имеющая чёткого лечения. Гермиона почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Её память мгновенно перенесла её к воспоминаниям о собственном похищении, об ужасе в глазах Смита. Этот недуг уже тогда вселил в неё странное и необъяснимое чувство. Мучения и сумасшествие... Это будто просилось наружу, и вот, сейчас профессор сам предложил ей изучить это. — Я готова, профессор, — ответила она твёрдо, глаза её сверкнули решимостью. *** Зимний воздух во внутреннем дворе был прозрачен и свеж, крошечные снежинки едва видимо кружились в воздухе, создавая хрупкую атмосферу покоя. Гермиона укрылась шарфом, чувствуя лёгкий морозный укол, и оглядывала заснеженные камни вокруг. Рядом стояла Парвати Патил, рассеянно поглядывая на окружающую их белоснежную тишину, её дыхание превращалось в лёгкие облачка пара. – Так, значит, ты действительно решила остаться на праздники, – заметила Парвати, её тон был дружелюбным, но с лёгкой ноткой удивления. – Я думала, что ты всегда уезжаешь на Рождество. Гермиона улыбнулась, погружённая в свои мысли. – У меня есть один очень важный проект, и кажется, что именно здесь, в Хогвартсе, я смогу подготовиться как следует, – ответила она, чувствуя, как снежинки слегка касаются её лица. Тишину нарушили лёгкие шаги, и из тени арки появилась Джинни, её рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне заснеженного пейзажа. Она подошла к ним, зябко кутаясь в мантию. – Как оказалось, я тоже остаюсь, – сказала Джинни, стараясь произнести это с лёгкостью, но её голос звучал чуть натянуто. Гермиона и Парвати обернулись, вглядываясь в лицо Джинни, которое на мгновение было задумчивым, как будто она обдумывала свои слова. Гермиона заметила, как в её взгляде мелькнуло что-то похожее на горечь. – Я думала, ты должна была поехать в Нору... вместе с семьёй? – спросила Гермиона, стараясь придать своему тону непринуждённость, хотя подспудно чувствовала тревогу. Джинни вздохнула и отвела взгляд, скользя пальцами по холодному камню рядом с ней. – Ну, Гарри снова не сможет приехать. Он... У него свои дела, – она попыталась произнести это как можно более спокойно, но в словах проскользнула обида. – Может, он просто переживает из-за работы? – осторожно предположила Парвати, желая смягчить напряжение, но Джинни только покачала головой, с едва заметной улыбкой. – Я понимаю, работа важна. Просто иногда кажется, что важнее всех нас, – произнесла она, глядя вдаль, как будто её мысли унеслись туда, где был Гарри. — В общем, на этом можно закрыть тему, мне все равно не хотелось там оставаться. Ее голос был слегка натянут, но в нем не было привычной уверенности, с которой она обычно говорила о своих решениях. Гермиона кивнула, понимая, что здесь скрыто больше, чем простое нежелание ехать домой. Большой зал был наполнен учениками всех курсов, собравшимися на инструктаж перед рождественскими каникулами. Малфой и Гермиона стояли у преподавательского стола, каждый с характерным для него выражением лица. Малфой — с холодным высокомерием, а Гермиона — с серьёзной, но доброжелательной решимостью. Гермиона, взглянув на собравшихся, начала говорить твёрдым голосом, который, как она надеялась, был лишён излишней строгости: — Итак, мы собрались здесь, чтобы напомнить вам о правилах поведения на каникулах, будь то в стенах Хогвартса или за его пределами. Пожалуйста, не забывайте, что безопасность превыше всего, — её голос прозвучал чуть мягче, когда она добавила: — Особенно это касается тех, кто остаётся в замке. Малфой не удержался от саркастичной усмешки, его голос прозвучал чуть громче, чем требовалось: — Что Грейнджер пытается сказать, так это что, если кто-то из вас решит нарушить правила, то не рассчитывайте на поблажки. — Он обвёл взглядом старшекурсников, особенно задержавшись на знакомых лицах со своего факультета. — Последствия будут вполне серьёзными, поверьте. Несколько Слизеринцев, включая Блейза и Теодора, переглянулись, с трудом сдерживая ухмылки. Теодор, тихо наклонившись к Забини, пробормотал с лёгким смешком: — Ох, боюсь, нас всех уже замуровали в подземельях. И всё это — “серьёзные последствия” Малфоя. Блейз фыркнул, притворяясь, что кашляет, чтобы скрыть смех, а Малфой, услышав шёпот, бросил на них недовольный взгляд. Гермиона тоже уловила перемену настроения и слегка нахмурилась. Когда младшие курсы постепенно покинули зал, оставив лишь тех, кто собирался остаться на каникулы, Малфой ослабил строгую позу и скрестил руки на груди, его лицо озарилось лукавой усмешкой. — А теперь, мои дорогие слизеринцы и те, кому повезло остаться с нами, — он обвёл взглядом оставшихся, сдерживая смех, — похоже, нам предстоит незабываемое Рождество. Блейз, подыгрывая, подмигнул Гермионе: — Я слышал, что Слизерин не планирует проводить вечера за учебниками. В конце концов, это наш последний шанс отпраздновать Рождество так, как мы хотим. Гермиона, напротив, вздохнула, постукивая пальцем по столу, как будто пыталась собрать оставшееся терпение. — Прошу только об одном: ведите себя... прилично. Здесь остаются и младшие курсы, — в её голосе послышалась нотка настойчивости, хотя она знала, что её слова скорее всего не будут восприняты всерьёз. Теодор Нотт, стоя чуть поодаль и приподняв брови, взглянул на Гермиону с чуть насмешливым выражением. — О, не волнуйся, Грейнджер. Мы будем вести себя как истинные ангелы, — его взгляд вспыхнул озорной искоркой. — Настолько тихо, что ты нас даже не заметишь. — Если, конечно, ты сама не захочешь присоединиться к нам, — добавил Блейз, кивая в сторону пустующих столов. Гермиона закатила глаза, но её лицо оставалось серьёзным. — Достаточно, — её взгляд обошёл всех оставшихся слизеринцев, — помните, что если что-то выйдет за рамки дозволенного, последствия будут соответствующими. На миг, под взглядами старшекурсников, атмосфера словно изменилась. Малфой, скрестив руки, оглядел группу, с выражением, полным едва сдерживаемого раздражения: — Да брось, Грейнджер, неужели ты думаешь, что твои предупреждения кого-то остановят? — произнёс он тоном, намекающим скорее на вызов, чем на вопрос. Гермиона встретила его взгляд сдержанным выражением, не собираясь уступать. Она знала, что слова вряд ли произведут впечатление на упрямых слизеринцев, особенно таких как Малфой, Теодор и Блейз, но долг перед остальными учениками подталкивал её к ответственности. — Послушай, Малфой, — сказала она ровным тоном. — Я здесь, чтобы напомнить вам, что для тех, кто остаётся в Хогвартсе, существуют правила. Я лишь прошу уважать границы. Каникулы для того, чтобы отдохнуть, а не... — ...а не что, Грейнджер? — перебил её Теодор с лукавой улыбкой, снова приковав к себе её внимание. Он подошёл чуть ближе, сложив руки за спиной. — А не то, что делает это место живым? Гермиона бросила на него взгляд, полный вызова, но и нотки замешательства. — Не пытайся обернуть всё это в... романтику, Нотт. — Она сдержала улыбку, замечая, что остальные слизеринцы, даже те, кто обычно не вмешивался, с интересом наблюдали за их обменом словами. Теодор, не скрывая ухмылки, отвёл взгляд к потолку, как будто небрежно замечая: — Ты слишком серьёзна, Грейнджер. Праздники — для веселья. Блейз наклонился к нему, словно участвуя в заговоре, и, подмигнув, добавил: — Особенно если это наш последний год. Настоящее веселье нужно заработать. Смех раздался среди слизеринцев, нарушая строгую атмосферу инструктажа. Гермиона невольно почувствовала, как напряжение в зале начало спадать, хотя она и старалась удержать контроль над ситуацией. — Ладно, — вздохнула она, решив немного ослабить напряжение. — Если это ваш последний год, и вы так настаиваете, постарайтесь хотя бы не разрушить школу, договорились? — Договорились, — эхом отозвался Теодор, слегка склонив голову и придавая своему голосу непринуждённость, почти напускную галантность. Малфой, бросив на него странный взгляд, фыркнул, но возразить не успел — студенты начали понемногу расходиться, переговариваясь о предстоящих каникулах. Время медленно продвигалось вперёд, перетекая из коротких, серых зимних дней в длинные, тихие вечера. Коридоры Хогвартса пустели, учащиеся постепенно упаковывали сундуки, готовясь отправиться домой на каникулы. Воздух пропитался смесью ностальгии и предвкушения, а школа обретала свою особую, чуть ли не волшебную тишину, подготавливаясь к празднику. Гермиона же, казалось, потерялась в другом измерении, полностью поглощённая проектом, который она взялась изучать с невероятным рвением. Несколько дней она проводила почти безвылазно в библиотеке, разворачивая старые свитки, перечитывая забытые страницы и отмечая что-то карандашом в своих конспектах. Она погружалась в тексты, листая их часами, сжато конспектируя всё, что могло помочь ей понять хотя бы часть этой загадочной болезни. Время от времени её мысли возвращались к мысли о Святом Мунго, к возможным архивам, которые могли бы содержать ценную информацию о редких магических заболеваниях, с которыми сталкивались только специалисты. Ей казалось почти невыносимым, что доступ к столь важным данным мог быть ограничен или затруднён. Но чем больше она углублялась в исследование, тем яснее осознавала, насколько мало информации существует, даже в стенах самой крупной школы магии. Она поднесла пальцы к вискам, потерев их в задумчивости, словно это могло рассеять накопившуюся усталость и дать новую идею. Гермиона увлечённо водила пальцем по строкам старинного текста, погружённая в исследования. Она даже не сразу заметила, как напротив неё возник Теодор, скрестив руки на груди и с лёгкой улыбкой наблюдая за её сосредоточенностью. — Грейнджер, ты, кажется, решила совсем уйти в эти свитки, — негромко заметил он, откидываясь на спинку стула, будто бы терпеливо ждал, пока она обратит на него внимание. Гермиона вздрогнула и, подняв голову, чуть смутилась от того, насколько была поглощена текстами. — Нотт, — она кивнула с приветствием, невольно поправляя прядь волос, выбившуюся из-за долгих часов работы. — Что ж, ты прав, немного увлеклась. Прошу прощения, если не заметила твоего присутствия сразу. Теодор слегка усмехнулся, проводя взглядом её стопку книг и свитков. — Никаких обид, Грейнджер, я тут в роли наблюдателя. Просто удивляюсь твоему упорству. Неужели что-то настоль важное? Она чуть наклонилась к нему, постучав пальцами по одному из свитков. — Тёмная магия... — почти шёпотом произнесла она, словно проверяя, можно ли доверять ему эту тему. — Я изучаю одну болезнь, связанную с последствиями её воздействия. Но, — она раздражённо вздохнула, — информации почти нет, приходится собирать по крупицам. Теодор кивнул, его взгляд стал серьёзнее. Он внимательно вслушивался, не перебивая, но его лицо постепенно менялось, словно он проникался её целеустремлённостью. — Значит, решила взяться за то, что даже не задокументировано толком? — наконец произнёс он, чуть прищурившись. — Амбициозно, даже для тебя. Но ты уверена, что тебе не понадобится помощь? Гермиона пожала плечами, её взгляд снова вернулся к свиткам. — Может, и понадобится, но... — она чуть помедлила, — я пока даже не знаю, у кого просить. Это слишком... специфическая область, Нотт. — Сомневаюсь, что ты — единственная, кого заинтересовала эта загадка, — он немного наклонился ближе, его взгляд приобрёл какую-то задумчивую теплоту. — Поверь, иногда нужные двери открываются, если у тебя есть правильные союзники. - парень заговорчески подмигнул, небрежно поправляю задорную прядку волос. Гермиона ощутила, как сердце на мгновение сжалось от его слов. “Правильные союзники.” Это снова прозвучало как загадка, и в его взгляде промелькнуло что-то скрытое, что она так и не могла до конца разгадать. Ей вдруг захотелось положить конец всем этим намёкам и недосказанностям, этой извечной игре в прятки, которую они с Теодором вели с самого начала. Она вздохнула, откладывая перо в сторону, и решительно посмотрела ему прямо в глаза. — Нотт, — её голос звучал спокойно, но твёрдо, — может, уже пора прекратить эти бессмысленные игры? Мы так и будем продолжать... кружить вокруг да около? — она не сводила с него взгляда, позволяя этой фразе повиснуть в воздухе. — Думаю, что если мы действительно хотим понять друг друга, пришло время перестать прятаться за намёками. Теодор слегка приподнял бровь, его губы дрогнули в едва заметной усмешке, но глаза оставались серьёзными. Он молчал несколько секунд, словно обдумывая её слова, прежде чем чуть откинулся на спинку стула и кивнул, глядя на неё с новым интересом. — Значит, ты хочешь, чтобы я выложил все карты на стол? — произнёс он наконец, в его голосе не осталось обычного легкомыслия. — Хорошо, Грейнджер. Если это и правда то, чего ты хочешь, тогда давай расставим все точки над «и». Без недомолвок, без тумана. Считай это договором. Гермиона почувствовала, как её настойчивость постепенно растворяется, уступая место лёгкой тревоге и волнению. Она понимала, что этот разговор, возможно, изменит многое, но была готова идти до конца. — Отлично, — тихо ответила она, снова чуть выпрямившись. — Тогда начнём с самого начала. Теодор некоторое время сидел в раздумьях, его взгляд был устремлён куда-то мимо Гермионы, словно он выбирал правильные слова. Наконец, он заговорил, его голос звучал чуть ниже обычного, более спокойный и ровный. — Если быть честным, Грейнджер, это всё началось задолго до того, как ты заметила моё присутствие рядом. — Он слегка подался вперёд, скрестив руки на столе, его лицо было почти непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Я ведь не просто вдруг решил стать твоим... как ты это называешь? — Он усмехнулся. — Спасителем. Гермиона молчала, напрягшись, и внимательно смотрела на него. Он, казалось, собирался продолжить, но вместо этого сделал паузу, словно проверяя её реакцию. — Вначале это было просто... любопытство, — признался он, — но потом я понял, что начинаю замечать больше, чем большинство. — Он снова сделал паузу, и это была почти интимная тишина, которая пронзила пространство между ними. — У меня есть... ну, назовем это природной способностью к наблюдению. Я вижу то, что другие не замечают. И ты привлекла моё внимание ещё в самом начале года. Гермиона не сдержала удивлённого взгляда. — Ты хочешь сказать, что следил за мной? — её тон был одновременно настороженным и... слегка заинтересованным. — Скажем так, ты не совсем скрытная, когда считаешь, что никто не смотрит, — в его голосе прозвучала лёгкая ирония. — И нет, я не маньяк, если ты об этом. Я просто умею складывать факты. Гермиона слегка улыбнулась, но тут же снова посерьёзнела. — Хорошо. Продолжай. Но зачем тебе понадобилось вмешиваться? И как ты нашёл меня тогда, когда... когда ты спас меня? Теодор опустил взгляд на свои руки, словно что-то вспоминая. — Мне помогла одна вещь из коллекции моего отца, — начал он, но тут же добавил с усмешкой: — точнее, это не совсем вещь, а... нож. Он позволяет следовать за аурой человека, как бы мистически это ни звучало. — Он поднял глаза на неё и на секунду встретился с её взглядом. — Правда, пришлось буквально украсть его у своего же папули, и скажу честно, он был не в восторге, когда узнал, что я его использовал. — Значит, ты... взял его, чтобы спасти меня? — Гермиона попыталась скрыть удивление, но оно было заметно в её голосе. — Скажем так, было интересно понаблюдать за собой со стороны, когда я так рисковал ради... тебя, — признался он, и на его лице мелькнула лёгкая усмешка. — Но раз уж я решил помогать, то мне пришлось подготовиться. Гермиона несколько секунд молчала, затем снова задала вопрос: — И как же ты узнал пароль в мою комнату? Теодор откинулся на спинку стула, его лицо стало почти невозмутимым. — О, это тоже не так уж сложно. У меня есть один младшекурсник... весьма наблюдательный юноша, которому ты, наверное, даже не придашь значения. Он просто проследил за тобой. И да, услышал пароль, когда ты его произнесла. — Ты серьёзно? — Гермиона была ошеломлена. — Ты так просто позволил кому-то шпионить за мной? — Ну, как тебе сказать, Грейнджер. Вся эта затея... стоила риска, — мягко улыбнулся он. — Иначе бы ты не сидела здесь сейчас. Гермиона покачала головой, пытаясь осмыслить всё это. — Значит, всё так и было? Ты знал, где я, знал мой пароль... — Она вздохнула, замолчала на секунду, и её голос едва слышно зазвучал вновь. — А что насчёт тех зельев, Теодор? Где ты их достал? Запасы твоей помощи, как я понимаю, вряд ли могли быть... законными. Теодор чуть приподнял бровь и, с едва уловимой усмешкой, посмотрел на неё. — А ты думаешь, почему тебе так быстро полегчало? Зелья ведь не из аптечного запаса, — в его голосе проскользнула тень иронии. — Посттравматический стресс так просто не уходит, знаешь ли, и не из-за милого пожелания «поскорее поправляйся». Гермиона нахмурилась, стараясь понять смысл его слов, и замерла на мгновение. — То есть... ты правда желал, чтобы я исцелилась? — Искренне, — ответил он, слегка наклонив голову. — Полагаю, это не так уж и удивительно, да? Иначе вся эта затея, вероятно, не имела бы смысла. В комнате повисла тишина, прежде чем Теодор прервал её, с хитрым блеском в глазах добавив: — Хотя, не обольщайся. Твоя благодарность, конечно, трогает до глубины души, но давай будем честны — половина удовольствия была в том, что мне не хватало... скажем так, твоего раздражения. Гермиона удивлённо посмотрела на него. — Ты серьёзно? — спросила она, недоверчиво поджав губы. — Подожди-ка... это ты оставлял каракули на моих пергаментах? И учебники, которые оказались в... не самых подходящих местах? Теодор невозмутимо пожал плечами, но в его глазах загорелся весёлый огонёк. — Грейнджер, ты понятия не имеешь, как забавно наблюдать за тобой, когда ты не можешь найти нужную страницу, потому что она была магически заклеена, — сказал он с улыбкой. — Или когда ты изо всех сил пытаешься оттереть те... эээ, непонятные отметки, которые внезапно появляются на твоих листах. А кто, по-твоему, их создавал? Гермиона прищурилась, осознавая масштабы его «вмешательств». — Знаешь, я подозревала, что кто-то из Слизерина. Но не думала, что ты... — Виновен, — отозвался он без тени раскаяния. — Но ведь это было весело? — добавил он, слегка наклонив голову, словно изучая её реакцию. — Весело? Это ты так называешь? — в её голосе проскользнуло лёгкое раздражение, но тёплая улыбка на лице выдавала её смягчившееся отношение. Теодор ухмыльнулся, наблюдая за её смущением. — Ну, скажем так, я поднимал твою стойкость, Грейнджер. И между прочим, если бы не я, ты бы, возможно, так и не узнала, что в тебе есть не только умница-отличница, но и та, кто может дать достойный отпор. Гермиона закатила глаза, но не могла сдержать лёгкую улыбку. Теодор наклонился чуть ближе, его взгляд был полон загадочной тепла и интереса, а голос звучал мягче, почти шёпотом, как будто он боялся разрушить ту хрупкую тишину, что витала над ними. — Грейнджер, прежде чем ты продолжишь рыться в свитках и списках трав для своих исследований, — начал он, играя пальцами по краю стола, — у меня есть пара вопросов, которые, скажем так, касаются более... личных тем. Гермиона, почувствовав внезапное напряжение, посмотрела на него, не отрывая взгляда, пытаясь понять, к чему он ведёт. — Личных? — переспросила она, стараясь, чтобы её голос не выдал лёгкой неуверенности. — Ага, — подтвердил он, его глаза на мгновение задержались на её лице, выискивая малейшую реакцию. — Ты всё время стремишься разгадать мои мотивы, объяснить мои поступки. Но мне интересно... почему ты тогда так поступила? — О чём ты? — Гермиона слегка нахмурилась, но вскоре поняла, о чём идёт речь, почувствовав, как на её щеках проступает румянец. — О твоей «свободе» на святочном балу, — его голос был спокойным, почти добродушным, но в глазах мелькнуло что-то колкое. — Ты выглядела... как бы это сказать, не похожей на себя. Почему, Грейнджер? Она слегка отвела взгляд, и её пальцы нервно погладили старинный переплёт книги перед ней. Это было трудно признать, но перед его пронзительным взглядом отпираться казалось бессмысленным. — Возможно... иногда и мне хочется вырваться из этих... рамок, — она тихо произнесла, снова посмотрев на него. — На один вечер почувствовать себя... свободной. Я хотела уйти от всего этого образа, позволить себе немного... лёгкости. — Лёгкости, — он повторил её слово с лёгким, почти снисходительным тоном, но в его глазах была заинтересованность. — И это чувство свободы подтолкнуло тебя на такое... отчаянное предложение? Я имею в виду, ты же помнишь, о чём я. Гермиона смутилась ещё больше, но старалась сохранять спокойствие. — Может быть, — сказала она, чуть слышно. — В тот момент я думала, что мне нужно было испытать что-то новое, как бы это ни звучало. Возможно, я хотела убедиться, что способна на большее, чем просто... хорошие оценки и длинные лекции. Теодор кивнул, и его взгляд стал серьёзнее, но в уголке его губ промелькнула слабая, одобрительная улыбка. — Грейнджер, советую в будущем оставлять такие предложения для более... осознанных моментов, — произнёс он, и их взгляды вновь встретились, будто невидимая нить на мгновение связала их. Она затаила дыхание, и он, слегка расслабившись, чуть изменил тон: — Хотя, должен признать, ты удивила меня. И заставила задуматься. Я ведь не только по этим играм с тобой здесь, если ты ещё не поняла, — он отвёл взгляд, как будто бы с неохотой делая это признание. — Видишь ли, за тобой всегда интересно наблюдать. Ты привлекаешь внимание, даже когда не пытаешься. Гермиона вскинула на него глаза, её взгляд стал менее настороженным и более открытым, будто она впервые действительно поняла, что его интерес идёт куда глубже простых поддразниваний и колкостей. Теодор, чуть прищурив глаза, бросил на Гермиону прощальный взгляд, словно бы погружаясь в свои собственные мысли. Он посмотрел на горы пергаментов, которые её окружали, на сосредоточенное выражение её лица, слегка нахмуренные брови. Видимо, её эта работа по-настоящему увлекла. — Что ж, Грейнджер, — сказал он с ноткой легкой усмешки, прерывая её концентрацию. — Пожалуй, оставлю тебя разбираться с этим свитковым безумием. Не стану мешать. Он встал и, прежде чем уйти, медленно подошёл к её столу, не отрывая взгляда от её лица. — Но... — его голос внезапно обрёл озорные нотки. — Если ты захочешь и дальше «практиковаться» в раскрытии своей... как бы это сказать? Взбалмошной стороны? — он многозначительно приподнял бровь. — Ты уже знаешь, что на Слизерине будет вечеринка. Могу научить тебя пить так, чтобы потом не пришлось краснеть. Он слегка усмехнулся, подмигнул ей и не спеша направился к выходу, оставив её ошеломлённую и чуть смущённую. Внутри него росло чувство удовлетворения — знал, что его слова запали ей в душу и, возможно, посеяли в ней каплю любопытства. *** Перечитывая явно наспех написанные строки знакомым до боли почерком вновь и вновь, Джинни чувствовала, как её сердце трещит по швам, разрываясь между привязанностью и разочарованием. Эти строки были чужими — каждая буква, словно ледяное касание, не давала забыть, как далеко теперь от неё Гарри. В каждом обороте фраз проскальзывала безразличная отчуждённость, будто он писал не девушке, которую когда-то безгранично любил, а простому знакомому, сообщая о своей занятости.

“Дорогая Джинни, Прости, что не смогу быть с вами на Рождество. Здесь, в отделе, всё очень напряжённо. Эта работа требует полной сосредоточенности, и я надеюсь, что ты понимаешь, почему я должен сейчас выбрать именно её. Без этого мир, который мы когда-то хотели построить, будет не так надёжен. Я верю, что ты поймёшь и примешь моё решение. Всё это — ради безопасности и порядка. Надеюсь, что ты сможешь быть рядом и поддержать меня, даже если только мысленно. Я обещаю, что когда всё уляжется, у нас будет больше времени друг для друга. С наилучшими пожеланиями и тёплыми мыслями. Гарри”

Смяв письмо в руках, Джинни ощущала, как её охватывает одиночество. Разве это и есть то, ради чего они столько боролись? Гарри уходил всё дальше, прячась за словами, как за щитом. “Я обещаю, что когда всё уляжется” — эти слова звучали так холодно и отстранённо, будто он говорил не о них, а о каком-то абстрактном будущем, где они могут оказаться рядом, но без уверенности, что это случится. Её грудь сдавило от боли, почти физической, и каждый вздох отзывался эхом внутри. Гарри теперь был не тем, кто когда-то поддерживал её в самые трудные моменты, а кем-то чужим, кому она, казалось, больше не нужна. Снег покрывал всё вокруг мягким, белым слоем, словно защищая Хогвартс от зимнего холода. Джинни неосознанно бродила по территории школы, пока не оказалась возле старой хижины Хагрида. Она смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается горькое ощущение потери. Когда-то здесь было тепло и оживлённо; она с друзьями заходила сюда, чтобы послушать рассказы Хагрида или попить чаю после долгого дня. Но теперь хижина стояла пустая, как молчаливый свидетель ушедшего времени. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, ощущая, как воспоминания накатывают на неё волной. Одиночество, которое она всегда чувствовала, когда Гарри был далеко, сейчас стало почти невыносимым. И вот, в этом моменте тишины, до неё вдруг донёсся тихий голос. — Знаешь, по словам Грейнджер, я самый молчаливый слизеринец, — раздался голос из тени, и Джинни вздрогнула, обернувшись. Статная фигура молодого человека искусно притаилась на небольшом поваленном дереве возле хижины, спокойно наблюдая за ней. На его лице не было иронии, только лёгкая полуулыбка. — А ты уверен, что ничего не попутал? — фыркнула она, приподняв бровь. — На мой взгляд, ты как раз слишком много болтаешь, и болтовня твоя, кстати, всегда весьма неуместна. Блейз усмехнулся, глядя на неё с добродушным спокойствием. — Ну, милочка, для некоторых ситуаций это исключение, — ответил он, пожав плечами. — Хотя, честно говоря, когда смотришь на такую унылую картину, хочется как-то разбавить атмосферу. Джинни усмехнулась, хоть её лицо оставалось серьёзным. — Что ты здесь забыл, Забини? Неужели Слизерин распустил всех своих клоунов , и тебя потянуло в такие... депрессивные уголки? Он пожал плечами, не заметив колкостей Джинни, и с лёгким безразличием ответил: — Интересно было посмотреть на место, где, по слухам, когда-то царила невообразимая жизнь. И похоже, что не я один пришёл сюда за... воспоминаниями? Джинни вздохнула, снова взглянув на хижину. — Иногда, — тихо ответила она, — кажется, что всё осталось таким же. А потом осознаёшь, что всё изменилось, и назад не вернёшься. На секунду повисла тишина. Блейз, казалось, уловил её настроение и откинул шутливый тон, заговорив более мягко: — Я не особо умею давать советы, но... иногда стоит выйти из привычного круга. Развеяться, так сказать. Вечеринка в Слизерине — идеальный способ сбросить весь этот груз. Джинни насмешливо приподняла бровь. — Ты, кажется, не понял, Забини. Я, кажется уже говорила тебе, что подобные предложения мне мало интересуют. Блейз ухмыльнулся, легко переводя её слова в свою сторону. — Зато ты не из тех, кто избегает вызова. Считай, что это шанс увидеть, как скучные слизеринцы весело проводят время. Джинни усмехнулась, но промолчала. Блейз заметил, что её взгляд оставался направленным в сторону хижины, и, чуть понизив голос, снова заговорил: — Иногда кажется, что прошлое держит нас сильнее, чем мы хотим. — Он сделал паузу, словно давая ей возможность ответить, но Джинни оставалась молчаливой. — Но иногда полезно осознать, что можно позволить себе взглянуть вперёд. Хотя бы на минуту. Джинни, словно размышляя над его словами, перевела взгляд с хижины на него. В его тёмных глазах не было насмешки или снисхождения, только мягкий интерес. — Оставь свою философию себе, что уснуть потом было легче, — все же язвительно ответила она, — А то у меня уже складывается впечатление, что змея примеряет на себя львиную шкуру. Он ухмыльнулся, слегка прищурив глаза: — Я полагаю, иногда нас недооценивают, Уизли. Мы тоже способны на размышления. Джинни усмехнулась, опуская руки в карманы пальто и делая шаг вперёд. — Знаешь, может быть, я всё-таки приду на вашу вечеринку. Не ради развлечения. Просто чтобы проверить, правда ли вы умеете веселиться. Считайте это вызовом. Блейз склонил голову, скрывая лёгкую улыбку: — Что ж, мы с удовольствием тебя удивим. Они ещё какое-то время молча стояли рядом, каждый в своих мыслях, но в странном, ненавязчивом взаимопонимании. Джинни ощутила, что её сердце, тяжёлое и полное сомнений, стало чуть легче. Блейз же, как и обещал, не нарушал тишину, просто оставался рядом, словно позволяя ей самой выбрать, когда стоит уйти. — Тогда увидимся на вечеринке, Забини, — наконец сказала Джинни, оборачиваясь к нему с чуть более уверенной улыбкой. — Надеюсь, ваши развлечения стоят моего времени. — Увидишь, Уизли, — Блейз бросил ей почти дружелюбный взгляд, снова обретая привычную маску слегка высокомерного слизеринца. — Только не разочаруй нас своим отсутствием. Джинни кивнула, на этот раз с легкостью, чувствуя, как её мысли стали более упорядоченными. Она развернулась и направилась в сторону замка, чувствуя, что оставила частичку своего беспокойства позади. Блейз, взглянув ей вслед, остался стоять у хижины, будто бы решив дать ей пространство. *** Гермиона сидела за столом в своей комнате, склонившись над множеством разложенных перед ней пергаментов. Её лицо было напряжённым, а вокруг глаз залегли тени от бессонных ночей. Влажные от пота пряди волос выбились из привычного узла и беспорядочно свисали, оставляя тёмные следы на лбу. В комнате царил лёгкий хаос: книги с грубыми обложками, свитки с жёлтыми от времени краями и десятки записей были разбросаны вокруг. Невесомая пыль, поднятая с вековых страниц, медленно опускалась на пол, смешиваясь с остатками свечного воска. Она едва дотронулась до кружки с уже остывшим чаем, и её пальцы замерли на керамике, когда разочарование вновь пронзило её, словно острый кинжал. Перед ней никогда не стояло нерешаемых задач, но сейчас... сейчас перед ней была пустота. Все данные, которые она собрала, казались смехотворно размытыми. Симптомы — затуманенность сознания, периодические приступы агрессии, всплески магии и дезориентация — могли быть приписаны к множеству болезней. «Проклятие обезумевшего мага», «Теневой недуг», даже устаревшая гипотеза о «Разрыве каналов магии» — всё это на первый взгляд подходило к тому, что она искала. Но ни одно описание не совпадало в точности. Как будто кто-то нарочно вычеркнул из истории всё, что могло бы хоть как-то пролить свет на эту загадку. Гермиона откинулась на стуле и с досадой провела рукой по лицу, оставляя на щеке чёрный след от чернил. Её разум кипел, но не находил выхода. «Что мне делать?» — пронеслось в её голове. Она ненавидела это чувство — чувство тупика. За последнюю неделю она раз пять посетила запретную секцию, но даже там не оказалось ничего конкретного. Книги шептали тёмные истории, древние легенды, опасные ритуалы, но не дали ни одной нити, которая могла бы связать воедино её находки. Она вздохнула и с силой скомкала один из черновиков, отшвырнув его в угол. Бессилие подступило к горлу горячей волной, но она не позволила себе разочарованно разрыдаться. «Так не пойдёт», — решила она, вставая и выпрямляя спину, словно надеясь найти утешение в собственной твёрдости. «Нужно думать. Нужно действовать». Её взгляд задержался на одном из источников, где упоминалось, что случаи магической болезни встречались настолько редко, что многие считали их мифом. Это обстоятельство только подливало масла в огонь её раздражения. Она прошлась по комнате, бросив взгляд на свои растрёпанные волосы и помятое лицо в зеркале. Неужели она так сильно потеряла контроль над собой? Это осознание её задело, но лишь на мгновение. Быстро отбросив тщетные мысли о внешности, она снова углубилась в план действий. Есть одно место, которое могло сохранить свидетельства, даже если о них никто не помнит — Святой Мунго. Больница должна была фиксировать всё, что связано с редкими случаями, даже если никто больше не видел смысла в этом. Гермиона тряхнула головой, отгоняя сонливость. «Ещё не всё потеряно», — убеждала она себя. «И я доберусь до правды, даже если придётся пройти через преграды». Её кабинет казался отражением её внутреннего состояния: пергаменты с размашистыми заметками были разбросаны, словно кусочки несобранной головоломки. Она посмотрела на них и, сжав челюсти, начала собирать всё в свою сумку. Её решимость укреплялась. В этот раз она не собиралась остановиться. Собравшись с мыслями, Гермиона подошла к своему зеркалу и вновь окинула себя критическим взглядом. Взлохмаченные волосы, уставшие глаза... Это было не то лицо, которое она собиралась показать в больнице, где ей нужно было быть сосредоточенной и убедительной. «Чистота в делах — чистота в мыслях», — напомнила она себе с тенью улыбки. Она тщательно расчесала свои волосы, вытягивая каждую прядь и собрав их в строгий пучок. Это придавало ей более деловой вид и подчёркивало её намерения. Затем она выбрала официальную, но удобную мантию глубокого тёмно-синего цвета. Её руки аккуратно застегивали каждую пуговицу, словно готовились к решающему выступлению. «Если это научное исследование, значит, мне нужно быть представителем науки», — подумала она. Закончив с внешним видом, Гермиона принялась за свою сумку. Она методично укладывала все заметки, черновики, даже самые незначительные наброски. Всё должно быть под рукой. Её внимание привлекли несколько пергаментов, исписанных в пылу ночного вдохновения. Гермиона с сомнением взглянула на них и решила взять. «Может, это окажется полезным». Последние штрихи — тёплые ботинки и плотный шарф. Холодный воздух в Лондоне сейчас был пронизывающим, но её цель не давала отступить. Она остановилась у двери, вдохнула, словно собираясь перед важной речью, и посмотрела на свою комнату. «Ты готова», — сказала она себе, сжимая ремень сумки. С этой решимостью она шагнула за порог, направляясь туда, где её ждали ответы — или новые вопросы. Больница Святого Мунго встретила Гермиону холодным сквозняком и подавляющим запахом лекарств, смешанным с чем-то металлическим. Мраморные полы гулко отзывались под её шагами, отражая лёгкое эхо, а в воздухе висела почти ощутимая тяжесть страданий. Из разных коридоров доносились то ли крики, то ли шёпоты — пациенты, которых войны не пощадили, всё ещё находились здесь, пытаясь вернуть себе душу, покалеченную страхами и болью. Гермиона вглядывалась в лица людей, мелькающих мимо. Некоторые были бесцветны, как высохшие листья, их глаза — пустыми, как окна заброшенных домов. Мурашки побежали по её коже. Она сжала ремешок своей сумки, будто это был единственный якорь, удерживающий её от глухого ужаса. Её любовь к медицине и искреннее желание помогать людям столкнулись с этой обстановкой, напоминая, что ничто в жизни не обходится без боли. Её взгляд устремился к регистрационной стойке, за которой сидела молодая ведьма с тёмными волосами, забранными в строгий пучок. Девушка машинально перелистывала свитки, не обращая внимания на Гермиону, пока та не подошла ближе и нерешительно кашлянула. Ведьма подняла взгляд, чуть нахмурившись. Её глаза были холодны, а тон, которым она ответила, сух и формален. — Добро пожаловать в больницу Святого Мунго. Чем могу помочь? Гермиона собрала все свои силы и произнесла с официальным оттенком: — Добрый день! Мне нужно увидеть главного врача. Это важно. — У вас назначена встреча? — Ведьма чуть приподняла бровь. — Нет, но это срочно. Это касается крайне редкого и, возможно, малоизученного заболевания. У меня есть основания полагать, что... Девушка на ресепшене пожала плечами, как будто таких разговоров она слышала десятки раз. — Пожалуйста, подождите, — холодно ответила она и, поднявшись, скрылась за дверью, ведущей к кабинетам. Спустя несколько минут, которые показались Гермионе вечностью, её вернули к реальности — девушка махнула рукой, указывая на дверь. Гермиона глубоко вдохнула, прежде чем шагнуть к массивной деревянной двери, на которой висела табличка с надписью «Главный врач: Гектор МакКинн». Она сжала ручку двери и, открыв её, вошла. Врач, сидящий за широким столом, был строг и невозмутим. Лет за шестьдесят, с холодными серыми глазами и жёсткими морщинами на лице. Он поднял глаза, когда Гермиона подошла, но не проявил ни капли любопытства или дружелюбия. — Добрый день, мисс... — его голос был сух, словно песок. — Гермиона Грейнджер, — представилась она, делая шаг ближе. — У меня важный вопрос, связанный с исследованием редкой магической болезни... Гермиона излагала свои доводы чётко и логично, но с каждым словом сталкивалась с непроницаемой стеной, стоящей перед ней. Взгляд МакКинна был холодным, он слушал, не перебивая, но, как казалось, заранее знал, каким будет его ответ. — Вы понимаете, мисс Грейнджер, что я не могу дать вам доступ к личным архивам пациентов. Это не только нарушение закона, но и нарушение доверия, которое мы, как врачи, обязаны сохранять, — его голос звучал твёрдо. — Вы говорите о болезни, для которой даже нет чётких доказательств существования. Гермиона пыталась возразить, её голос дрожал от решимости и волнения. Она объясняла, что её исследования могут спасти жизни, что это не просто академический интерес. Она даже позволила себе перейти на чуть более личный тон, с мольбой в голосе. — Пожалуйста, у меня нет другого выбора. Это может помочь многим людям. Я... — Нет, мисс Грейнджер. Я не сомневаюсь в ваших намерениях, но это невозможно. Разочарование сдавило грудь Гермионы, и она, кивнув, медленно вышла из кабинета. Дверь захлопнулась за её спиной, отсекая её попытку достучаться до неприступного врача. Сжав губы, она направилась к выходу, но её взгляд привлёк силуэт медсестры, и мысль, которую она никак не могла отпустить. — Простите, — Гермиона подошла к медсестре, — возможно, я могла бы... И уже начался новый разговор, порождённый отчаянной надеждой. Гермиона почувствовала, как слова сами вырвались из её уст, ещё до того, как она успела осознать, что хочет сказать. Это был порыв, не продиктованный логикой или тщательной подготовкой, к которым она привыкла. Она торопливо шагнула к проходящей мимо медсестре с серым, выцветшим взглядом, на лице которой читались следы усталости и многолетней работы с безнадёжными пациентами. — Простите, — голос Гермионы прозвучал чуть резче, чем она ожидала. Медсестра обернулась, но её взгляд был полон недовольства и утомления. — Да? — коротко спросила она, не скрывая своего раздражения. — У меня нет времени на беседы, юная леди. Гермиона почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она сделала глубокий вдох и попыталась выровнять дыхание, чтобы скрыть волнение. — Захария Смит. Я... мне нужно знать, в каком он состоянии. Медсестра, казалось, даже не собиралась останавливаться. Она пожала плечами, почти безразлично, и отвела взгляд. — Визиты к пациентам строго ограничены. К тому же, что вас с ним связывает? Если это личное дело, обратитесь к соответствующему отделу... — Это и есть личное дело! — голос Гермионы дрогнул, но она не отступила. — Он... он похитил меня. Истязал. Я должна знать... что с ним стало. Медсестра остановилась. Её глаза чуть расширились, но лицо по-прежнему оставалось равнодушным. Она бросила быстрый взгляд по сторонам, словно убедившись, что никто не слушает. Затем тихо, почти шёпотом, произнесла: — У вас есть десять минут. Третье крыло, палата 217. Меня вы здесь не видели. С этими словами она отвернулась и ушла, оставляя Гермиону стоять в оцепенении. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как напряжение стальными когтями сжимает её грудь. Её ладони похолодели, дыхание стало поверхностным, а горло пересохло. Медсестра исчезла в потоке пациентов и коллег, оставив её одну перед непростым выбором. Решимость и страх боролись внутри неё, но отступать было нельзя. Она медленно, словно на автомате, сделала шаг вперёд. Гермиона быстро двинулась в сторону третьего крыла, пытаясь игнорировать хаотичные шумы больницы. Она снова ощущала нарастающее давление внутри себя, словно невидимая рука сжимала её горло. Всё вокруг начало расплываться: она видела мелькание белых халатов, слышала громкие шаги и негромкие беседы, которые сливались в глухой гул. Каждое движение казалось усилием. Когда она наконец увидела знак с номером палаты 217, её сердце бешено заколотилось. Дыхание стало тяжёлым, неровным. Гермиона остановилась, пытаясь успокоиться. Паника подступала, напоминая о прошлых страхах и ужасах, которые она старалась заглушить. В этот момент всё внутри неё сжималось — не было ни синего зелья, ни успокаивающего голоса, который мог бы вырвать её из пучины ужаса. Она была одна, и ей предстояло справляться самой. Собрав последние остатки решимости, Гермиона протянула руку к холодной металлической ручке двери и медленно её повернула. Дверь палаты бесшумно открылась, и Гермиона ощутила, как холодный воздух обволакивает её кожу, принося с собой запахи зелий и чистящих заклинаний. Комната была тускло освещена — единственный источник света лился из высоко расположенного окна, создавая длинные, зловещие тени. В этом полумраке Захария Смит сидел на кровати, его спина ссутулилась, словно под тяжестью чего-то невидимого. Гермиона невольно затаила дыхание. Внимательно оглядев его, она заметила, что комната была приведена в порядок, как и следовало ожидать в лучшей магической больнице Британии. Но это казалось безразличным для сидящего перед ней человека. Захария выглядел уставшим от всего. Его волосы, несмотря на видимую чистоту, спутались, а под глазами темнели глубокие круги, выдавая бессонные ночи. Гермиона заметила, как его пальцы, испещрённые чёрными полосами, нервно подёргиваются, оставляя едва заметные следы на светло-серой ткани постели. Она осторожно сделала шаг вперёд, но Захария не поднял головы. Его губы беззвучно шевелились, издавая едва слышные слова. Её сердце болезненно сжалось: перед ней был не тот человек, что похитил её в прошлом, а пустая оболочка, запертая в собственном бреду. Её взгляд метнулся к его рукам, по которым расползались чёрные полосы — ещё один симптом болезни. Гермиона нахмурилась, анализируя увиденное: возможно, болезнь постепенно разъедала его магический резерв, вызывая внутренние разрушения. Она знала, что магические заболевания такого рода могли проявляться через физические изменения, но чёрные полосы казались ей чем-то новым и пугающим. Смит вздрогнул и резко повернул голову, его глаза встретились с её — и тут же проскользнули мимо, будто она была всего лишь ещё одной иллюзией в его разломанной реальности. Гермиона с трудом удержалась от того, чтобы не попятиться. Этот взгляд был полон боли, невыносимого страха и, казалось, самого ужаса, который он видел каждый раз, закрывая глаза. Она сделала ещё один шаг, её ноги словно налились тяжестью. — Захария, — её голос дрогнул. — Это я, Гермиона Грейнджер. Он вдруг прерывисто засмеялся, но смех этот больше походил на отчаянный хрип, что-то среднее между всхлипом и шепотом. Его пальцы, уже почерневшие до костяшек, сжались в судорожном жесте. Он вновь отвёл взгляд, будто видел что-то в тени комнаты, чего не могла заметить она. — Почему здесь так темно? — спросила она себя вслух, неожиданно осознавая это. Её мозг лихорадочно искал ответы. Возможно, он плохо реагирует на свет, раздражённые нервы ухудшают его состояние. Или болезнь вызвала сверхчувствительность? — Он... он меня не слышит, — прошептала она, её голос потерял силу. Захария опять забормотал себе под нос, теряя связь с реальностью. Слова его были нечленораздельны, хаотичны. Гермиона напряглась, прислушиваясь к тому, что он говорил. Но это был поток бессвязных образов и фраз, обрывков страхов и воспоминаний, которые переплелись в его сознании. Когда он снова взглянул на неё, в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть узнаванием — или просто новым приступом бреда. Он уставился на неё, и холодная дрожь пробежала по её спине. Он её не узнал. Всё, что осталось в его взгляде, было безумием и болью. Гермиона дрожала, чувствуя, как её разум начинает подаваться волнам ужаса. Но её аналитический ум не сдавался. Она пристально смотрела на чёрные полосы на его коже и пыталась разложить их на причины, на симптомы, на подсказки. Этот человек перед ней был поглощён чем-то, что разрывало его изнутри. Болезнь, о которой она почти ничего не знала, подчинила себе всю его жизнь. — Почему... почему ты? — сорвалось с её губ, но ответа она не ждала. Ответа здесь не было и быть не могло. Она сделала шаг назад, закрывая глаза и пытаясь не упасть духом. Захария Смит остался в своём мире, и для него Гермионы Грейнджер больше не существовало. Она тяжело сглотнула, делая ещё один шаг вперёд. Её взгляд переместился на множество бутыльков, аккуратно расставленных на полках по другую сторону от кровати Смита. Каждый из них был заключён в магический купол, переливающийся тонкими, почти невидимыми нитями чар. Она сразу поняла, что это было сделано, чтобы больной не мог их достать. Защитные заклинания мерцали, когда она приблизилась к одному из них. Зелье внутри светилось мягким зеленоватым светом, будто напоминая о возможных исцелениях, которые так и не наступили. Некоторые бутыльки были заполнены тёмной жидкостью, вязкой, словно кровь. Гермиона насторожилась, её ум лихорадочно пытался вспомнить, какие болезни могли требовать подобных зелий. Она уже слышала о зельях, контролирующих магический баланс или сдерживающих магическую нестабильность. В уголке её памяти вспыхнуло: такие зелья часто использовали в случаях глубоких ментальных расстройств, вызванных воздействием проклятий. Её пальцы невольно потянулись к одному из сосудов, но магический купол заблестел предупреждающим красным светом. Гермиона поспешно отдёрнула руку, почувствовав лёгкий укол магической энергии. На другой полке стояла пара флаконов с голубоватой жидкостью. Она почти походила на жидкое небо, но имела плотность ртути. Гермиона догадалась, что это могло быть зелье для подавления вспышек магического гнева или бреда. У Смита, судя по его состоянию, явно были проблемы с контролем. Но, похоже, даже эти средства не приносили облегчения. Её взгляд метнулся обратно к самому Захарии. Он, казалось, не замечал её присутствия, и снова бормотал что-то себе под нос, взгляд его упирался в потолок. Капли пота струились по его лбу, хотя в комнате было достаточно прохладно. Его дыхание стало резким, как будто он боролся с невидимым врагом. Гермиона чувствовала, как её сердце сжимается. Все эти зелья, сложные заклинания — и всё равно ничто не могло помочь. На полу рядом с кроватью стояли магически защищённые сосуды с едва заметными клеймами, которые Гермиона узнала. Их использовали для создания зелий, стабилизирующих разум. Рядом с ними было несколько пустых колб, покрытых тонким налётом от чего-то, напоминающего пепел. Может быть, он пытался выплюнуть или испепелить содержимое, отказываясь принимать лечение? Её мысли витали, пытаясь сложить части этой ужасающей мозаики. Она снова посмотрела на Захарию, едва сдерживая слёзы. Её руки дрожали. То, что казалось ей почти невозможным — победить эту болезнь, — теперь выглядело ещё мрачнее. Её исследование предстояло продолжить. Гермиона вышла из палаты, чувствуя, как ноги предательски дрожат. Воздух в больнице Святого Мунга вдруг показался ей особенно тяжёлым, словно был насыщен болью и страданием. Она сделала глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотившееся сердце. Её ладони были холодны и влажны. В голове мелькали образы: глаза Смита, не узнающие её, тёмные полосы, пробирающиеся по его коже, и зелья, от которых, казалось, не было толка. Она невольно провела рукой по волосам, пытаясь собраться. Её ноги казались ватными, но она заставила себя идти, шаг за шагом. «Он уже не тот человек, что прежде», — мысленно повторяла Гермиона, как заклинание. И всё же её не отпускало странное, тянущее чувство жалости. Да, этот человек причинил ей немало боли. Похищение, страх, боль, ночные кошмары — она переживала всё это заново, пока смотрела на его опустошённое лицо. Но в то же время она понимала: Смит стал лишь очередной жертвой этой болезни. Возможно, она не хуже его могла бы оказаться в той же ловушке, если бы в своё время не получила помощь. Гермиона перешагнула порог больницы и оказалась на улице. Свежий воздух ударил ей в лицо. Она вдохнула его жадно, как будто хотела очиститься от тяжёлого груза, что давил ей на грудь. Гулкая тишина окружающего города казалась издевательской в своём спокойствии. Люди проходили мимо, занимаясь своими делами, а её мир вдруг стал чёрно-белым. Она чувствовала себя чужой в этом потоке жизни. Её ноги сами привели её на вокзал. Мелькающие деревья за окнами поезда не приносили утешения. Гермиона пыталась сосредоточиться на своих записях, но строки расплывались перед глазами. Смит. Его сумасшедший взгляд, бормотание, изуродованные пальцы... Она закрыла глаза, стараясь выдохнуть напряжение. «Если это болезнь... что же ждёт других?» — мысль пронзила её разум, и от неё стало холодно. Она должна продолжать, должна найти ответы. Не ради Смита. Ради всех остальных. Хогвартс встретил её привычной тишиной. Каменные стены казались ей надёжной крепостью, укрытием от внешнего мира. Но внутри себя Гермиона чувствовала, что она не так уж защищена. Все страхи, сомнения и безысходность остались при ней. Её сердце сжалось, когда она пересекала замковый двор. Мрак больницы всё ещё цеплялся за неё. В своей комнате она упала на стул, ощущая, как тяжесть дня накатывает с новой силой. Она прикрыла глаза и провела руками по лицу. Мысли роились в голове, но одна за другой они становились частью одного единственного решения: она должна продолжать. Гермиона знала, что ей нужно разобраться с этим — для себя, для своих близких, для тех, кто может столкнуться с той же опасностью. *** В тёплом мерцании огня камин в гостиной Слизерина отбрасывал на стены пляшущие тени, создавая иллюзию закрытого, почти камерного мира, где каждый шёпот, каждый смех словно оставались под замком. Панси Паркинсон, держа в руках бокал с искрящимся вином, откинулась на мягкие подушки и расхохоталась, кидая насмешливый взгляд на Блейза Забини. — Смеётесь, — в её голосе проскользнула ленца, — как будто я не знаю, что каждый из вас только и мечтает попасть в мой рассказ. Вы ведь любите быть героями драмы. — Не всё вращается вокруг тебя, Паркинсон, — лениво протянул Блейз, его глаза весело поблескивали. — Хотя если в твоей следующей «истории» будет дракон, давай сразу договоримся: я его приручу. Все засмеялись, а Панси подалась вперёд, искренне улыбаясь, что делало её лицо живым, даже пронзительно красивым. Тёмные, чуть вьющиеся волосы обрамляли лицо с точёными скулами и острым подбородком, а губы, привычно раскрашенные красной помадой, добавляли ей игривого, соблазнительного вида. — Тебя никто не назначал приручать драконов, Забини, — вклинилась Дафна Гринграсс, поправляя прядь светлых волос. — Тебе больше подходит роль заклинателя змей. — Это был бы успех, — бросил Теодор Нотт, на губах которого заиграла слабая улыбка. — Только не забудь: змеи любят кусаться. Панси притворно вздохнула и подняла бокал в сторону Теодора. — А ты, Нотт, когда научишься шутить, предупреди нас заранее, чтобы мы подготовили аплодисменты. Едва заметная игра слов продолжилась ещё несколько минут. Смех и переброски замечаниями сыпались непрерывно, создавая в комнате лёгкость, которая обычно царила в её стенах в моменты тишины от внешних тревог. Однако весь этот шум словно отражался глухой стеной для Драко Малфоя. Он сидел в стороне, его глаза были направлены куда-то вглубь комнаты, но явно не фокусировались на собеседниках. Он держал в руках стакан с виски, время от времени делая глоток, но его поза выдавала напряжение. — Драко, а тебя разве не касается? — Панси метнула в него взгляд, но он лишь холодно повёл плечами. — Замолчи, — буркнул он, и голос его прозвучал глухо, будто из далёкой пещеры. Никто не обратил внимания, как тон его речи становился всё жестче. Все продолжали шутить, обсуждать предстоящую вечеринку, которой Слизерин собирался устроить роскошный финал уходящему году. — Нет, серьезно, Малфой, — бросил Блейз, заигрывающе склонившись к Панси, — у тебя такой мрачный вид, что ты напугаешь всех, кто рискнет зайти в нашу гостиную. — Может, он просто пьёт сгоряча? — Панси со смехом подняла бокал и едва не облила платье. В этот момент что-то в глазах Драко сверкнуло, как молния в тёмной ночи. Он резко встал, и прежде чем кто-то успел сообразить, швырнул стакан в стену с такой силой, что мелкие осколки разлетелись по всей комнате. Все застыли. Наступила мёртвая тишина. — Достали! — его голос разнёсся эхом. — Неужели вы не можете заткнуться хоть на минуту? Один чёртов шум... Один нескончаемый, отвратительный ГАМ! Теодор напрягся, а Панси побледнела. Она вскочила на ноги, но не осмелилась сделать шаг вперёд. — Ты что, совсем...? — начала Дафна, но её прервал резкий взмах руки Драко. — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул он, метнув холодный взгляд, в котором не осталось ни намёка на былую аристократичную сдержанность. — Голова от вас трещит. Или, может, я что-то неясно выразил? Тишина. Неловкая, пугающая. Блейз осторожно встал, чтобы сократить расстояние, но Драко не дал ему и этого шанса. Он отвернулся, словно защищаясь от всего, что его окружало, и тяжело дыша, прошёл к окну, пытаясь взять себя в руки. Малфой, стоящий у окна, лишь на секунду повернул голову, чтобы проверить, закончились ли разговоры. Однако тишина показалась ему слишком тяжёлой, как будто готовой разорваться в любой момент. Он снова нахмурился и сжал кулаки, стараясь сдержать нарастающее раздражение. — Слушай, Драко, — голос раздался из противоположного угла. Это был Эван Розье, высокий, атлетичный парень с едва заметной усмешкой на губах. Он лениво откинулся на спинку кресла, но его взгляд горел насмешкой. — Ты бы слова подбирал, когда говоришь с дамами. А то так и друзей растеряешь. Розье бросил короткий взгляд на Панси и Дафну, как будто искал поддержки или одобрения, но те смотрели на Малфоя с настороженностью. — Что ты сказал? — Драко медленно повернулся, его глаза блеснули опасным холодом. — Повтори, если не боишься, Розье. — А что повторять? — продолжал тот с той же издевательской ноткой, не спеша вставать с кресла. — Все слышали. Просто... вести себя надо прилично, знаешь ли. Мы же среди своих, не так ли? В комнате повисла зловещая тишина. Блейз и Теодор обменялись короткими взглядами, словно решая, стоит ли вмешиваться. Малфой сделал шаг вперёд, его губы сжались в тонкую линию. — Ты, — произнёс он, почти шипя. — Заткнись. — А то что? — Розье поднялся на ноги, его тон стал ещё более вызывающим. — Ударишь меня, Малфой? Разобьёшь ещё один стакан? Или устроишь здесь спектакль? Панси и Дафна прижались к спинкам своих кресел, не смея даже дышать. Гостиную охватила напряжённая тишина, готовая взорваться в любой момент. Малфой подошёл ближе, его дыхание было тяжёлым, взгляд стал хищным. — Слушайте все, — проговорил он, не отрывая взгляда от Розье. — Заткнитесь. Заткнитесь, чёрт возьми. Мне надоело слушать ваши идиотские реплики и жалкие попытки показаться умными. На мгновение никто не решался даже пошевелиться. Затем Малфой резко развернулся и направился к выходу. Дверь гостиной с грохотом захлопнулась за ним, словно подчёркивая конец разговора. В воздухе осталась вибрировать напряжённая энергия, а молчание стало ещё более тяжёлым. Малфой захлопнул за собой дверь так резко, что звук отозвался эхом в коридоре. Он остановился, тяжело дыша, и прислонился к холодной каменной стене, чувствуя, как всё вокруг будто бы качается. Головная боль ударила с новой силой, заставив его зажмуриться. Она пульсировала где-то за глазами, словно злобный демон, сжимающий его череп ледяными когтями. «Что за чёрт...» — Малфой провёл рукой по лбу, чувствуя, как пальцы дрожат. Гнев, раздирающий его внутри, будто бы готов был вырваться наружу с новой вспышкой. Он не понимал, что на него нашло, почему внезапно чужие голоса и смех начали резать его по живому, как тупые ножи. Раньше он всегда умел сохранять хладнокровие, мог бросить саркастичное замечание и остаться невозмутимым. Теперь же любая мелочь вызывала внутри ураган. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Я теряю себя», — мелькнула мысль, и от неё стало только хуже. Головная боль становилась сильнее, почти невыносимой, будто бы внутри его черепа жила тёмная сущность, жаждущая высвободиться. «Почему это не проходит?» — Малфой оттолкнулся от стены, начал медленно идти по коридору, стараясь контролировать дыхание. Он не мог позволить никому видеть себя в таком состоянии — слабым, неуравновешенным, сломанным. Слишком много глаз наблюдали за ним, слишком много насмешек и ожиданий витали вокруг. Но головная боль была не единственным демоном, который терзал его. Она приносила с собой тени прошлых ошибок, страхи и воспоминания, от которых невозможно избавиться. «Дрянь», — выругался он про себя, стиснув зубы. Он чувствовал, как что-то гложет его изнутри, и с каждой минутой эта боль становилась всё более удушающей. «Я справлюсь», — приказал он себе, но в глубине души понимал, что эти слова звучат всё менее убедительно. Внезапный приступ слабости заставил его замереть. Он прижался к стене, закрыв глаза. «Ты не можешь показать слабость, Малфой. Никому», — напомнил он себе, но даже собственные мысли начали звучать как чужие. Стараясь обуздать дрожь в теле, Драко медленно разжал кулаки. Он чувствовал, что близок к краю — и этот край был ужасающе пуст. «Что со мной?» — в последний раз мелькнула в его сознании мысль, прежде чем он снова заставил себя идти, с каждым шагом укрепляя стену вокруг своего сердца и пряча демонов всё глубже. Малфой шел по пустому коридору, на каждом шагу заставляя себя дышать глубже. Единственное место, где он мог найти сейчас хоть какое-то подобие уединения, — это гостиная Старост. Она всегда была тихой, заполненной лишь легким потрескиванием пламени в камине и шелестом страниц. И даже если Грейнджер вдруг окажется там — что маловероятно, ведь ей, казалось, всегда есть чем заняться за пределами этой комнаты, — она, скорее всего, погрузится в свои бесконечные графики или свитки, едва замечая его присутствие. «Чем меньше слов, тем лучше», — подумал он с неохотной надеждой. Малфой почти усмехнулся, представив, как Грейнджер с каменным лицом перелистывает очередной том, делая вид, что он для неё — лишь досадное недоразумение. Может быть, даже эта картина окажется успокаивающей на фоне его пульсирующей головной боли. Он ступил в холл, ведущий к гостиной Старост, и мгновенно почувствовал, как мягкое освещение, исходящее от свеч, контрастирует с угнетающим мраком его мыслей. Подняв голову, он сделал несколько шагов к двери, мысленно готовя себя к долгожданному одиночеству. Но, войдя внутрь, его ожидание разрушилось. Грейнджер была там. Она сидела за большим столом, окруженная стопками пергаментов и раскрытыми книгами, как обычно. Она что-то вписывала в свои записи, не отрывая взгляда. Тишина комнаты нарушалась лишь звуком её быстрого пера, царапающего по пергаменту. Малфой невольно остановился на пороге, сжав челюсти. Часть его надеялась, что Грейнджер не обратит на него внимания. Но даже в тишине её присутствие раздражало. Она выглядела собранной и сосредоточенной, как всегда. Но в её движениях была особая упорная грация, которая вызывала у него странное раздражение — он сам не мог понять, почему. Возможно, потому что её сосредоточенность контрастировала с его хаосом. Малфой подошёл к противоположному краю комнаты, пытаясь не выдать своё замешательство. Он почувствовал, как тишина становится тяжёлой, словно воздух сгущался вокруг них. Грейнджер подняла голову лишь на мгновение — её взгляд скользнул по нему, но затем вернулся к бумагам, словно ничего не случилось. Эта невозмутимость едва не заставила его усмехнуться — отчасти с облегчением, отчасти с раздражением. «Конечно, Грейнджер. Ты ведь никогда не опустишься до разговоров со мной», — подумал он, чувствуя, как головная боль ослабевает, уступая место холодному равнодушию. Он отвернулся от неё, стремясь погрузиться в свои собственные мысли, но каждый её звук, каждое движение пером по пергаменту напоминали ему, что уединение — это лишь иллюзия. Гермиона старательно делала вид, что сосредоточена на графиках, передвигая пергаменты и что-то вписывая в них. Но в действительности её внимание то и дело переключалось на Малфоя, сидящего неподалеку. Он явно выглядел не в своей тарелке: его движения были дёргаными, взгляд сосредоточенно мрачен, а вена на его виске пульсировала так, что это стало пугающе заметно. Внутри неё всколыхнулось что-то вроде беспокойства, хотя она тут же попыталась задавить этот порыв. Это же Малфой, напомнила себе Гермиона, как будто сама ирония этого имени должна была развеять её тревогу. Но когда он раздраженно провел рукой по своим волосам, словно пытаясь унять собственное раздражение, она больше не смогла молчать. Слова сорвались раньше, чем она успела их осмыслить. — Малфой, ты в порядке? Он резко поднял голову, и в его взгляде сверкнуло что-то между злостью и усталостью. Его челюсти сжались, как будто он готовился отбросить её слова вместе с её беспокойством. — Грейнджер, мать твою, — он произнёс с ледяной язвительностью, в которой смешались раздражение и нескрываемая злоба. — Если бы мне нужно было твоё мнение или твоя жалость, я бы, вероятно, об этом попросил. А раз молчал — так будь добра, не лезь. Слова обрушились на неё тяжестью, но Гермиона лишь коротко сжала губы, подавляя ответную колкость. Она встретила его яростный взгляд с почти удивительным спокойствием, но внутри неё всё же ёкнуло. Она видела, что его состояние выходило за рамки простой раздражительности. Он был на грани — это было видно по мрачному отблеску в его глазах и по тому, как пальцы сжимались в кулаки, будто он сдерживал себя от чего-то большего. Малфой отвернулся, словно надеясь, что её молчание положит конец разговору. Но Гермиона не отступила. Она не знала, почему так важно продолжить этот разговор, почему её волновало его состояние, но она всё равно не могла уйти. — Я просто пытаюсь помочь, — её голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Головная боль, да? Он резко обернулся, будто её слова ранили его. На мгновение он лишь смотрел на неё, а затем коротко засмеялся — горько, холодно, без тени веселья. — Ты думаешь, что можешь решить всё, Грейнджер? Даже то, что касается меня? Его голос вибрировал от скрытого гнева, но Гермиона не отводила взгляда. Она видела его бледность, видела, как он с трудом справляется с каждым словом, и что-то в её груди снова сжалось. — Я не могу решить всё, — ответила она твёрдо. — Но я могу попытаться облегчить твоё состояние. Ты сам видишь, что это не проходит. Он медлил. В глазах читалась борьба: между гневом, усталостью и, возможно, ещё чем-то, что он не мог или не хотел признать. Но пульсирующая боль в висках, словно клыки, впивалась всё глубже, и Малфой знал, что в этот момент она побеждает его. — Ты... серьёзно? — спросил он с хрипотцой, словно это признание давалось ему слишком тяжело. Гермиона коротко кивнула. Её взгляд был непроницаемым, но в нём была искренность. Она немного приблизилась, стараясь не делать резких движений, чтобы не вспугнуть его внезапное согласие, похожее на уступку в безвыходной борьбе. — Хорошо, — пробормотал он, устало прикрывая глаза. — Делай, что собиралась, Грейнджер. Только, ради Мерлина, без твоих нравоучений. Она кивнула снова, как будто приняла его условия. Гермиона села напротив него, её пальцы легко коснулись палочки, лежащей на коленях. — Я попробую снять острую боль. Это не будет касанием, — предупредила она, на случай, если он заподозрит её в чём-то большем. Малфой не ответил, лишь напряжённо сглотнул, уставившись в одну точку на столе. Он всё ещё с трудом мог поверить, что позволяет ей помогать, что нуждается в её помощи. Для него это было поражением — мелким, но ощутимым. Гермиона выровняла дыхание, сосредоточившись. Она прошептала несколько слов на латыни, и её палочка начала мерцать мягким, голубоватым светом. Свет был тёплым и обволакивающим, он, казалось, окутывал Малфоя, проникая внутрь его висков. Гермиона почувствовала, как его магическое сопротивление колеблется, но не отступает, словно сам Малфой боролся с инстинктивным желанием оттолкнуть её магию. — Дыши глубже, — сказала она негромко, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. Он нехотя подчинился, закрыв глаза и пытаясь погрузиться в эту странную тишину, которая росла вокруг него. Боль всё ещё пульсировала, но становилась менее резкой. На её месте оставалось что-то тяжёлое, но уже не столь невыносимое. — Почему ты это делаешь? — спросил он вдруг, не открывая глаз. Голос его был слаб, но в нём слышалась странная смесь усталости и подозрения. — Потому что ты выглядишь так, словно тебе действительно нужна помощь, — ответила она тихо. Её пальцы сжали палочку крепче, как будто она держала в руках нечто хрупкое. — И я не могу смотреть на это безучастно. Малфой открыл глаза, и его взгляд встретился с её. В этот момент в комнате повисло что-то почти осязаемое — напряжение и непонимание, смешанное с короткой, неловкой тишиной. — Ты такая наивная, Грейнджер, — прошептал он, но его слова не несли прежней злости. Это был шёпот человека, который исчерпал все силы на войну с собой. Она не ответила, позволив его словам утонуть в этом мгновении. Гермиона медленно убрала палочку, когда почувствовала, что магическая энергия рассеялась. Малфой обхватил голову руками, будто проверяя, что боль действительно отступила. Его плечи дрожали — от усталости, напряжения или чего-то иного, он сам не знал. — Ты... молодец, — выдавил он, наконец, с кривоватой усмешкой, пытаясь спрятать остатки уязвимости за привычной маской. — Но это ничего не меняет. — Я и не пыталась ничего менять, — ответила она спокойно, глядя на него сдержанно, почти отстранённо. — Просто помогла. Он снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Усталое признание? Или безмолвный вопрос? Он не ответил, лишь поднялся с места, пошатываясь. На мгновение ему захотелось бросить какую-нибудь язвительную фразу, но все слова показались слишком пустыми. — Мне нужно побыть одному, — произнёс он грубо, но не так резко, как привык. — Спасибо... или что там говорят в таких случаях. Он вышел из комнаты, хоть и прибыл сюда каких-то двадцать минут назад, оставив её сидеть в той же позе, с ощущением, что только что произошло нечто значительное, но ещё непонятое ими обоими. Погрузившись в свои мысли, Гермиона вновь и вновь прокручивала в голове произошедшее. Почему она вообще захотела помочь Малфою? Это было странно, почти противоестественно — почувствовать эту пронзающую жалость к человеку, который так долго приносил ей только боль и унижения. И всё же он выглядел по-настоящему... беспомощным. Гермиона нахмурилась. Это было просто странно, ничего более. Сложно было отрицать, что её импульсивное решение предложить помощь объяснялось лишь тем, что она — Гриффиндорка до мозга костей, с врождённым чувством ответственности. Возможно, даже благородства. Гермиона сидела в кресле, опершись локтями на стол, когда услышала лёгкий скрип двери. Она оторвала взгляд от своих записей, и на её лице мелькнула едва уловимая улыбка, когда в дверном проёме появился Теодор Нотт. Его присутствие больше не вызывало у неё того напряжения, что раньше — скорее, лёгкое удивление и теплоту. За последнее время они слишком часто пересекались, чтобы не чувствовать хотя бы зачатков взаимопонимания. — Решил устроить мне перерыв? — она отложила перо, а в голосе прозвучала ироничная нотка, смешанная с усталостью. Теодор приподнял одну бровь и шагнул в комнату, его походка была расслабленной, почти ленивой. На нём была тёмно-зелёная рубашка с закатанными до локтя рукавами и идеально подогнанные брюки, которые подчёркивали его статус. Это был стиль Слизеринского аристократа — неформальный, но изысканный. — Перерыв? — он сделал вид, что раздумывает, и опустился на край стола, скрестив руки на груди. — Возможно. Или, может быть, я просто устал бродить по замку в поисках умной собеседницы. Гермиона усмехнулась и покачала головой. — У тебя странные критерии для поиска. Кто-то может решить, что ты проявляешь беспокойство. — Меня раскусили, — он вздохнул с театральным видом. — Хотя, судя по твоему виду, Грейнджер, беспокойство может быть взаимным. Ты вообще спала? — А ты когда-нибудь видел, чтобы я бездельничала? — парировала она и махнула рукой на записи перед собой. — Это оказалось сложнее, чем я думала. Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. Теодор смотрел на неё чуть прищуренными глазами, в которых мелькнуло что-то, что она не могла прочесть. Сочувствие? Любопытство? Или смесь всего этого? Он медленно протянул руку, взял одну из её записей и бегло пробежал глазами. — Всё ещё о Смите? — его голос стал серьёзным. — Ты ведь понимаешь, что не обязана разбираться с этим в одиночку? Гермиона отвела взгляд. В его словах была правда, но её чувство долга кричало о другом. Она не могла остановиться. Не сейчас. — Я должна, Теодор. Кто ещё, если не я? Нотт несколько мгновений молчал, словно взвешивая её слова. Потом он неожиданно сменил тон, откинув серьёзность. — Ну ладно, — он развёл руками. — Если ты хочешь быть такой самоуверенной героиней, кто я такой, чтобы мешать? Только, прошу, позволь мне хотя бы раз попытаться отвлечь тебя. Ты слишком хмурая для Гриффиндорки. Гермиона слабо улыбнулась, её усталость на мгновение отступила. — И чем ты предлагаешь меня отвлечь? — Ты удивишься, но у меня есть несколько идей. Например, мы можем обсудить, как ты столь грациозно избегаешь тёмных коридоров, — с притворной серьёзностью сказал Теодор, облокотившись на стол и впившись взглядом в её глаза. Гермиона лишь коротко вздохнула, отводя взгляд. Она устала, слишком устала, чтобы отвечать на его подначки. Казалось, что за последние дни её жизнь разлетелась на бесконечные кусочки, и она пыталась сложить их обратно. — Серьёзно, Грейнджер, — продолжил он, приподняв одну бровь, — мне стоит волноваться, что ты начнёшь писать учебник по тайным путям в школе. — А тебе-то какое дело? — с натянутой улыбкой спросила она, хотя в голосе мелькнули искры интереса. Он всегда был хорош в том, чтобы отвлечь её от раздумий. Он чуть наклонился вперёд, и между ними на мгновение повисло напряжение. Затем Теодор наклонился к ней ещё ближе и, с вызывающим спокойствием, поцеловал её в щёку. Это было уверенно, слишком уверенно, чтобы оставить её равнодушной. Её глаза расширились, щеки мгновенно вспыхнули. Теодор отстранился с лукавой улыбкой, наблюдая, как она борется с собой. — О, Грейнджер, если хочешь, могу повторить, — мягко, но явно дразнящим тоном произнёс он. — Или, может, сделаю это ещё увереннее? Гермиона нахмурилась, пытаясь вернуть себе контроль. Её разум твердил одно, но сердце и тело, кажется, говорили совсем другое. — Ты слишком самоуверен, Нотт, — тихо бросила она, стараясь звучать твёрдо. — Хочешь испытать судьбу? Он усмехнулся, отступая лишь на полшага. — Возможно, — кивнул он. — Но я уверен, ты сама прекрасно знаешь, что испытания мне по душе. Гермиона на мгновение замерла, собираясь с мыслями. Чувство волнения нарастало в ней с каждой секундой, и она почувствовала, как щеки заливает жар. Словно принимая внутреннее решение, она шагнула к нему ближе. Её голос дрогнул, но всё же прозвучал уверенно: — Тогда как тебе такое испытание? Прежде чем Теодор успел ответить, она мягко потянулась вперёд и коснулась уже его щеки губами. Это был едва ощутимый, почти мимолётный поцелуй, но её сердце тут же забилось как безумное. Она почувствовала его тепло, запах его кожи, и на мгновение весь мир вокруг перестал существовать. От волнения ладони слегка дрожали, но она заставила себя сделать шаг назад, не отводя взгляда. Теодор не сразу нашёл, что сказать. Он смотрел на неё так, словно хотел убедиться, что всё это действительно произошло. Его глаза потемнели, а уголки губ приподнялись в едва заметной, удивлённой улыбке. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. — Неожиданно, — произнёс он тихо, в его голосе сквозило восхищение. Он сделал шаг к ней и, словно боясь, что она отступит, осторожно взял её за руку. Пальцы сомкнулись мягко, но крепко, передавая тепло и уверенность. — Признаю, Грейнджер, ты превосходишь ожидания. Она хотела ответить, но в горле пересохло. Их руки были так близко, что ей казалось, будто между ними искрится невидимое напряжение. Теодор чуть приподнял её руку и, слегка наклонившись, коснулся её пальцев губами. Его взгляд оставался прикованным к её лицу. — Если таковы твои испытания, — добавил он, голосом, в котором слышалась тихая насмешка и глубокая нежность одновременно, — я готов пройти их все. Гермиона почувствовала, как внутри всё переворачивается. Она попыталась вернуть себе самообладание, но его взгляд, его прикосновение слишком многое говорили. Всё, что она могла сделать — это тихо выдохнуть, ощущая, как тепло от его руки медленно растекается по её коже.