Глава 3 (Сэм)

***

Полгода назад. Почему-то я лежал поперёк кровати, словно вырубился, едва успев до неё доползти. Моя голова покоилась на сгибе локтя, отчего мышцы правой руки практически задеревенели, и я с трудом смог пошевелиться. В ротовой полости скопилась горечь, и я провёл языком по зубам, почувствовав неприятную шероховатость налёта. Ужасно хотелось воспользоваться зубной щёткой как можно скорее, оставалось лишь найти в себе силы подняться с кровати, достаточно жёсткий матрас которой под утро начал казаться райским облаком. Как ни странно, в голове было ясно, будто я вовсе не выжрал неприлично большое количество виски вчерашним вечером. Минимум бутылку, даже если учитывать, что последнюю я распил напополам с Бри. Молодость всё прощала, в том числе и бесконтрольное потребление алкоголя. Я открыл глаза и окинул невидящим взглядом комнату, в которой провёл эту ночь. Зрение потихоньку восстанавливалось, и я начал различать очертания окружавших меня предметов мебели в полумраке. Сквозь тонкую щель меж плотных штор пробивалась полоска света, и мне оставалось лишь догадываться, было сейчас утро или я случайно проспал до самого обеда. О будильнике я безбожно забыл, потому что был занят чем-то гораздо более важным, но, с другой стороны, ни один из сотрудников отеля ещё не постучал в дверь, чтобы попросить меня покинуть номер, поэтому я мог не волноваться. Запоздало я увидел на комоде электронные часы с подсветкой, которые сообщали, что время близилось к полудню. У меня было двадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок. Мышцы по всему телу заныли, но я заставил себя подняться и потянуться. Горячий душ мог помочь окончательно прийти в себя и проснуться, поэтому я потопал прямиком в ванную комнату, где совершенно проигнорировал зеркало, чтобы не расстраиваться лишний раз. Уже стоя под расслабляющими струями воды, температура которой близилась к кипятку, я начал воскрешать в памяти вчерашний вечер, даже не ругая себя за глуповатую улыбку, растянувшую моё потрёпанное лицо. Бриттани Браун вчера оказалась в моей постели. Она была красивой девушкой, чувственной, хоть и немного неловкой, словно ей недоставало опыта в амурных делах. Возможно, она стеснялась, потому что терзалась лёгким чувством вины перед парнем, который за ней ухлёстывал, но он сам просрал все свои шансы добраться до заветного местечка между её ног. Судя по всему, она не была такой уж разборчивой, раз так скоро согласилась поехать со мной в отель. Всего-то и нужно было, что угостить её выпивкой, справиться о её жизни и не блевать. Бриттани явно не страдала от завышенных ожиданий и была вполне готова к небольшому пьяному приключению. Впрочем, я её не осуждал. Она была взрослым человеком, который решил немного расслабиться после дерьмовой недели, к тому же наши намерения явно совпадали. Стыдить девушек за доступность было не в моих правилах, во всяком случае, пока это играло мне на руку. У меня не было желания вздыхать по традициям прошлых веков, когда многочисленные корсеты, подъюбники и панталоны были лишь одним из значительных препятствий на пути к желанному женскому телу. Ухаживать за одной девушкой месяцами в надежде на заветное согласие — пережиток прошлого, по которому никто не скучал. У меня просто не было на это времени. Вчера я хотел Бриттани просто до сумасшествия с того самого момента, как чуть внимательнее рассмотрел её улыбчивое лицо в коридоре бара. Тем же вечером я получил желаемое. Такая вот сказка о любви с налётом двадцать первого века. Чёрт. Бри правда была сексуальной. Её кожа буквально светилась и была до одури мягкой наощупь. Я помнил, как целовал её бёдра, а она зарывалась холодными пальцами в короткие волосы на моей макушке. От Бриттани пахло чем-то конфетно-сладким, словно по утрам вместо использования парфюма она принимала ванну со сливочными леденцами. То, что она выбрала именно меня и оказалась в постели именно со мной, а не с тем придурком, которого я еле доволок до такси, заставило меня практически гордиться собой. Несмотря на то, что Бри была лёгкой добычей в тот вечер, она всё же не казалась девушкой, которая позволяла себе подобное поведение слишком часто. Это можно было понять по её затравленным взглядам и пугливым возгласам, будто каждое прикосновение моих пальцев или губ было для неё чем-то новым. Значит, можно было смело отметить новое достижение в моей биографии. Сэм — завоеватель не-всегда-доступных-девчонок. Бриттани много смеялась, а её лукавый заигрывающий взгляд буквально отпечатался в моём сознании, всплывая в памяти каждый раз, когда я опускал веки. Она, сама того не подозревая, откровенно раздевала меня глазами, когда мы перешли с коктейлей на виски. Мне даже не было страшно предлагать ей провести остаток вечера в моём номере, потому что я был уверен, что она согласится. Я был чертовски рад, что мне удалось увидеть её вживую. Ни одна фотография не смогла бы передать все особенности живой мимики её лица, тот огонёк в глазах, что был способен разжечь нехилый пожар внутри меня. Мой член впервые дёрнулся из-за желания познакомиться с ней поближе, ещё когда мы болтали за столиком на совершенно не сексуальные темы. От одних только мыслей о том, как она застонет из-за первого проникновения. И этот стон был поистине великолепен. Насколько я помнил, конечно. Всё же выпито было слишком много, и я не исключал, что некоторые детали случившегося между нами секса дорисовывала моя фантазия. А фантазия у меня была бурная. Единственное, что немного меня смущало, — она сбежала. И, судя по тому, что её запах практически не ощущался на простынях, достаточно скоро после того, как я кончил. Я действительно перебрал, и это было моей ошибкой. Возможно, я не слишком позаботился о том, чтобы она тоже получила удовольствие, но не мог же я быть настолько плох? Достичь заветного оргазма женщине не так просто, как мужчине, и Бриттани явно должна была об этом знать. Небольшая прелюдия между нами всё же случилась, в этом я был абсолютно уверен, потому что помнил, как её тело отзывалось на мои ласки. Значит, стоило попытать удачу и написать Браун. Не то чтобы я считал себя героем-любовником, но некоторый опыт у меня всё же имелся, поэтому верить в собственную неспособность удовлетворить женщину я напрочь отказывался, как и в то, что Бри больше не захочет со мной увидеться. Я ей нравился, в этом я был абсолютно уверен. Сегодняшнюю ночь я планировал провести в доме своего приятеля на большой вечеринке в честь Рождества, поэтому мне оставалось лишь доехать до квартиры Кристофера, дабы забрать вещи, а весь оставшийся день я был совершенно свободен, поэтому вполне мог провести ещё пару приятных часов в компании новой подружки. Я был бы даже не против привести её в дом своих друзей в качестве спутницы. Таких девушек не стоит скрывать от чужих глаз. Слишком уж она была хорошенькой, чтобы не утолить эгоистичное желание похвастаться ею перед ребятами. «Завтра вечером я уезжаю из Бостона, можем встретиться еще раз, если хочешь». Я написал это, когда вышел из душа. У меня было еще несколько минут до выселения, поэтому я решил дать коже обсохнуть, пока сидел на кровати в одном обёрнутом вокруг бёдер махровом полотенце и ждал ответа. Сообщение было доставлено и прочитано. Я нервно закусил нижнюю губу. От неожиданного волнения к горлу поднялся ком. Бриттани почему-то не спешила отвечать. «Я свободен после трёх. Поедим где-нибудь, потом можем завалиться к моим друзьям, там будет много выпивки», — отправил я вдогонку в надежде соблазнить Браун бесплатной едой и алкоголем. Одна галочка. Сообщение не дошло до адресата. Мои брови сошлись на переносице. Она меня заблокировала? Прямо сейчас? Едва успев прочитать моё сообщение? Мои плечи поникли, а сердце застучало быстрее. В груди стало как-то горько, словно желаемое не стало действительным, когда это нужно было больше всего. Я был так близок к успеху, о котором думал уже достаточно давно, что мне просто не верилось в произошедшее. Наверное, именно это испытывают девушки, когда парни отшивают их после проведённой вместе ночи. Со мной такого прежде не случалось, поэтому, перед тем как разозлиться, я просто-напросто растерялся, глотая воздух подобно рыбе, выброшенной на сушу. «Хей?» — снова написал я, чтобы окончательно убедиться в собственных догадках. Всё верно. Никакой ошибки. Я был в чёрном списке. Именно в этот момент я позволил злости захватить себя с головой. Бриттани Браун, наивная нежная девочка, которая даже не решилась спросить, откуда у меня был её номер телефона. Девочка, которая и понятия не имела о том, что я уже давно знал о её существовании, и наша следующая встреча с ней в любом случае состоится, сколько от меня ни бегай. Это было лишь вопросом времени.

***

Четыре месяца назад. Единственный плюс брака матери с моим отчимом — Эви. Сегодня ей исполнился год, и я был просто очарован её беззубой улыбкой. Кажется, я ей нравился, потому что она тянулась ко мне даже больше, чем к собственному отцу. Наверное, от меня гораздо приятнее пахло, к тому же мои щёки не были покрыты грубой щетиной, поэтому ей нравилось касаться моего лица своими крошечными пальчиками. Дети — ужасно тактильные существа. Я прижал её к груди, поправив чуть сползший вбок подгузник, и говорил ей что-то о том, какой красивой она была девочкой, голосом умственно отсталого человека. Отец Кристофера немало смыслил в воспитании детей и утверждал, что с малышами нужно разговаривать как со взрослыми и поменьше сюсюкать, но я просто не мог сдержаться. Эви вся была розовая, как поросёночек, и обалденно пахла молоком, поэтому я продолжал тискать её и смешить самыми извращёнными интонациями, которые мог выдать мой голос. Сестра была привязана ко мне, потому что, когда ругались родители, я часто проводил с ней время, пытаясь её отвлечь, тем самым становясь для неё оплотом безопасности в моменты, когда она чувствовала, что ей страшно из-за громких криков. А ещё мне всегда говорили, что лицом я пошёл в Ноланов, поэтому, если учитывать, что годовалые дети плохо различали внешность людей, я вполне мог сойти за её полулысую мамочку. Промелькнувшая в голове забавная мысль заставила меня бросить взгляд в сторону матери, хлопотавшей на кухне. Она была одета по-домашнему: тёмно-синий халат и такого же цвета ночнушка под ним, на ногах женственные, но не слишком современные тапочки на танкетке. Отчим не терпел брюк на женщинах, даже если они были частью пижамы, поэтому мама поменяла весь свой гардероб, лишь бы ему угодить. Если бы он попросил, она, наверное, поменяла бы всю свою жизнь и даже собственного сына на что-то более подходящее, потому что панически боялась остаться в одиночестве. В её маленьком странном мире наличие мужа значило гораздо больше, чем такие мелкие нюансы, как родные дети и обязательства. Её уже давно начавшие седеть волосы были выкрашены в пепельный блонд, оттого выглядели сухими и безжизненными, а худое тело несколько осунулось и сгорбилось, словно на её плечах лежал какой-то невыносимый груз. Всё ещё молодое лицо матери не казалось свежим из-за курения и неприятного прошлого, хотя на полках в ванной уже много лет назад появились недорогие уходовые кремы против старения. Её попытки сохранить молодость казались странными и бесполезными, потому что мама совершенно не учитывала тот факт, что её потухшие глаза выдавали всю подноготную. Весь её вид буквально кричал о том, что она была несчастным человеком, но она всеми силами цеплялась за нового муженька, потому что с ним было не так плохо, как с остальными до него. Ей как будто было просто нормально. Но та ли это планка, к которой стоило стремиться? Или после всех своих злоключений мама больше не верила, что жизнь могла быть другой? Аманда Эванс, урождённая Нолан, она же бывшая алкоголичка и по совместительству моя мать, уже заканчивала с ужином, пока мы с Брайаном — её мужем — сидели в гостиной в полной тишине, изредка бросая друг на друга недовольные взгляды. Сейчас эта женщина была практически образцовой женой и матерью, лишь иногда позволявшей себе бокал вина за ужином, но я до сих пор помнил тот период нашей жизни, когда мы мотались по сквотам в течение целого года, пока её преуспевавший в бизнесе брат не прознал про её образ жизни и не купил нам квартиру. К слову, дом, в котором мы жили сейчас, тоже приобрёл Мартин, но мы дружно делали вид, что наша семья была совершенно обыкновенной и ни от кого не зависящей. Не рассказывать же соседям, что мы до сих пор находились на содержании дяди, потому что отчим приносил в дом сущие копейки, а мать вообще решила полностью посвятить себя домашним делам, хоть и справлялась с ними из рук вон плохо. Она была отчаянно никчёмной домохозяйкой. Судя по запахам из кухни, у неё снова что-то подгорело. Или же так пах мой зад, потому что Брайан продолжал то и дело грозно смотреть на меня, всячески показывая своё желание, чтобы я свалил из дома как можно скорее и не портил своим присутствием его идеальную жизнь заправского нахлебника. Мать совершенно не умела выбирать мужчин. Вообще она мало распространялась о своей судьбе, потому что не любила говорить со мной о личном, зато мой дядя не был так сух на детали. Большую половину сведений о её биографии я получил именно от него. Их родители умерли достаточно рано: матери едва исполнилось восемнадцать, а Мартину на тот момент было около двадцати трёх лет. Унаследованные деньги они разделили пополам, но её старший брат, уже успевший получить высшее образование, с концами перебрался в Бостон, открыл там свою практику и начал приумножать капитал, доставшийся от родителей, а моя ветреная и слегка наивная мать осталась в родном Вустере и решила просто радоваться жизни. Она скупала одежду и какие-то цацки в немереных количествах, поездила по стране, задержавшись на приличный срок в Лас-Вегасе, затем устроилась работать певичкой в местный кабак, где вскоре пристрастилась к алкоголю. А потом залетела от мужчины, который не оставил после себя ничего, кроме фамилии для совершенно ненужного ей сына. Достаточно ранняя и к тому же нежелательная беременность только отвлекала её от привычного образа жизни, поэтому, пока были деньги, я большую часть времени проводил с няней. Потом деньги кончились. А ад начался. После продажи родительского дома мама не посчитала нужным приобрести постоянное жильё, потому что ей хотелось жить на широкую ногу, а не довольствоваться чем-то малым и более скромным. В какой-то момент денег перестало хватать на аренду даже крошечной квартирки на окраине города, и мы стали едва сводить концы с концами, радуя себя качественной едой, только когда мама решалась заложить очередную дорогую сердцу побрякушку в ломбард. Ей было стыдно признаться в собственной несостоятельности, поэтому Мартин долгое время даже не подозревал о том, в каком глубоком дерьме мы оказались. Всё вскрылось, когда маму арестовали за незаконное проникновение в очередную заброшенную хибару, которой так и не суждено было стать нашим новым временным домом. Продолжать врать брату она больше не могла, потому что именно он вытащил её из обезьянника под залог. Хотя врать она умела почти филигранно. Во-первых, она хорошенько натаскала меня на случай, если Мартин будет задавать слишком много вопросов о нашей жизни. Я ловко лгал о том, как прекрасно всё складывалось в Вустере, мог описать нашу новенькую квартиру до мельчайших деталей вроде узора на занавесках, которых в помине не видел. Я с самым честным видом подтверждал слова матери о том, что мы пока не можем пригласить их семью в гости исключительно потому, что ещё не закончили ремонт. Как можно было не поверить ребёнку с таким ангельским личиком? Во-вторых, у нас было несколько выходных комплектов одежды, которые мы носили только в случае поездок в гости к дяде. В школу мне позволялось ходить исключительно в обносках, но, так как вся моя одежда изначально покупалась на вырост, я не успевал из неё толком вырасти до тех пор, пока она не отправлялась на помойку. Всё же иметь дело с полицией или комиссией по делам несовершеннолетних мама не хотела, поэтому старалась не рисковать слишком сильно. Все понимали, что мы были не слишком зажиточной семьёй, но об истинном положении дел даже не догадывались. В-третьих, мать не скупилась на косметику, которая могла скрыть следы побоев её хахалей-наркоманов. Иногда эти средства пригождались и мне, особенно после тех случаев, когда я не мог вовремя заткнуться или пытался за неё заступиться. Я жил в мире иллюзий, когда наша семья ненадолго вырывалась в Бостон, чтобы посмотреть на то, как мы могли бы жить, если бы мать была чуточку умнее и не поддавалась зависимостям и деструктивному желанию казаться, а не быть. А потом каждый раз возвращался в свой личный ад, где черти живьём сдирали с меня кожу, где пахло дешёвым виски и грязным бельём. Где незнакомые люди могли оставаться у нас на ночь и подпирать дверь в мою временную комнату стулом, чтобы я не шарахался по ночам и не мешал взрослым отдыхать. Возможно, Мартин что-то замечал, но предпочитал верить в лучшее. Основной проблемой всегда был Кристофер, с которым мы сдружились, ещё когда были детьми. Он единственный подозревал меня во лжи, потому что замечал синяки на моём теле, но я продолжал гнуть свою линию, как приказывала мать. Пока не случился переломный момент и он не узнал всё. Конечно, я хотел отсюда сбежать, сколько себя помнил, но боялся оставлять маму и Эви одну с Брайаном. Он всегда был груб по отношению к ним обеим, хотя при Мартине старательно играл в порядочного папашу. Мне не следовало так нерационально жертвовать своей жизнью во благо своей семьи: мать была взрослым человеком, который сам выбрал свой путь, а мне стоило поискать свой собственный, но, несмотря на всё моё желание перебраться в Бостон, я всё ещё был дико напуган. Словно должен был оставить своих девочек в клетке с монстром. Как бы мама ни защищала Брайана, я знал, из какого теста он был слеплен. И это тесто давно воняло тухлятиной. — Ужин скоро будет готов, — крикнула мама и открыла окно, чтобы проветрить. Я закатил глаза. Кажется, еда была готова ещё десять минут назад, потому что сейчас она уже мучалась в последней агонии. — Ты снова что-то сожгла? — насмешливо спросил я, по-прежнему качая на руках Эви и не отрывая взгляда от её счастливого личика. — Чур малышку буду учить готовить я. Талант к кулинарии у Ноланов передаётся по мужской линии, ты же знаешь. Кожей щеки я почувствовал впившийся в моё лицо взгляд. Отчим ненавидел, когда я упоминал девичью фамилию матери, потому что в этом доме она ассоциировалась с успехом и шелестящими зелёными купюрами, а его простенькая «Эванс» — с грязными полами, заляпанными футболками и вонючей отрыжкой. К тому же Брайан любил кичиться тем, что заработал каждый цент честным трудом (врать он был горазд), а Мартин, в отличие от него, просто впаривал людям бесполезные услуги, и вообще старшему брату матери просто чуть больше повезло в жизни. Но жрать на его деньги отчим никогда не гнушался. — Ты бы полегче с матерью, — прорычал Брайан. Глаза отчима налились кровью. Ему только дай повод побрызгать слюной лишний раз. Без перепалок его дни становились скучными и однообразными. — Ты бы не лез не в своё дело, — тут же отозвался я, и наши взгляды снова схлестнулись. — Даже не начинайте, — строго сказала мама, нервно хихикая в надежде, что конфликт тут же сойдёт на нет из-за её весёлого тона. Но речь же шла о конфликте между Брайаном Эвансом и Сэмюэлом Адамсом. Он не мог закончиться, пока не полетели перья. Предпочитаю думать, что в этой схватке я был белоголовым орланом, национальным символом Соединённых Штатов, а он петушарой. — А мы бы и не начинали, если бы этот щенок умел нормально разговаривать, — процедил отчим. — Тебя, видимо, мало колотили в детстве. О, колотили меня более чем достаточно, просто это возымело обратный эффект. Мама встала между нами, совершенно забыв о еде, которая остывала в наших тарелках на обеденном столе. Она до смерти боялась наших ссор, потому что не хотела провоцировать Брайана. Мать была уверена во мне, потому что я всегда мог остановиться, когда следовало, а вот отчим совершенно себя не контролировал, особенно когда выпивал. Я бросил взгляд на тумбу рядом с его креслом, где красовались уже четыре опустошённые банки дешёвого пива. Запахло жареным, и я снова не имел в виду мамину стряпню. — Вы сейчас же замолчите, — тихо сказала она, заламывая пальцы, — и сядете за стол. — Мэнди, мы обязательно так и сделаем, как только твой сын научится уважать старших. — На губах отчима расцвела гадкая улыбка. — А он обязательно научится, если ему дорога собственная жизнь. Бросьте, она стоила не больше десяти баксов, если только не продавать меня по запчастям. — Мне не за что тебя уважать, — бросил я, инстинктивно прижав ребёнка ближе к груди. Эви чувствовала угрозу, поэтому начинала хныкать. Её маленькое тело практически ничего не весило, и мне было страшно навредить ей ненароком, потому что я и сам начинал заводиться. — О, ну пожалуйся на меня мамочке, сукин ты сын. — Ты женат на этой суке, поэтому выбирай выражения, — парировал я. — И ты тоже, — мама сердито посмотрела мне в глаза. — Тебе лучше уйти, Сэм. Ты сам понимаешь. Ну конечно. Я прекрасно это понимал. Избавиться от меня всегда было проще. Мой взгляд снова невольно впечатался в обрюзгшее лицо Брайана, потому что он подавился своим пойлом и начал мерзко кряхтеть. Его сальные жидкие волосы, как бы он ни старался их уложить, не скрывали залысин, которые зазывающе поблёскивали в свете ярких диодных ламп, хаотично разбросанных по потолку. Тёмные глазки отчима не могли фокусироваться на одном объекте дольше секунды и продолжали бегать, даже если он пытался смотреть прямо и устрашающе. Ещё бы. Столько лет злоупотреблять любой доступной шмалью. Такие вещи без следа не проходят. Его сухие тонкие губы, которые отчим имел привычку облизывать каждые двадцать секунд, всегда изгибались в ядовитой усмешке. Это было естественным выражением его лица. А мне хотелось разбить это лицо. Я мечтал стереть с него эту усмешку. К теме о моей бурной фантазии: я часто представлял, как до мяса разбиваю его мерзкую рожу, как из его окровавленного рта выпадают изгнившие зубы, как он корчится на полу, беспомощно пытаясь закрыться от меня руками, не различая ничего вокруг из-за заплывших глаз. Я не был жестоким от природы, просто на руке матери снова был синяк. И ещё один на другой. Два на бедре. И я знал, что она была достаточно адекватным человеком, к тому же больше не пьющим, чтобы не врезаться во все косяки в этом доме. Я молча поднялся с места и передал Эви матери, больше не глядя на отчима, чтобы не тешить его собственной растерянностью. Пожалуйся на меня мамочке. Мы оба хранили слишком много секретов друг друга. Разрушающих, способных даже подвести под статью. Легко быть откровенным и честным, легко бороться за правду и заступаться за близких до конца, когда не рискуешь собственной шкурой. Я не считал себя слабаком, но и к суициду я склонен не был, поэтому по-прежнему предпочитал отмалчиваться, ограничиваясь колкими замечаниями, чтобы Брайен не думал, что я всё забыл. Хотя вряд ли он мог на это надеяться. Думаю, ему даже нравилась моя беспомощность. Я видел это в его сальных насмешливых взглядах. Давай, малец, попробуй открыть рот. Отвечать перед Божьим судом всё равно будем вместе. Откровенно говоря, этот суд волновал меня меньше всего, чего не скажешь о федеральном. А ещё я гораздо больше страшился гнева Мартина, потому что и так молчал непозволительно долго.

***

Два месяца назад. В тот вечер я снова просто не мог больше находиться дома, хотя я и так постоянно срывался к знакомым, чтобы не видеть мерзкую морду Брайана слишком часто, а возвращался только ради мамы и Эви. Когда отчим сваливал на работу, я чувствовал себя нужным, ощущал себя частью семьи. Но каждый день наступал вечер, мать начинала плясать вокруг своего муженька, а сестрёнка укладывалась на ночной сон. А мне просто нечем было заняться в обществе людей, которым был совершенно не интересен. Порой наши бесконечные съемные квартиры и сквоты я гораздо охотнее мог назвать своим домом, нежели нынешнее обиталище, хотя здесь у меня имелась собственная изолированная комната с запасом газировки в мини-холодильнике. Домашняя работа была выполнена, на втором этаже было чисто, я даже успел приготовить спагетти с сосисками в томатном соусе. Что люди вообще делают по пятницам, когда остаются дома? Конечно, будь у меня приставка или чуть более современный ноутбук, я бы нашёл, чем себя занять, но, за неимением вариантов, я решил написать пару строк своей подружке, чтобы убедиться, что она была не против моего позднего визита сегодня вечером. Она почти всегда была только за. Мать сидела на диване в обнимку с Брайаном, они смотрели какое-то тупое шоу и смеялись над глупыми шутками ведущего так громко, что, пока я готовил, мне не раз приходилось напоминать им обоим о спящем ребёнке. Между прочим, их ребенке. Лицезреть то, как отчим откровенно гладил зад матери, чтобы я видел, кому она принадлежала, мне не хотелось. Он специально бросался похабными комментариями и зазывал маму в постель достаточно громко, чтобы я услышал. — Детка, на тебе что, новые трусики? Я сглотнул, чтобы остановить подкатившую к горлу тошноту, и, доев свою порцию спагетти, молча поплёлся в прихожую. Подальше от этих людей и запахов, от еды из консервных банок и вечных упрёков. Мне так хотелось прийти в себя, хотя бы немного отпустить ситуацию, не думать о будущем. Просто расслабиться, поддаться внезапному порыву. Сделать хоть что-то, чтобы попасть в иллюзорный вакуум, где меня не догонят гнетущие мысли. Раньше я всегда знал лёгкий способ добиться этого состояния, теперь же, когда моя голова встала на место, я чувствовал себя потерянным, а способным растоптать меня воспоминаниям не было ни конца ни края. Такой вот адский день сурка. Этот сурок искромсал все мои внутренности своими острыми зубками. Чтобы не прибедняться, вынужден признаться: когда мне хотелось сбросить напряжение, я всё же имел в запасе одну палочку-выручалочку. Её звали Лиса. Накинув первую попавшуюся толстовку и схватив всегда собранный рюкзак, я вышел из дома, чтобы пройти буквально полкилометра до пункта назначения. Моя подруга жила в нашем районе в многоквартирном доме, лифт в котором почти всегда был сломан, поэтому я даже не стал нажимать на кнопку вызова, просто поднялся на пятый этаж и позвонил в дверь. Лиса открыла практически сразу, словно ждала моего появления, стоя в прихожей. Мы смотрели друг на друга, не поздоровавшись, долгие десять секунд. — Почему, когда ты приходишь ко мне, ты каждый раз выглядишь так, словно тебя пережевал и выплюнул шредер? — спросила она, впуская меня внутрь своей крошечной квартирки. — Не ври. Тебе нравится, как я выгляжу, — равнодушно отозвался я, пока разувался. — На общих тусовках — возможно. Когда мы пересекаемся в Бостоне — очень. Но не когда ты заваливаешься ко мне ближе к полуночи. Я бросил взгляд в зеркало у двери и отметил залёгшие под глазами тёмные круги. А ещё я впопыхах сдёрнул с крючка не ту толстовку: на этой красовались пятна от краски и потёртости от времени и частой носки. Я надевал её исключительно дома или когда косил газон на прилегающем участке. Теперь я понял, о чём она говорила. Выглядел я действительно паршиво. Оборванец. С такими лучше не встречаться в закоулках. — Цени моё особое отношение к тебе, милая, — нагло заявил я, приобняв девушку за узкую талию. — Только с тобой я позволяю себе быть настоящим. На её губах появилась ухмылка, затем девушка фыркнула. — Кажется, ты прикрываешь этими речами своё нежелание для меня стараться. Хоть бы раз принёс мне паршивый букетик. — Можно подумать, ты откажешь мне из-за отсутствия цветов. Лиса шутливо пихнула меня в плечо, сдавшись, и лукаво сверкнула зелёными глазами. Я пошёл за ней вглубь её студии и уселся на диван, окидывая взглядом привычную и уже полюбившуюся обстановку. Будь моя воля, я бы здесь жил. Но Лиса не была моей девушкой. И приходил к ней не только я. Квартира у неё правда была совсем маленькой, но девчонка умудрилась сделать здесь симпатичный недорогой ремонт, чтобы вдохновлять себя на новые свершения окружением из пинтереста. Здесь всегда приятно пахло и было чисто. Лиса взяла эту квартиру в ипотеку под какой-то неадекватный процент в прошлом году и теперь еле-еле сводила концы с концами, зато всегда имела пару банок пива в холодильнике, чтобы порадовать меня. Она была хорошей. Своей в доску. Любила и умела трахаться, никогда этого не стыдилась, ужасно боялась одиночества и была чертовски хорошенькой. А ещё умела быть рядом, когда нужно, и не навязываться. Лиса всегда была сама по себе, хотя втайне от своих знакомых мечтала продать себя подороже какому-нибудь толстосуму, чтобы никогда больше не работать. Пилить ногти ей до смерти надоело, как и общаться с местными хабалистыми клиентками. В любовь Лиса не верила, поэтому вкладывала все силы не в попытки построить отношения, а в образование и в собственное тело. Я знал, что однажды у неё получится. Пусть многие осудили бы её мечты за поверхностность, мне было плевать. Лишь бы она была довольна и счастлива. Потому что я был многим ей обязан. Она не должна была открывать передо мной свои двери, когда я в этом нуждался. Она не должна была пить со мной вино и разговаривать до утра о моих проблемах. Она не должна была разминать мне плечи или предлагать себя, когда видела меня опустошённым или растерянным. Но она всегда это делала. И я старался давать ей не меньше взамен. Поэтому мы были друг для друга чем-то вроде жилеток, спасательных кругов, кокаиновых дорожек, пинков под зад. Когда она звонила мне в четыре утра, я срывался и бежал к ней. Когда я просил обнимать меня всю ночь, она прижималась ко мне до самого рассвета, даже во время знойной летней жары. Мы могли стать друг для друга кем угодно, стоило одному из нас попросить. А ещё мы совершенно точно не были друг в друга влюблены. И это всё упрощало. — Расскажешь? — спокойно спросила Лиса, будто не заметила, в каком я был состоянии. Говорят, когда дети падают, лучше не причитать и не охать, потому что чаще всего они плачут не из-за боли, а из-за реакции их родителей, и пытаются ловко воспользоваться ситуацией и получить порцию нежности и жалости. Стоит маме или папе улыбнуться или даже засмеяться, малыш ответит тем же, мгновенно забыв о досадном падении. Лиса проворачивала это со мной с завидным постоянством. Лёгкая улыбка, непринуждённый тон, и проблемы не такие уж и проблемы. Вот только я больше не был ребёнком. Её тон мог успокоить во мне что-то поверхностное, но внутри было по-прежнему липко. — Ничего нового, я просто устал, — в тон ей ответил я, практически не добавляя в свой голос эмоций. — Не могу видеть лицо этого ублюдка каждый день, не могу рассказать матери, что он из себя представляет, не могу забрать оттуда Эви, потому что не в состоянии обеспечить ей лучшую жизнь. А я ненавижу быть неспособным что-то исправить. Чувствую себя инвалидом, который и рад был бы встать и побежать, да прикован к коляске. — Он опять её ударил? Лиса знала, что Брайан неоднократно поднимал на мать руку. — Да. Она вся в синяках, но делает вид, что всё в порядке. Девушка села рядом со мной и собрала волосы в пучок на макушке. — Почему она не заявит на него? — Она всегда искренне этого не понимала, как и я. Иногда мне хотелось залезть в черепную коробку матери, чтобы проверить наличие там мозга. Её поведение никогда не поддавалось законам логики, а её слабость и страх что-то изменить откровенно меня поражали. Возможно, я мыслил наивно, потому что был молод, и в моей жизни и так всё менялось со скоростью света: тело, окружение, хобби. А ей хотелось стабильности, но в силу своего юношеского максимализма я просто не мог это принять. Лучше взлетать и падать, чем перманентно быть на дне. — Я ей уже об этом говорил. Недавно даже угрожал, что пойду в полицию сам. — Я вспомнил нашу недавнюю ссору и зажмурился. Матери тогда в очередной раз попало от Брайана, потому что ему не нравилось, когда она была в слезах. Истерики его раздражали. — Она расплакалась, умоляла этого не делать. Сказала, что любит его и что Эви нужен отец. Как по мне, если бы он однажды «ушёл за хлебом», никто бы ничего не потерял. — А если попробовать поговорить с ним? — Пытался. Брайан сказал, чтобы я не лез не в своё дело, иначе мне же будет хуже. Он уже сидел. Если я заложу его, он буквально вернётся в привычную среду, а вот если он заложит меня, это меня разрушит. Он прекрасно это знает и умело этим пользуется. Лиса была в курсе всего моего прошлого, поэтому лишь поджала губы и отвернулась. Говорить тут больше было не о чем, и мы замолчали. Тишина на нас не давила: она успокаивала, медленно уволакивая нас обоих в своё спокойствие. Говорят, нужно мыслить широко, а мечтать стоит лишь о высоком, почти несбыточном. Всё, чего желал я, — безопасность моей семьи и шанс на нормальное будущее. В масштабе вселенной — сущая мелочь. В масштабе моей жизни — действительно что-то несбыточное. Получается, я действовал правильно? Мыслил достаточно широко? Лиса положила руку мне на колено. «Совсем хреново?» — одним своим взглядом спросила она. Я кивнул в ответ: «Ты даже представить не можешь, насколько». Уголки чувственных губ девушки дёрнулись вверх, но улыбка не коснулась её глаз. Я видел в них сочувствие, понимание, желание разделить со мной всё плохое. Не радость. Лиса по-прежнему молчала, лишь метнула взгляд на мою ширинку, а потом посмотрела на меня вопросительным взглядом. Я ответил ей языком тела: удобнее устроился на диване, откинув голову на спинку, и прикрыл глаза. Пусть всё выглядит так, словно она сама этого хотела, словно её желание мне отсосать не было подачкой из жалости. Она опустилась на колени между моих раздвинутых ног, и я сжал губы в предвкушении. Её прохладная ладонь задрала вверх мою толстовку, и по спине побежали мурашки из-за контраста температур. Лиса всегда мёрзла, а я всегда горел изнутри. Она наклонилась ниже, спускаясь короткими поцелуями по коже моего живота. Моя рука коснулась её уха, затем скользнула к затылку, поощряя девчонку продолжать. Её зубы прикусили кожу около моего пупка, и я улыбнулся. Я знал, что Кристофер тоже трахал Лису однажды, но она всегда говорила, что мой член нравился ей больше. Не знаю, насколько можно было ей верить, ведь в постели она часто лукавила, потому что больше любила отдавать, нежели брать, но мысль эта была приятной. Почти победной. Я не ревновал её к Кристоферу, потому что Лиса никогда мне не принадлежала, но мне по всем законам синдрома младшего брата хотелось перещеголять своего кузена, пусть это маленькое соревнование и отдавало сущей глупостью. У человека есть потребность, которая проявляется почти на физическом уровне, — быть лучше других. Людям не хочется сравнивать себя с собой из прошлого, им хочется, чтобы их лужайка была зеленее соседской, чтобы у собственной жены была фигура лучше, чем у жены приятеля, чтобы даже в самой недорогой машине была деталь, которая отличала бы её от близняшек — литые диски или красивая решётка на радиаторе. Люди смотрят тупые шоу, чтобы чувствовать себя умнее их участников, они сплетничают, чтобы узнать, что в их семье дела обстоят не хуже. Они спрашивают, как дела, чтобы узнать, что всё плохо. Я не был исключением. Я не был особенным. И я не завидовал Кристоферу, я просто хотел обыграть его хоть в чём-то. Будто это было возможно. Он всегда имел лучших, а я довольствовался девчонками попроще, потому что не мог купить нечто подороже. И речь вовсе не о проституции, просто дорогие часы и шмотки, на которые клевали высокоранговые мордашки, тоже стоили денег, а по моей толстовке из Уолмарта можно было легко оценить доходы моей семьи. Иногда хорошие девочки из приличных семей велись на мою наглость или вполне привлекательную внешность, но чаще старались меня избегать, и я из-за этого даже не злился. Я чётко осознавал своё место в иерархии, хотя это не значило, что я не мечтал продвинуться чуть выше. Когда Лиса высвободила мой член из трусов и взяла в рот, все мысли мгновенно покинули моё сознание. Её язык скользнул вокруг головки, и я втянул воздух сквозь зубы, не отрывая глаз от её лица. Девчонка втянула щёки, создавая вакуум, и я практически задохнулся из-за накатившей волны жара, цепляясь пальцами за плед, накинутый на диван. Время остановилось, и я закрыл глаза, растворяясь в ощущениях и влажных звуках. Лиса не останавливалась, словно ей совершенно не нужно было дышать, умело помогая себе рукой. Каждое движение её рта заставляло мои бёдра двигаться ему навстречу. В какой-то момент я уже не осознавал, что прижимал её голову к своему паху слишком сильно, как и то, что мои пальцы достаточно грубо впивались в её собранные волосы. Моя подруга не жаловалась. Она знала, как мне нравилось. А потом на меня навалилась звенящая тишина, которая вскоре была разрушена моим собственным стоном. Голова гудела, пульс бился в висках. Ни одной поганой мысли в обессилевшем мозге. То, что было нужно. Ве-ли-ко-леп-но. Крышесносно. Идеально. Она снова позволила кончить ей в рот, потому что не считала это чем-то унизительным. Лиса всегда весело щебетала: «Почистить зубы — дело трёх минут, зато мой партнёр всегда будет в восторге от воплощения своих пубертатных фантазий. А потом и мне что-то перепадёт за просто так». Пока я пытался отдышаться, девушка убежала в ванную комнату. Во всяком случае, она улыбалась, значит, я не доставил ей слишком много проблем. Я знал, что она не попросит ничего взамен за свой акт самопожертвования, и был этому рад. Мне больше не хотелось интимной близости. Пока Лиса умывалась, я засунул своё хозяйство обратно в джинсы и начал бездумно шариться в телефоне от скуки, проверяя новостные паблики и мессенджеры. Когда очередь дошла до инстаграма, я был до одури рад, что моя подруга была в ванной комнате и не видела моё ошалевшее лицо, потому что не был готов отвечать на её вопросы. Ни Кристофер, ни Софи, на которую я был подписан со дня свадьбы Кристины и Мартина, не подозревали о моём интересе к их подруге. Вероятно, о том, что я её трахнул, им тоже было неизвестно. Бриттани либо шифровалась, либо вообще не рассказывала об этой ситуации, иначе Крис наверняка бы мне написал. А теперь к ситуации, выбившей из-под моих ног почву. Кэрролл выставила фото с недавней домашней вечеринки, на которой чётко было видно руку того слабого на желудок парня, обвивавшую тонкую талию Бриттани Браун. Она прижималась к нему спиной и сжимала ладонью его запястье. Они выглядели как пара, и мне дико захотелось запустить телефон в стену. Всё же решила попытать счастья с этим придурком? Я оскалился. Какого хера меня вообще это так волновало? Неужели меня настолько задело то, что она решила свалить тем утром и заблокировать меня? Может, это была чистой воды мужская солидарность и мне просто было жаль бедолагу, девушка которого творила за его спиной подобные выкрутасы? Я не понимал сам себя, оттого злился ещё больше. Заблокировав телефон и бросив его в рюкзак, я по-хозяйски пошёл на кухню и открыл холодильник, чтобы взять себе пива. Взгляд упал на початую бутылку рома, и я понял, что слабоалкогольными напитками мне сегодня не обойтись. Разбавив сорокаградусное колой в соотношении пятьдесят на пятьдесят, чтобы меня быстрее унесло, я снова сел на диван и выдохнул. Просто выбросить её из головы. Просто выбросить её из головы. — Слушай, — внезапно донеслось из ванной, — я устраиваю вечеринку в субботу. Ты сможешь достать для ребят что-то поинтереснее пива? Я прекрасно понимал, о чём она говорит. Пальцы сжались вокруг стакана до побелевших костяшек. — Не смогу. Я с этим завязал. Лиса промолчала. Она услышала, что я был в ярости.

***

Наше время. Я еле сдерживался, чтобы не захохотать в голос. Каждая клеточка моего тела вопила от удовольствия, и я в полной мере осознал смысл выражения про крылья, выросшие за спиной. Кажется, именно они помогли мне добраться до дома, в котором жили Кристофер и Софи. Не в обиду водителю автобуса и таксисту. Я даже не запомнил их лиц. Мой кузен и понятия не имел, что со мной сотворило одно дежурное сообщение, отправленное с час назад. «В итоге будут все: Шон с Ивой, Бриттани, ну и мы с Кэрролл». Бриттани Браун. Моя сладкая, сладкая Бриттани Браун. Чтобы хоть немного выпустить из себя бесов, я решил подняться по лестнице пешком, а не воспользоваться лифтом, и даже не заметил, как миновал уже десять пролётов. Я не задыхался и не чувствовал боли в мышцах ног с непривычки. Мне так хотелось орать от восторга, что я был на грани звонить во все квартиры подряд, чтобы сообщить всем соседям, насколько близок я был к своей цели. После двух месяцев паршивых терзаний из-за этой суки, я наконец-то мог расправить плечи и нанести ответный удар. Мне пришлось потоптаться у порога, потому что ребята слишком долго не открывали дверь, но ожидание было оплачено с лихвой одним только выражением лица Бриттани. Шоу начинается.