3. То, что осталось от них

After Dark X Sweater — WeatherFarizki

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄

      Наша машина едет в середине. Сзади и спереди как минимум еще две машины — защищают нас. Все автомобили пуленепробиваемые и набиты оружием, какое только можно себе представить.       Папа сидит рядом и сжимает мою руку с каждой минутой сильнее, а я подозреваю причину, ведь с каждой милей мы приближаемся к церкви, где и состоится свадебная церемония. Но я также замечаю его восторженные взгляды, сопровождающиеся улыбкой, — папе нравится свадебное платье и в целом мой образ.       «— Я и мечтать не мог о такой красивой дочери, так еще и в прекрасном белом платье», — сказал папа, когда я с мамой под руку спустилась на первый этаж.       — Пап, — тихо зову его, чтобы отвлечь от тревожных мыслей, хотя и у самой в голове проскакивают не самые лучшие варианты событий.       Он поворачивает голову, и я четко вижу в темных радужках беспокойство вкупе со злостью. Знаю, что не на меня, поэтому даже не пытаюсь размышлять над этим, а просто произношу:       — Не волнуйся, уверена, дядя Лука не допустит, чтобы что-то пошло не так, а я… буду в порядке, как и всегда, — как и всегда… Интересно, кого я хочу обмануть больше? Себя или родных?       — Просто не представляю, как могу отдать свою малышку замуж, — мягко проговаривает папа и тянется к моему лицу рукой, после легонько щипает за щеку, и я тихо издаю смешок.       — Это ведь должно было когда-то случится, — непринужденно говорю и в момент не узнаю собственный голос, будто тот приобретает давно забытые нотки.       Папа вымученно вздыхает и снова отворачивается от меня. Спустя несколько минут говорит:       — Да, но… — пауза. Он трет двумя пальцами переносицу и смотрит вперед себя, а я сжимаю его руку. — Не при таких обстоятельствах, — буквально чувствую, как в воздухе начинает витать чувство вины.       — Ты не виноват, пап, слышишь? Я не виню тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя так же, как и до похищения, — наклоняюсь ближе к папе и обнимаю одной рукой, щекой прижимаясь к сильному плечу, и мысленно надеюсь, что еще долго смогу делать так — прижиматься к родному плечу, которое является моей опорой и поддержкой; впрочем, как и всей нашей семьи. Кто мы такие без папы?       — И я люблю тебя, Сара, — только отвечает папа, затем поворачивается и целует меня в макушку.       Закрываю глаза, наслаждаясь моментом, и в эту же секунду машина останавливается так же, как и мое сердце.       Не знаю, что лучше: провалиться прямо сейчас сквозь землю, пока меня никто не видит, или пожелать этого после встречи со всеми гостями, в особенности с теми, кто посмотрит на меня, как на мусор?       Папа первым выходит из машины, после открывает дверь с моей стороны и, когда я выхожу, выпрямляется. Не вижу никого и ничего, потому что нас со всех сторон окружают телохранители, которые гораздо выше меня, а некоторые даже выше папы; возможно, это лучше — идти сквозь коридор защищающих тебя людей, поэтому смело беру папу за локоть, приподнимаю подол платья другой рукой и грациозно — по крайней мере, пытаюсь изо всех сил — шагаю, цокая каблуками по идеально ровному асфальту.       Сердце стучит так сильно, что, кажется, сейчас попросту выпадет или разорвет грудь. Оно отдается в ушах, из-за чего не слышу половину слов, которые доносятся откуда-то сбоку, наверное, за телохранителями стоят гости, пытающиеся рассмотреть меня, но я даже не поднимаю глаз и головы, чтобы не привлечь внимание и чтобы никто не увидел, как быстро я моргаю, пытаясь совладать с эмоциями, а еще — не размазать макияж.       — Смотри выше, Сара, — внезапно произносит папа, когда мы подходим ко входу в церковь. — Ты должна показать им настоящее лицо Кансио. Ты должна показать, что они — грязь под ногами, но никак не ты, понимаешь? — иронично, я говорила себе то же самое при выходе из дома, но так и не смогла воплотить в жизнь задуманное.       Папа поворачивается ко мне, дотрагивается пальцами руки до моего подбородка и поднимает его так высоко, что теперь я смотрю в темные радужки, хотя папа гораздо выше меня.       — Они увидят настоящую Сару Кансио, папа, — набираюсь смелости и говорю так, как будто не желаю пробежать несколько метров обратно, снимая на ходу свадебные туфли, чтобы снова сесть в машину.       Сама не понимаю, что значат эти слова, но в голове вырисовывается совершенно другая картина. Мозг преподносит элементы с жигающим все в округе огнем и мной, стоящей посреди этого. Что он хочет мне сказать?       — Моя девочка, — улыбается папа, и мы снова шагаем рука об руку, нога об ногу, и входим в церковь.       Стук. Поднимаю голову. Стук. Поднимаю глаза от пола. Стук. Сглатываю ком в горле и надеюсь, что меня не вырвет либо прямо сейчас, либо у алтаря. Стук. Первый шаг сделан навстречу к будущему мужу. Стук. Громкие овации и лепестки роз летят в нашу с папой сторону. Стук. Раздается церковное пение. Стук. Папа останавливает нас возле священника и Максимуса. Стук. Смотрю в его глаза и нахожу там восторг. Стук. Папа протягивает мою руку моему будущему мужу, и тот мягко берет ее. Папа что-то говорит, но я не слышу или не желаю слышать. Стук. И я встаю напротив Максимуса.       — Выглядишь… великолепно, Сара, — еле слышно говорит он и выпускает мою руку из своей, отходя на шаг назад.       Киваю, не смея произносить что-либо, чтобы не мешать священнику, и сжимаю букет невесты двумя руками. Стараюсь не отводить взгляда от Максимуса и не смотреть на гостей. Однако всеми фибрами души ощущаю, как их взгляды пронзают мое тело, а в голове будто слышатся неприятные слова: «Как она смеет выходить замуж в церкви после всего, что с ней сделали?», «Посмотрите, она же сейчас расплачется!», «Боже, храни бедную девочку!».       Хочу закричать, повернув голову, чтобы заткнулись, но краем глаза вижу, как мама, сидящая в первом ряду, прислоняет бумажные салфетки к лицу, вытирая слезы, и выдыхаю, собирая себя в кучку.       Священник говорит так долго — либо мне кажется — что на улице уже стало темнеть, судя по лучам солнца, которые изменили направление, попадая теперь прямо на нас с Максимусом. Размышляю о том, что это, возможно, хороший знак; может, сам Бог освещает нас, таким образом говоря, что будет оберегать нас от дальнейших напастей?       — Согласны ли вы, Максимус Тревисан, взять в жены Сару Кансио? — слышу я и невольно вздрагиваю.       Согласие…       — Да, согласен, — практически не думая, говорит он, а я поджимаю губы, потому что где-то внутри теплилась надежда на отказ.       Зачем? Зачем я тебе, Максимус? Зачем тебе грязная и испорченная кукла? Я ведь совсем не та Сара, которую ты видел ранее… Я ведь совершенно мертвая и пустая.       — Согласны ли вы, Сара Кансио, взять в мужья Максимуса Тревисана? — обращается ко мне священник, и я окончательно замираю.       Проходит секунда. Проходит минута. Еще несколько минут. Я стою и тупо смотрю в темные глаза будущего мужа и не понимаю, а правда ли я согласна? Знаю, что иного выхода — нет. Мы просто должны это сделать. Ради семьи. Ради чести. Ради показухи — нас не сломать, нас не опошлить, нас нельзя унизить.       Вижу, как губы Максимуса произносят мое имя, и я, немного поворачивая голову, натыкаюсь на взгляд родителей: мама кивает, подзывая меня к действию, а папа сидит с ровной спиной и просто наблюдает. Знаю, что он не осудит меня за принятое мной решение, но… осужу я — сама себя.       Согласие…       — Да, согласна, — наконец, даю ответ, и овации разрывают барабанные перепонки.       Священник пытается утихомирить гостей, махая руками в разные стороны, и спустя минуту снова становится тихо.       Максимус, кажется, тяжело выдыхает, судя по тому, как его грудь и торс сдуваются под белой рубашкой, облегающей мышцы, а после из-за его спины появляются кольца на бархатной красной подушке.       Ком снова встает в горле, чуть ли не перекрывая поступающий воздух в легкие. Вспоминаю, как сегодня в душе увидела кровь, и голова начинает кружиться.       — Сара? — Максимус легко дотрагивается до моей руки, а я чуть ли не одергиваю ее. — Ты хорошо себя чувствуешь? — странный вопрос для той, кто буквально находится в предобморочном состоянии.       — Просто давай сделаем это, — шепотом говорю я и смотрю на кольцо в его руке.       Максимус кивает, и я протягиваю левую руку. Золотое кольцо аккуратно и медленно скользит по безымянному пальцу, затем останавливается, когда находит преграду в виде костяшек.       Наступает моя очередь.       Руки трясутся так сильно, что мне стыдно показать их. Вспоминаю практику с дыханием от миссис Стюарт и начинаю медленно дышать, надеясь, что никто из гостей не увидит этого, хотя кому надо, точно заметит всю мою нервозность.       Поджимаю губы и беру такое же золотое кольцо, как у себя, но гораздо тоньше. Максимус протягивает левую руку, и я едва касаюсь ладонью, чтобы поддержать его руку, и наконец одеваю кольцо на безымянный палец.       Священник снова успокаивает гостей и произносит те самые заветные слова, которые, наверное, мечтает услышать каждая девушка:       — Объявляю Вас мужем и женой!       Дыши, Сара. Просто ды-ши. Это не самое страшное, что происходило в твоей жизни, ведь самое страшное позади — более никто не посмеет сделать тебе больно. Знаю, что и Максимус ни в коем случае не навредит мне, но понимаю, что я для него, как некая тяжелая ноша. Я даже не в курсе, а сделал ли этот выбор он сам — выбрал ли самостоятельно меня, как невесту и будущую жену; может, Максимусу просто жаль, может, он просто чувствует вину за случившееся. Хотя… почему я обесцениваю вину? Это ведь совсем не просто.       — Поцелуйте свою молодую жену! — радостно произносит священник.       Во рту пересыхает. Думаю о том, чтобы кто-то принес воды, однако тут же прихожу в себя, осознавая, что стою перед сотнями гостей и членами семьи. Они все сейчас смотрят на меня, нас и ожидают очередного краха — краха Сары Кансио.       Нет.       Никакого краха. Никакого поражения.       Мельком смотрю на папу. Он легонько кивает головой и даже улыбается, и я распознаю в этом некоторый знак — одобрение. Перевожу взгляд на Максимуса и теперь смотрю прямо в темные радужки. Он уже сократил между нами расстояние, и наши лица находятся на неприлично близком расстоянии.       Сжимаю букет невесты еще сильнее, буквально впиваясь пальцами и ногтями в стебли цветов, но продолжаю наблюдать за эмоциями Максимуса. Кажется, именно сейчас мимика его лица изменилась — сменилась на более чуткую и нежную что ли, однако не собираюсь надеяться, что это все из-за меня, скорее, он просто пытается показать, что может быть и таким и что мне не стоит бояться его.       — Могу я?.. — шепчет Максимус, когда склоняет голову и его рука близится к моей шее, вероятно, чтобы притянуть меня к себе и своим губам.       Киваю, позволяя горячей ладони коснуться места за ухом, затем немного затылка и наконец бешено пульсирующей венки на шее, которая уходит глубоко в тело, очерчивая ключицы. Максимус осторожно притягивает меня к себе, и я поддаюсь, да и сама тянусь губами к его. В один момент будто все вокруг затихает и застывает — остаемся только мы вдвоем.       Только мы знаем, что произошло на самом деле. Только мы храним в сердце тайну, которая, уверена, разрывает не только мою душу, но и душу Максимуса. Только мы, вероятно, можем залечить раны друг друга, но… кто сделает первый шаг? Да и сделает ли вообще?       Губы Максимуса аккуратно касаются моих: так трепетно и осторожно, как будто я могу испариться, если сделать что-то не так: слишком резко или слишком быстро. Признаюсь, что не представляла, каковы его губы на… ощупь, на вкус. Однако сейчас понимаю, что мне не противно, не неприятно, не страшно, а даже в каком-то плане комфортно, поэтому едва шевелю ртом, и наши губы, наконец-то, сливаются в один поцелуй, а мир вокруг оживает: овации, радостные крики, слезы счастья.       Мужские пальцы легонько поглаживают мою шею и место за ухом, проводят вверх и вниз, и я, на удивление, не отшатываюсь, а позволяю этому случиться. Возможно, при других обстоятельствах я бы замурлыкала, как послушная кошка, но в голову снова лезут тревожные мысли, и я, отпуская одной рукой букет невесты, касаюсь ладонью груди Максимуса, как бы говоря «хватит», и он понимает почти что сразу, поэтому отстраняется от меня.       Открываю глаза и вновь натыкаюсь на взгляд темных радужек. Мне либо кажется, либо Максимус и правда немного ухмыляется — одним уголком губ, и почему-то мне тоже хочется это сделать, но я лишь смущенно опускаю глаза в пол, потом чувствую, как горячая ладонь берет мою, крепко сжимая.       Максимус первым спускается на одну ступеньку ниже, затем ждет, пока я возьму одной рукой подол свадебного платья, при этом продолжает держать меня, и спустя минуту мы медленно спускаемся с алтаря.       Поздравляю, Сара Кансио, теперь ты Сара Тревисан.

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄

      Весь вечер замечаю на себе любопытные взгляды, слышу нелестные комментарии в свой адрес, веду ухом, когда произносят мое имя, застываю, когда кто-то слишком долгое время наблюдает за мной, как маньяк. Знаю и уверена, что им не терпится подойти и расспросить о моем состоянии и самочувствии, ведь не каждый день встретишь похищенного Братвой человека. Однако я в курсе и того, что ни папа, ни дядя Лука, ни Максимус и ни кто-либо еще и близко не подпустят малознакомых людей, да и знакомых тоже, если я откажусь от личной беседы с ними, а я говорю против почти в отношении каждого, потому что все, чего желаю — сбежать подальше от этого цирка.       «Вы только посмотрите на нее! Какая же из нее достойная жена?»;       «И что, она теперь всю жизнь будет сидеть в каморке и никуда не выходить просто потому что ей не повезло, и Братва поиздевалась над ней?»;       «Гримеры наверняка замазали все синяки и наложенные в больнице швы, иначе почему она выглядит лучше, чем я?».       — Не слушай это, Сара, — внезапно раздается мужской голос за спиной, но я не вздрагиваю, а спокойно поворачиваю голову и вижу Максимуса, держащего в руке бокал с шампанским; кажется, крепче он сегодня ничего так и не выпивал. — Ни к чему тебе эти сплетни, — продолжает Максимус.       — Но отчасти они правы, — недовольно и даже раздраженно хмыкаю я, складывая руки на груди.       Максимус мотает головой в разные стороны и снова пытается доказать, что это не так, что грязные слухи — вовсе не про меня, вовсе не я. Мысленно закатываю глаза и кривлю рот. Ну как же это может быть не про меня, если таковой я и ощущаю себя: грязной и недостойной?       Я все размышляю, а когда же мне надоест это, когда устану от постоянного самобичевания и попыток найти оправдание своим действиям, больше похожим на замедленные, скорее, как у недоработанного робота, но уже точно не человека. И сегодня, сейчас поняла, что вот он, момент, когда все может пойти так, как только я пожелаю. Момент, который будет принадлежать только мне и никому другому.       Папины важные документы и правда содержат много интересной информации, а что еще лучше — они содержат местонахождение Братвы, а именно тех, кто похитил меня и причинил боль. Бессонная ночь, вроде бы, не дала ничего, и в то же время дала все.       — Мне нужно в туалет, — безразлично произношу, оповещая Максимуса, и он спрашивает не нужно ли позвать кого-то со мной, на что я отрицательно отвечаю и тут же следую по узкой дорожке в дом, набитый телохранителями.       Скрываюсь в доме от лишних глаз и срываюсь на бег, не обращая внимания на то, что свадебное платье может порваться из-за слишком широких шагов. Буквально влетаю на лестницу, ведущую на второй этаж, и скидываю неудобные туфли на высоком каблуке, вообще понятия не имея, как проходила на них весь вечер.       Знаю, что не должна заходить в нашу спальню с Максимусом в одиночестве — мы должны это сделать вдвоем после всего празднества. Однако не готова выслушивать крики про то, чтобы Максимус разделил со мной ложе и кровать — можете оставить эти фразочки при себе и пойти к черту!       Не обращаю внимание на интерьер спальни, а мигом направляюсь к дорожной сумке, на дне которой, надеюсь, все еще надежно спрятано оружие: два пистолета и два ножа. Мысленно практически молюсь, чтобы никто не смел рыскать по сумкам, пока присаживаюсь на корточки и расстегиваю молнию. Сую руку внутрь и переворачиваю все свои вещи, чтобы найти то, что так необходимо. И… через минуту пальцы натыкаются на что-то тяжелое и острое, завернутое в чехлы и мои любимые — когда-то — футболки.       Прерывисто дышу. Закрываю глаза и прислушиваюсь к звукам в доме — вроде никого, никто не следует по пятам, чтобы проверить мое состояние. Теперь все, что остается, — обхитрить телохранителей и выйти за пределы дома. Уверена, что папа и дядя Лука приказали не выпускать меня из виду, а если я внезапно решу сбежать, совсем как сейчас, то сразу же сообщить им или кому-либо еще из семьи. Признаюсь, что не до конца продумала план, но и времени на это отводилось не много. А еще… никогда бы не подумала, что вообще решусь на такое.       Тревисан — не Кансио. Сегодня родилась совершенно другая личность Сары, и, как я уже говорила, третья по счету.

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄

      — Стой! — кричит телохранитель, когда я сажусь в машину и резко даю по газам. — Стрелять буду! — орет он, а внутри меня разгорается желание впасть в истеричный смех, потому что никто не посмеет стрелять в дочь Ромеро Кансио и племянницу Луки Витиелло, иначе — крышка, пуля в лоб без каких-либо разбирательств.       — Рация, рация! Срочно сообщи остальным! — последнее, что слышу из криков телохранителей и скрываюсь за поворотом, совершенно не представляя, откуда умею так искусно управлять машиной.       Удача благоволит мне или только кажется? Неужели моя задумка и правда воплотится в реальность, и меня не схватят раньше времени, не упекут — теперь-то будет пора — в психушку?       Если все пройдет, как нужно, обязательно поделюсь этой невероятной историей с миссис Стюарт. О, я уже хочу сесть в ее кабинет и с горящими глазами рассказать историю своего освобождения от внутренних демонов, не дающих спокойно жить, спать, есть, общаться с людьми и, как не странно, заводить романтические отношения.       Смотрю в боковые зеркала и зеркало заднего вида, но никого так и не замечаю, поэтому снова давлю ногой на педаль газа и лечу по пустынным улочкам Нью-Йорка, точнее, пока что в его пригороде. Сильнее сжимаю руль двумя руками и размышляю, насколько скоро вся моя семья поймет, куда я уехала. Уверена, что сначала они подумают, что я просто сбежала, чтобы побыть в одиночестве, однако потом… Кажется, папа сегодня заглядывал в сейф, но заметил ли он несколько пропаж?       Улочки сменяются одна за другой. Машин, как и людей, становится с каждой милей больше и больше, а значит город совсем близко, впрочем, как и адрес моих похитителей — они, видимо, всегда держатся друг друга, поэтому мне даже не составит труда найти их всех в одном месте.       Понимаю, что действую на эмоциях, в основном на злости и ненависти, но если не сделаю этого сейчас, если не попытаюсь исправить хоть что-то, причинить боль самой — конечно, не таким образом, как мне — буду жалеть об этом всю жизнь, если вообще проживу еще год или два — с моим-то состоянием и тяжелой депрессией вряд ли больше.       Останавливаю машину и смотрю на часы, горящие красными цифрами на приборной панели, но даже не пытаюсь прикинуть, сколько прошло времени с тех пор, как я уехала с торжества, сбежала с собственной, черт побери, свадьбы! Хочу пожалеть нервы родителей и остальных членов семьи, однако не смею долго задерживаться на этих мыслях и выхожу из машины. Поправляю белое платье, надеваю кожаный ремень с кобурой на бедра и фиксирую таким образом, чтобы даже в случае бега не спала. Ножи можно засунуть между телом и ремнем, но я беру их в руки и едва кручу, чтобы более менее осознать холодное оружие в руках, хотя вообще не умею этого делать.       Мерцающий свет в одном из окон нужного мне двухэтажного дома на мгновение отвлекает, и я поднимаю голову. Возможно, показалось, но будто бы секунду назад кто-то высовывался из-за шторки, смотря на улицу, и если так, то я не осталась незамеченной.       Начинаю нервничать. Руки трясутся и теряют былую хватку. Голова кружится, а на глаза подступают слезы. Дыхание снова рваное и учащенное. Паника охватывает тело, а разум начинает просыпаться и кричать в недоумении, что я здесь делаю, зачем стою возле дома тех, кто похитил, насиловал и причинял боль.       Мысленно кричу на этот голос, что мне просто необходимо сделать это, по крайней мере, попытаться. Понимаю, что, вероятно, папа и дядя Лука планировали их убийство и не один день, а вот уже несколько долгих месяцев. Однако это другое. Это личное. Личное для меня.       — Кого-то ждешь, красавица? — вдруг слышу я, отчего вздрагиваю, но медленно перевожу взгляд на мужчину, стоящего возле того самого дома, у входа: он курит и каждый раз, когда выдыхает дым изо рта, складывает губы в букву «о».       Не отвечаю, лишь прячу руки за спину и направлюсь к нему навстречу, при этом мило и даже кокетливо улыбаясь. Не помню лица мужчины, но точно знаю, что он русский и входит в мафию — Братву. Подхожу ближе, намного ближе, чем планировала, аккуратно беру оба ножа в одну руку и говорю:       — Закурить найдется? — ехидно лыбюсь и чуть ли не заливаюсь смехом, но сдерживаюсь, чтобы не спугнуть русского.       Он жадно и нагло оглядывает меня, практически пожирает взглядом, после достает из заднего кармана джинсов пачку сигарет и протягивает мне. Без зазрения совести выбираю сигарету и пихаю в рот. Никогда еще не приходилось держать между губ сигарету, а тем более — курить, но мне нужно проиграть данную этой ночью роль, поэтому чуть подаю тело вперед, и зажигалка в руках русского касается кончика моей сигареты, затем — его.       — Ты что, сбежала со свадьбы? — хмыкает он, снова рассматривая мой наряд снизу вверх.       И его совершенно не напрягает кожаный ремень и два пистолета?       — Если и так? — не делаю затяжки, лишь беру двумя пальцами сигарету и вытаскиваю изо рта — нужно просто сделать вид, что я с ним — пока что — заодно.       — Жених настолько плох? — русский выпускает дым из легких и едва кашляет, а мне кажется, будто его ужасное прокуренное дыхание отравляет меня. — Чего ты тут забыла? — продолжает он, не дожидаясь от меня ответа.

GLORYO — gryzek

      Подношу руку с сигаретой к губам, затем делаю вид, что вдыхаю. Поднимаю глаза вверх и наблюдаю за тем, как из окна продолжает мерцать свет, в то время как в других — темнота. Размышляю о том, что буду делать, если всех моих мучителей нет дома…       — Это твой дом? — любопытствую и выкидываю окурок на асфальт, после завожу руку за спину и беру нож — теперь в двух ладонях снова лежит холодное оружие.       — Мой и еще нескольких людей, а что? — русский прищуривается и хочет заглянуть мне за плечо; ему явно стало интересно, почему я до этого не показывала левую руку, а теперь спрятала правую. — Что у тебя там? — он тоже выкидывает сигарету, и я ощущаю, как между нами воздух становится раскаленным — еще чуть-чуть, и русский точно догадается, кто я такая, или, по крайней мере, достанет оружие и пристрелит меня быстрее, чем я смогу среагировать. — Не играй в опасные игры, детка. Чего ты хочешь? — голубые радужки впечатываются в меня, пытаясь понять, почему я вообще приехала сюда.       — Подойди и узнаешь, — кокетливо, но в то же время хитро произношу и сжимаю ножи ладонями сильнее, готовясь к обороне, или, скорее, нападению.       Русский недовольно хмыкает и кидает что-то наподобие «к черту тебя», после поворачивается спиной и опускает руку на ручку двери, а я делаю резкий шаг вперед, развожу руки в стороны и, произнося «пошел ты к черту», делая акцент на местоимении, вонзаю оба ножа ему в бока, чуть ниже ребер, отчего он стонет, говорит, что я сука и пусть горю в Аду.       — Это вы будете гореть в Аду! — со всей злостью произношу я и все еще держу ножи в теле русского, а он медленно, но верно теряет равновесие вместе с потоками крови, заливающих мои руки.       Первый мучитель мертв.       Моя третья личность довольна. Однако первая и вторая пытаются выбраться наружу, и, когда понимаю, что русский больше не встанет и не откроет глаза, отшатываюсь от мертвого тела, чуть ли не падаю на задницу, потому что цепляю кроссовками подол платья, однако держусь, хватаюсь рукой за перекладину небольшой лестницы, разворачиваюсь всем корпусом к дороге и опустошаю желудок на зеленую траву. Весь день и вечер, кажется, ждала этого момента — освобождения от комка в горле, но еще — освобождения от демонов.       Возможно, мне присвоят состояние аффекта, и, в принципе, это правильное заключение, потому что совершенно не понимаю, что делаю, а просто возвращаюсь к телу, нагибаюсь, достаю ножи, выдергивая их, а кровь снова хлыщет и хлыщет, заливая пол крыльца и мои кроссовки.       Прикладываю ухо к двери, слушаю несколько долгих минут звуки внутри дома, но, кроме телевизора и редких шагов, ничего не слышу, поэтому решаюсь аккуратно дернуть за ручку. Если этот — снова смотрю вниз, себе под ноги — вышел закурить, то, вероятнее всего, оставил дверь открытой. Через секунду моя теория подтверждается, и перед глазами появляется длинный темный коридор. Из какой-то комнаты виднеется тусклый свет от ночника, но думаю, что остальные либо спят, либо очень тихо сидят в комнатах.       — Эй, а где Норман? — вдруг слышу я и застываю на пороге, когда уже сделала первый шаг.       — Ты же знаешь, он курит как вне себя, — отвечает другой, а потом что-то скрипит: звук похож на тот, когда человек встает либо с кресла, либо с дивана, продавливая его, задевая пружины внутри мебели.       Хочу ругнуться, но сдерживаюсь и просто прислушиваюсь к дальнейшим действиям русских. На мою удачу — неужели сегодня она и правда со мной? — никто не выходит в коридор, иначе мой визит стал бы не таким неожиданным и приятным.       Прикидываю, что двое из Братвы сидят в одной комнате, а значит против них сработают только пистолеты — как раз две штуки в кобуре в две руки.       Сара, а ты точно знаешь, как стрелять, как снимать с предохранителя и как перезаряжать, в случае чего?       Слишком много вопросов и слова «как».       Откидываю тревожные мысли и все же окончательно прохожу внутрь дома, закрывая за собой дверь. Надеюсь на то, что раньше времени никто из прохожих не заметит и не найдет мертвое тело на крыльце и что сами русские не решат проверить своего друга, который «курит как вне себя».       Крадусь на цыпочках, хотя лучше бы снять кроссовки, имеющие довольно жесткую подошву, но уже поздно метаться, потому что это может стоить мне времени и… вообще-то жизни.       Подхожу к одной комнате и заглядываю только глазами внутрь, но там никого не оказывается, и я даже тяжело и по скучному вздыхаю, но собираюсь идти дальше, поэтому прищуриваюсь, чтобы лучше видеть в темноте, и шагаю вперед.       Снова комната, уже больше, но опять пустая. Думаю, а что если остальные все сидят в одной большой гостиной? Успею ли я выстрелить во всех сразу? Мысленно смеюсь над собой и своей никчемностью, потому что то, что я смогла всадить два ножа в человека, причинившего мне боль, не значит, что смогу убить остальных, точнее, вряд ли успею — мои мозги вылетят гораздо быстрее, чем их, и это очень грустный факт. Но! Зато правдивый.       Не строю каких-либо надежд и только иду дальше. Натыкаюсь на очередную комнату за углом, осторожно высовываюсь и-и-и… Бинго! Один из русских валяется на диване с, кажется, бутылкой пива, и вроде как даже в отключке; видимо, выпил лишнего.       Губы расплываются в сумасшедшей улыбке. Понимаю, что уже давно сердце внутри грудины не билось так сильно из-за адреналина, а не из-за паники и страха.       Оглядываюсь назад, дабы убедиться, что никто точно так же, как и я не следует тихо по пятам, чтобы поймать — в очередной раз, а после несколько секунд просто наблюдаю за спящим русским и, удостоверившись в его крепком и пьяном сне, быстро перебираю ногами, практически семеня.       — Не рыпайся! — кричит он и дергает меня за волосы. Жмурюсь и стискиваю челюсти до скрежета; кажется, что сейчас все зубы повылетают, если я еще раз так сделаю. — Я убью ее! Слышишь? Убью!       Это он. Точно он. Один из тех, кто держал меня за волосы, пока другие издевались как могли. Конечно, можно засчитать ему плюсик в карму за то, что не насиловал и в принципе не прикасался к моему телу, но чем отличается насильник от человека, который помогает совершать насилие? Ответ — ничем. Он все равно вовлечен, хоть и косвенно.       Прохожусь по комнате и сжимаю правой рукой нож крепче. Обхожу диван и останавливаюсь напротив головы русского. Склоняю голову набок, а взгляд самостоятельно цепляется за едва заметно пульсирующие венки на шее — сонные артерии. Цель найдена.       Поднимаю руку над лицом русского, немного наклоняюсь, подавая тело вперед, чтобы точно провести холодным, но уже кровавым металлом по нужному и правильному месту, и, когда подношу нож к шее второго из своих мучителей, светлые глаза открываются и в ужасе следят за мной. Русский не успевает ничего крикнуть или сказать, чтобы позвать на помощь — моя рука уже опустилась вниз, ножом проводя по его шее, рассекая кожу и те самые сонные артерии. На каких-то долю секунд он хватает мое запястье с ножом, а я даже не сопротивляюсь — знаю, что вскоре русский захлебнется в своей же крови.       — Не рыпайся! — шепчу я, и глаза русского застывают навсегда, а противная мужская рука больше не сжимает запястье — ослабевает.       Второй мучитель мертв.       В одно мгновение кажется, будто кто-то проходит слишком близко к комнате, и я теряю былую хватку — чуть не роняю ножи из рук, которые по какой-то причине решили, что могут расслабиться. Снова кричу на свои две прежние личности, сообщая о том, что сейчас не время сбивать меня с толку, и они покорно утихают.       Крадусь к выходу, смотрю по сторонам, вдыхаю и выдыхаю, думая при этом про миссис Стюарт. Пожалуй, если останусь живой и не упеченной в психушку, скажу спасибо за практику дыхания — хоть что-то полезное я смогла вынести из наших сеансов. Никого не обнаруживаю, но слышу два приглушенных голоса практически из соседней комнаты, и вспоминаю, что хотела использовать против этих двоих пистолеты, но… они не последние. Тот, кто орал мне в лицо; тот, кто первым изнасиловал меня; тот, кто заставлял Максимуса смотреть на меня… должен быть где-то рядом, но точно не со своими людьми на первом этаже. А если сделаю два выстрела и если он в доме, то наверняка услышит и сбежит вниз. Смогу ли тогда разобраться с ним? Хватит ли адреналина в теле, чтобы продолжить разносить в пух и прах? Уже не уверена, потому что эта личность родилась только для того, чтобы покончить с демонами, но знаю, что надолго она не задержится.       Продумываю план в голове, пока стою в коридоре. Закрываю даже глаза, совершенно не боясь, что кто-то неожиданно может выйти. И наконец решаю: он умрет последним, потому что на самом деле является первым мучителем — отсчет-то совсем другой.       План в голове вырисовывается гораздо быстрее, чем я успеваю до конца продумать его, однако и ноги уже несут меня к комнате с двумя русскими. Слышу их пьяный смех и то, как один снова спрашивает про Нормана, кажется, даже собирается сходить и проверить «этого засранца», как он выражается. Однако ни он не успевает до конца выйти из своего «логова», ни я не успеваю зайти внутрь: мы буквально сталкиваемся лбами и на каких-то долю секунд так и застываем друг напротив друга, в недоумении смотря в глаза.       — Ты что, блять, приведение? — едко задает вопрос русский, будто он только и может прыскаться ядом, когда открывает рот, а я, не дожидаясь дальнейших действий, приставляю дуло пистолета к его груди, в районе сердца, кладу указательный палец на курок и со словами «теперь твое личное приведение» стреляю.       — Какого хрена?! — орет второй, когда слышит выстрел и видит, как его друг пятиться назад, спотыкается о свои же ноги, сжимает двумя руками грудь, пытаясь остановить кровь, а после — падает на пол и в последний раз осознанно смотрит в потолок.       Третий мучитель мертв.       Пора развлекаться! Эй! Просыпайся!       Ну привет.       — Ты кто такая?! — злобным тембром спрашивает русский и тянет руку к кобуре, однако ничего не находит в ней, и я почти что смеюсь, направляя при этом пистолет ему в голову, хотя стою довольно далеко, но почему-то даже не сомневаюсь, что смогу попасть ровно посередине лба.       — Ангел, — хочу добавить «падший», но времени на разговоры мало, поэтому когда четвертый мучитель пытается сделать шаг влево, тут же стреляю.       Отдача от пистолета небольшая, но правая рука, уверена, завтра будет болеть — конечно, если я отсюда выйду. Мне даже не понадобилось второе оружие, которое я крепко сжимаю левой рукой.       Четвертый падает на пол рядом с третьим — мертв.       Подхожу ближе, чтобы убедиться в их смерти, и только сейчас осознаю, что все свадебное платье забрызгано алой кровью, а подол так вообще будто изначально и был окрашен в красный. Не удивительно, ведь по полу сочится кровь.       Тишина окутывает дом сразу же, когда я выключаю телевизор. Раздумываю над тем, чтобы подняться на второй этаж, но сначала надо прислушаться и понять, а есть там кто-то вообще.       Выхожу из комнаты и шагаю в направлении лестницы. Перевожу взгляд с потолков на полы, с дверей на картины, а вообще-то не собиралась запоминать обстановку, царящую здесь. Мотаю головой, чтобы прийти в себя — насколько это возможно — и, когда поднимаю ногу, чтобы поставить ее на первую ступеньку, слышу чей-то стон. Женский? Хватаюсь рукой за перила и наклоняю голову вбок, чтобы подставить ухо под звуки, и опять раздается стон, а потом еще, еще и еще. Нет, точно женский. И отчего-то надеюсь, что незнакомке не причиняют такой же боли, которую пережила я, хотя… если и так, пятый — первый — мучитель все равно умрет. На мгновение задаюсь вопросом, откуда во мне появилась такая уверенность, ведь только сегодня утром я представляла из себя жалкую пародию той прежней Сары, впрочем, как и все несколько месяцев после похищения.       Хорошо. Если русский занят, значит могу подняться на второй этаж практически незаметно и не слышно — девушка перекроет все мои шаги и скрипы лестницы, поэтому почти что даже не стараюсь не шуметь, а смело иду, поднимая одну ногу, затем вторую, и так до окончания лестницы.       Новый стон дает понять, что они расположились в одной из дальних спален. Поворачиваю голову и замечаю, что дверь в нужную комнату не закрыта: маленькая щелка помогает разглядеть какие-то рваные движения, и я непроизвольно ежусь, вспоминая себя…       Хватаюсь руками за его предплечья и провожу ногтями так сильно, как только могу, чтобы причинить боль. Однако он даже не ведет глазом, а продолжает снимать с меня джинсы. Кричу и плачу одновременно. Говорю, что скажу и расскажу все, что угодно, все, что знаю, а мысленно бью себя по лбу, ведь если бы дядя Лука услышал мои слова, наверняка бы отказался от меня и моей семьи — предатель, вот, кем стала бы я. Но где-то в глубине души хотела надеяться, что дядя Лука простил бы меня, зная, что я делала это для нашего с Максимусом спасения.       — Заткнись! — произносит грубо и прикладывает силу, чтобы подвинуть меня к себе, ведь все это время я пытаюсь отползти от него дальше и дальше.       Оголенная поясница царапается о серый холодный бетон. Чувствую, как кровь сочится по спине маленькими струйками, но это ничто в сравнении с тем, как мужские руки грубо сжимают мои бедра и протаскивают под свое тело.       Он нависает надо мной, а я нервно сглатываю. Поднимаю глаза и смотрю в потолок. Готова молиться. И… молюсь, когда ощущаю резкую боль между ног, затем толчки, толчки, толчки.       — Смотри в глаза, сука! — резко шипит прямо мне в лицо и хватает за щеки; уверена, на скулах останутся красные отметины.       Неприятные шершавые пальцы другой руки шарятся по моему телу и задирают футболку, неприятно сжимают грудь, а я окончательно ложусь на бетон и желаю поскорее сдохнуть.       Не представляю, как кто-то захочет быть с таким, как этот русский. А вообще-то и не хочу представлять. Если продолжу слишком долго думать, Сара Тревисан исчезнет, поэтому более не смею стоять на месте и чуть ли не срываюсь на бег.       Полностью открываю дверь в спальню, и передо мной предстает картина: русский стоит в полный рост у кровати совершенно голый и вдалбливается в тело девушки, которая стоит на четвереньках. С каждым толчком она кричит сильнее, и я начинаю сомневаюсь, что ей приятно.       Больше не думаю: ни о ком и ни о чем. Выхватываю нож из-под кожаного ремня, а пистолет убираю в кобуру. Подхожу ближе к русскому, заношу руку над своей головой и резко опускаю, вонзая холодное оружие либо в плечо, либо в ключицу, но точно рядом с шеей. Он кричит. Незнакомка кричит и ползет вперед по кровати, после оборачивается, а я быстро говорю, что не причиню ей вреда, потому что пришла за ним.       Пятый — первый — мучитель кое-как поворачивается в мою сторону, и на мгновение в голубых глазах застывает страх, однако быстро перерастает в злость.       Смотрю на него, а в голове всплывают неприятные картинки. Смотрю на него и слышу, как он рвано дышит, пока насилует меня. О, ему доставляет это удовольствие.       — Ты!.. — узнает меня и тычет пальцем, поднимая здоровую руку, после снова кривится и облокачивается боком о стену, закрывает глаза и пытается прийти в себя.       Перевожу взгляд на незнакомку и говорю, чтобы убиралась из этого дома подальше и больше никогда не приходила. Думаю о том, что она может кому-то рассказать обо мне, но… если пораскинуть мозгами, то вероятность мала, потому что наверняка она знает, кто эти мужчины и что могут сделать за длинный болтливый язык.       — Надо было сразу убить тебя! — шипит русский, когда мы остаемся с ним наедине, а я выхватываю пистолет из кобуры, в то время как в левой держу второй.       — Надо было, — с небольшой улыбкой произношу я. — А теперь поздно, — голос становится жалостливым, издевательским — я не узнаю ни его, ни себя.       Не хочу подходить ближе к русскому, хотя желание всадить в него еще один нож очень высоко, но боюсь, что сейчас разум уже более-менее нормально соображает и что потом будут сниться новые кошмары, а я наоборот — мечтаю избавиться от них.       Поднимаю руку с пистолетом и навожу на русского. Он стонет от боли в плече, хмуриться и пытается что-то сделать, пытается пойти ко мне навстречу, но у него не выходит — боль парализует, да и нож все еще торчит в плече.       — Смотри в глаза, сука! — грубо произношу и кладу указательный палец на курок, и, когда чувствую на себе ненавистный взгляд, спускаю, и выстрел чуть ли не оглушает меня.       Пятый — первый — мучитель падает и умирает.

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄