Часть 22

Небо над Сибуей затянуто плотными серыми тучами, изредка пропускающими холодный свет. Ветер срывает с деревьев последние осенние листья, швыряет их под ноги прохожим. Воздух пахнет сыростью, жареным угрем из ближайшего ресторанчика. Люди спешат: кто-то на обед, кто-то на встречу, кто-то домой, желая поскорее согреться. Офисные работники с бумажными стаканчиками кофе в руках, студенты с наушниками, дети тепло укутанные в шарфы. Кофейни здесь — как маленькие убежища. Запотевшие окна, теплый свет, внутри — бармены в фартуках, взбивающие молочную пену. На улицах — узкие переулки, забитые вывесками: винтажные магазинчики, бутики с причудливой одеждой, крошечные лавки, где продают старые пластинки и странные безделушки. Такемичи идёт, засунув руки в карманы, и равнодушно оглядывает толпу. — Где глава? — спросил он, посмотрев на своего нового напарника. Его голос ровный, спокойный, он занимался одним из любимых дел — разглядывать прохожих. Взгляд скользит по их одежде, очертаниям лиц, аксессуарам: Девушка в длинном пальто, кожаные перчатки, зонтик под подмышкой. Та шагала, опустив голову, каблуки её сапог отбивают такт по прыгающим кудрям. Нервничает, кусает губу, теребит ремешок сумочки. Парень в очках, замерший перед витриной с камерами. Его руки дрожат, то ли от холода, то ли от волнения. Парнишка лет 13, растрёпанные тёмные волосы, ноги покачиваются, рядом на скамейке рюкзак с нашивкой: «Будущий полицейский». Такемичи замечает всё: сломанный ноготь, поплывший макияж, практически пустую пачку сигарет, ожог на лице в форме солнцезащитных очков. Он ищет детали. То, что делает каждого индивидуальным. Неровный зуб, родинку в форме звезды, привычку жевать волосы. Он коллекционирует чужие странности, потому что они — как кусочки пазла. Из них можно собрать что-то новое. Что-то совершенно непохожее на другое. — Около кладбища, — ответил Чифую, поправив прядь светлых волос. Чифую рассматривал руки старшего уже добрых десять минут. Тонкие, бледные, худые, с заметными венами на запястье, — в рубцах, порезах, заклеенных пластырями. Пахнут графитом, сладковатой краской и старой пыльной бумагой; он почувствовал этот запах ещё в первые дни, когда Такемичи протянул ему руку для рукопожатия; в тот день ладонь Чифую по запаху напоминала мастерскую. Такемичи работает, творит, мастерит. Много, долго, упорно. Графит въедается в кожу, краска сохнет под ногтями, бумага оставляет мелкие порезы. Его руки — как карта: ожоги от неудачного обжига, порезы от лезвия, маленькие синяки на пальцах от иголок. Он не боится пятен и боли, не боится «уродовать» руки, потому что ранки заживут, — но работа останется, потому что «уродливые» руки — часть процесса и демонстрация бессонных ночей, чем гордится Такемичи. — Понятно. — кивнул Такемичи, переводя взгляд на Чифую. — Что-то серьёзное там намечается? Такемичи хрустит пальцами — нарочито громко. Чифую вздрагивает и резко отворачивается, первый камушек под ногой. — Не знаю, Такемичи-сан… а зачем вам кукла? Чифую вернул взгляд на старшего; он всё ещё терзался сомнениями, а стоило ли соглашаться, но любопытство взяло верх. — Потому что я люблю красивые вещи. — Но я не вещь. — сказал Чифую, резко останавливаясь. Хмурится, но внутри — мелкая дрожь, будто по спине пробежал холодок. Такемичи остановился, посмотрел на Чифую через плечо, слегка улыбаясь: — Ты — нет. Кукла, похожая на тебя — да. Чем кукла отличается от человека? Кукла — это форма без души. Её можно вырезать, раскрасить, сломать, и починить; она будет такой же, как и раньше. Человек — другое дело. Он живёт, а не существует. Куклы могут быть хрупкими снаружи, люди хрупки внутри. Но Такемичи любит то, что красиво. А красота — вещь сложная, неоднозначная, её можно запечатлеть только в чём-то неживом. Потому что живое — скоротечно и ненадежно. — А я могу помочь? — Чифую догнал Такемичи, встав перед ним. Кулаки сжаты, он явно настроен на сотрудничество и готов помочь в деле Такемичи, но Такемичи явно не разделяет энтузиазма младшего. — Нет. Тогда это будет проект, а не индивидуальная работа. Он проводит пальцами по волосам Чифую. Тот замирает, но неожиданно расслабляется, будто это привычный жест. — Ладно… — согласился Чифую. Он согласился, но хотел бы помочь, хотя бы посмотреть на процесс. Но Такемичи не со зла, просто... Проект — это когда кто-то лезет в твою работу, приходится менять привычный ритм. Когда приходится слушать чужое мнение, спорить, доказывать что-то. Индивидуальная работа — чистая, точная и полностью зависит от Такемичи. Десятки порезов, бессонные ночи над эскизами. Такемичи не терпит, когда что-то, что должно принадлежать ему одному, становится общим. А ему принадлежит идея, процесс, реализация и результат. Так в тишине и неловком, для Чифую, молчании они прошли кладбище. Зайдя в здание, их встретила темнота, окурки на полу, бытие стекла. Вонь здесь ещё хуже чем в том клубе. Мочой бродяг, алкоголем и фекалиями собак. Чифую схватился за живот, сдерживая рвотный рефлекс. Они дошли до небольшой комнаты, Такемичи шёл спокойно, придерживаясь младшего дабы тот не рухнул на торчащие в досках гвозди. Комната, в которую они зашли, была чище. В затем углу стулья и столы, на одном из которых сидел Майки, улыбчивый, довольный, сегодня неожиданоо спокойный. Позади Дракен, как каменный страж, слабо улыбнулся пришедшим. — Привет, ребята! — Майки машет рукой, будто они пришли не на серьёзный разговор, а на дружескую посиделку. Дракен лишь кивает, но уголки его губ приподнялись в полуулыбке. — Привет, глава, — отвечает Такемичи, слегка наклоняя голову. Он осматривается. Впервые за столько лет в таком месте, хотя думал, что нет такого места, которое он не успел обойти. — Здравствуйте, глава! — Чифую почти подпрыгивает, стараясь выглядеть бодрым, но его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Он знает, что разговор сейчас многое значит, они будут говорить о Казуторе, но как спросить бы... — Глава, вы знакомы с Казуторой Ханемией? — вопрос Такемичи повис в воздухе. Дракен и Чифую обомлели от такой наглости, но Майки... Улыбка лишь на мгновение соскользнула, но вернулась, стоило Такемичи добавить: — Для дела нужно. — Ой, ой... Неудобные ты вопросы задаешь, Такемичи. Ну ладно, раз это поможет вернуть Баджи... — он потянулся и замолчал, раздумывая, с чего бы начать. — Моего брата ты знаешь, Шиничиро Но вот как он стал таким... На мой день рождения, Казутора, тогда один из моих друзей... — Дракен за спиной опустил взгляд, задумываясь и явно сожалея о чём-то своём. — Он с Баджи решили украсть для меня байк, только вот незадача – их застукали, и магазин был... моего брата. А дальше несчастный случай, неудачный удар в голову с руки Казуторы, и с того дня мой брат... прикован к коляске. Такемичи слушает, не перебивая. Его лицо — спокойствие, понимание, анализ. Только пальцы слегка постукивают по бедру, будто отсчитывают секунды. — Спасибо, — наконец говорит он и разворачивается к выходу. Чифую торопливо кланяется Майки и Дракену, затем бежит за Такемичи. На улице уже темнеет. Воздух густой, пахнет дождём. Фонари тускло освещают улицу, а прожектор за спиной растягивает их силуэты на мокром асфальте. Листья под ногами не хрустят, только под ногами – хлюпающий звук от влаги. — Жаль Шиничиро-сана… — бормочет Чифую, глядя под ноги. Он посмотрел на Такемичи, который о чём-то думал. — Хотя бы жив, — отвечает Такемичи без эмоций. Раньше, три года назад, до этого... случая, он думал, что лучше выжить, бороться за жизнь до конца. Но... Стоит ли такая жизнь? — Ну да, это хорошо, но… — Чифую остановился, руки дрожали от напряжения, из-за чего он поспешно сунул их в карманы. — Ходили слухи, что Шиничиро-сан хотел покончить с собой. После этого для большинства образ непобедимого духа Шиничиро Сано рухнул. И Чёрные Драконы… они развалились. Такемичи останавливается. Поворачивается к Чифую. Его глаза в полумраке кажутся совсем чёрными. Челюсть сжата, и приходит осознание, из-за чего Инуи так цепляется за остатки прежней банды. Значит, дела обстоят вовсе по-другому. Одно дело – распустить банду, другое, когда символ эры гопников рухнул из-за того, что командир превратился в... овощ. — Поэтому я предпочитаю не вести за собой людей, — внезапно признался Такемичи. Он поднял голову, смотря на звёзды. Вести за собой людей... Как прекрасно звучат слова: лидер, командир, герой.. Только вот этот образ должен быть чист и цел; рухнет он – рухнут все, кто в этот символ верил. Смерть — это просто конец. Точка. Пустота. В ней нет боли, нет страха, нет ничего. Ты просто перестаёшь волноваться вопросом: «А что дальше?». Но Такемичи и этого был лишён с постоянными прыжками во времени. Дальше? Дальше всё по кругу, только разные концы, и всегда всё заканчивалось одним – темнотой, привкусом железа во рту и тёплой липкой жидкостью, растекающейся по спине. Но Такемичи мог начать всё сначала. А жизнь после падения? Когда ты больше не можешь быть тем, кем был? Когда твоё тело — оковы, которые ты не контролируешь, а люди смотрят на тебя с жалостью или брезгливостью? Шиничиро был легендой. Теперь он — человек в коляске. Для многих он уже умер. Его дух сломлен. Но он жив, точнее, существует. Дышит, сердце стучит, но теперь лишь удары, а огонь, что разжигал сердца других, потух. Так что же хуже? Небытие или реальность, в которой всё, что ты строил годами, рухнуло, и ты просто сидишь, не в силах даже пошевелиться самостоятельно... — Ну ты ведь ведёшь! — Чифую хмурится. Его слова эхом пронеслись в голове Такемичи. Тот сглотнул, потом повернулся и отрицательно покачал головой. Такемичи сжал руки; впервые ему было страшно... от безнадёжности. Даже если Шинчиро жив, он не спасён, он просто заперт в собственном теле... — Я не веду. Я режиссёр и сценарист. Сейчас у нас постановка: «Битва в Хэллоуин». Роли разданы, — бросает Такемичи, разворачивается. Он шёл дальше, начиная кусать губы. Нервничает, злится... Боится. Чифую морщится, но молчит, чувствует, что Такемичи что-то сильно задело. Но что именно, понять он не может.. — Это… жутко, — наконец-то выдавил Мацуно, отводя взгляд. Он попытался отшутиться, отмахнуться, но в горле осталось горьковатое вяжущее послевкусие. — Театр помогает мне не сойти с ума, — говорит Такемичи и снова идёт вперёд, оставляя Чифую стоять в темноте. Такемичи понял..... Он предпочтёт умереть, чем стать слабым. Потому что слабость — это то, с чем Такемичи устал бороться. А Чифую… он ещё не решил. Он ещё не знает, точнее... Недооценивает и не до конца понимает.

***

Такемичи шёл вперёд, он приехал на метро, прошёл пол района и наконец-то смог немного.. Отпустить ту тему с Шиничиро. Тени деревьев тянутся длинными, изломанными полосами, будто кто-то разлил чёрные чернила по асфальту. Онна аллее. Воздух прохладен, пахнет влажной листвой и далёким дымом. Ханагаки идёт медленно, перелистывая блокнот. Его пальцы скользят по страницам, покрытым набросками. Чифую. Такемичи размышляет о ткани. Шёлк? Хлопок? А может, что-то более жёсткое, чтобы лучше держало форму? И котёнка, Пик Джей— маленькую копию, с такими же большими глазами и взерошеной шерстью. Вдруг — шаги. — Эй, чудик. Голос резкий, как удар ножом. Под фонарём стоит Баджи. Свет падает на него сверху, превращая лицо в контраст теней и бледных бликов. Над его головой мечется мотылёк, бьётся о стекло. Такемичи медленно поднимает глаза. — Ой-ой-ой, Кейске Баджи собственной персоной. Как вам в Вальхалле?– Такемичи остановился, по крутился на пятен, дразня Кейске. Губы его растягиваются в улыбке, но глаза — холодные, пустые, настолько что свет фонарей теряется в глубине, точно из засасывает в водоворот. — Тц... Где ты был? – Баджи закатил глаза, цовнув. Он скользнул по телу Такемичи, худой, сутулый, мокрый. пальцы Кейске сжимаются в кулаки, сухожилия напрягаются. Тело неосознанно напрягается, хотя угрозой этот сопляк не выглядит. — Ну... В 10:00 курил, через час ел, потом в 13:00 был в кофе, потом с Чифую гулял, потом к Майки пошёл, потом в магазин за чипсами... – Такемичи растягивается предложение, специально покачивает головой, будто Баджи ребенок которому нужно медленно разъяснить всё на пальцах, что Такемичи делает сгибая, каждый поочерёдно. Он смотрит на Баджи с наигранной невинностью, слабо улыбаясь. — Ты не шути, Ханагаки... — Ладно-ладно. В кофе был в 12:30, и в магазине взял сухарики. — Что за каракули? Баджи делает шаг вперёд — и внезапно вырывает блокнот из рук Такемичи. Он раскрывает его и замирает. Последние пять рисунков– Чифую. Его заместитель, его друг. На страницах — точно Мацуно, детализированный, счастливый, будто вся жизнь легка и радостная, но с чем-то... неправильным в глазах. — Тебе зачем...– голос предательски срывается, к горлу подступил ком от злости. Но Ханагаки даже не изменится в лице только.. Глаза вспыхнули, он явно раздражен, но от этого Кейске только довольно, только мурашки по телу не дают насладиться мимолётным триумфом. — Что? Ах... Чифую было грустно. Он так отчаялся, надеясь спасти тебя, что согласился отдать себя мне... в научных целях. – Улыбка Такемичи не меняется, но....Его вещь. Его работу трогают. — Ты... с Майки говорил? – спросил Баджи, заметив маленький набросок очертаний Сано в углу, рядом инвалидная коляска.... Минута и... Кесйке взрывается. Такемичи хочет.. Хочет сделать это с Майки? — Да.– кивает Ханагаки, после, заметив неожиданный почти ужас в глазах младшего, расплыаается в ухмылке – Не волнуйся, глава мне не интересен. — Слушай сюда, художник. Тронешь Чифую...– Баджи наклоняется ближе. Его дыхание горячее, злое. — Уже тронул. Что сделаешь? Зубы выбьешь? Здесь нет Мучо. Здесь нет Майки. — Они меня бы не остановили. Такемичи вздыхает, будто устал от глупого диалога. Он прошелся взглядом по парню напротив, посмотрел на свой блокнот с понятымы листыми и выдохнул — Дорогой мой... Считай, сейчас мы за кулисами. И здесь актёры не обязаны играть свои роли. И — удар Быстрый. Чёткий. Без лишних движений. Баджи даже не успевает моргнуть. Его тело обмякает, падает на асфальт. Такемичи наклоняется, забирает свой блокнот, отряхивает страницы. — И всё-таки... хлопок с пухом. Он уходит, оставляя Баджи лежать в луже фонарного света. Мотылёк, наконец, вырывается на свободу. А Такемичи уверен, что поступил правильно давно понял что есть люди.. На которых лучше не тратить слова. Внезапно — падение. Такемичи обрушивается на колени, как марионетка с перерезанными нитями. Голова раскалывается, будто кто-то вкручивает в голову болты. Боль — острая, ядовитая, разливается по черепу, стекает в шею, сковывает позвонки и конечности. В ушах — крик, высокий, отчаянный, молящий. Он хватается за голову, пальцы впиваются в волосы, рвут их. Рука начинает дрожать в судороге, будто кто-то вколол ему капельницу с ядом, который сгущает кровь. Кислород словно перекрыли, ему тяжело дышать, капельки пота стекают от лба вниз, шипят обветренные губы, смешиваясь со слезами. Сердце колотится, будто вот вот остановитчя от боли. И вдруг — Темнота. Он открывает глаза и свет от фонаря режит глаза, перед ним .. Баджи, его тёмный силуэт накрывает его, в руках блокнот. Всё точно как десять минут назад. Тот же мотылёк, бьющийся о стекло. Тот же грузовик, проехавший вдалеке с глухим рёвом. — Слушай сюда, художник.. — Слушаю, блять. Зачем пришёл? Такемичи резко вырывает блокнот. Его пальцы скользят по бумаге — Баджи стёр карандашные линии. Рисунок испорчен. Черты лица Чифую теперь не точные, размытые, не похожие на руку и работу Такемичи. Баджи хмурится. — Думал, ты нормальный. А ты хуже Кисаки. Такемичи усмехается, после грудь разрывается от истерично смеха. — Да ладно...– он схватился за сердце, продолжая дрожать от смеха – Под дудку пляшешь и не знаешь, кто на ней играет. Баджи, могу сказать о тебе то же. Я думал, ты умнее. Баджи сжимает кулаки, но не бьёт. Вместо этого резко разворачивается. — Тронешь Томан — ты мёртв. И уходит. Такемичи смотрит ему вслед. Потом медленно, с ледяным спокойствием, вырывает испорченный рисунок из блокнота. И рвёт. Методично. Без эмоций. Теперь это– брак, а брака у Такемичи не бывает. В это время Баджи бил кулаком в стену. Он ошибся Думал, что Такемичи просто странный. Тихий. Ну да, рисует всякую хрень, говорит загадками, но в целом — нормальный. Не как эти психи из Чёрных Драконов или ублюдки вроде Кисаки. Казалось, он понимает, как всё устроено. Но он хуже Кисаки хотя бы был честен в своём ебнутом стремлении к власти. Он хотел контролировать всех, но Баджи хотя бы знал, где стоят окружающие его люди. Баджи мог просчитать логику Кисаки. Но этот... Ханагаки не играет по их правилам. У него своя игра. Свой театр. И все вокруг для него — просто куклы. Даже Чифую. Даже блять его Чифую! Баджи думал, Ханагаки присмотрит за Томан, пока его нет. Что он хоть как-то нормальный Но он не нормальный. Он опасный. Он не псих, потому что психи не признают своего сумасшествия. А Такемичи, он другой. Он не предаст тебя ради власти. Не ударит в спину из-за денег. Ему такое не интересно, он будет просто наблюдать если не посчитает что стоит переписать правила игры. И самое страшное? Такемичи не кричит, не бьёт и не пытается попасть в доверие ко всем и заслужить поддержку, лояльность, место. Ханагаки просто... рисует. И этим всё сказано.