Глава первая. День. Перелом.

«Кто такой умер?» — хмуро и недовольно подумал пёс и сунулся под ноги, — «терпеть не могу, когда мечутся». Булгаков М. «Собачье сердце» В Пикозонтопийской империи в ту пору — сентябрь, медленно уходящий, передающий права октябрю, было по особенному пасмурно. Да и становилось всё холоднее, зараза, и холоднее. Особенно ночью, особенно в столице, когда температура смела себе разрешать падать до минусов. Особенно у, и так, вечно дождливой Зонтопии — северной части империи. В Пиковом куске-то навряд ли сейчас задницы морозят, в степях, должно быть, ещё достаточно тепло, да и засушливо. Зонтопийцы к дождю привыкли, всё-таки видят его от рождения и до самой смерти, рождаются в дождь, в дождь женятся, в дождь умирают. Да всё равно эта моросящая паскуда, иногда превращающаяся в настоящий ливень или какую-нибудь грозу, которая так и наравилась явить себя в ненужный момент и дать по щам всем метеозависимым в любое время суток. Знаете ли вы дорогие читатели, что такое, когда ваш глубокий сон прерывается острой головной болью? Такой, как будто вам гвоздем ковыряют в мозгу через дырку в черепе, которую пробили молотком? Повезло вам, если вы никогда с таким не сталкивались, а если сталкивались, то полностью почувствуете всё отвращение к осенней погоде. Особенно мерзкое в головной боли это тошнота, особенно когда в желудке ничего нет и приходится опорожняться слюной с примесью желчи. Не то, чтобы это не могло сопровождать в любое другое время года, да в демисезон, когда погода нестабильная это всё наиболее остро. Сами по себе люди чаще именно что в демисезоны заболевают различными гадостями, будь то грипп, ОРВИ, ОРЗ, какие-нибудь ларингитисы, фарингитисы и прочие знакомые всем простым обычным гражданам вирусные инфекции. Как сказал бы один безызвестный поэт: «полное дерьмище». Да и в этом дерьмище было что-то по своему привлекательное и красивое. Будь то проливной дождь (Джокер с ним) или контраст пожелтевших листьев с голубоватыми стенами домов. Одним словом, вполне себе неплохо… Хоть и холодно. Да и отчего-то тоскливо. На самом деле эта тоска, как и понижение иммунитета в демисезон, просто напросто акклиматизация при смене светового дня и температурного режима. Просыпаться в темень было невысимо, ещё невыносимее было слушать людей с одним и тем же анамнезом морби. Всё уже дошло у каждого врача до автоматизма, да такого, что даже диагноз можно было поставить по парочке слов. Не факт, что он будет верным, но в практике это называется «предварительный». Волей-неволей, работая 41 день подряд без выходных, начинаешь задумываться о смысле своего бытия. О благе, что ты не видишь этих ОРВИ, гриппов, ларигитисов и фарингитисов в своей ежедневной практике. О том, что работать в травматологии не так уж и плохо с одной стороны. О студентах, которые, возможно, скоро прибегут маленькими полосатыми кабанчиками на практику, которые совсем ничего не умеют и ничего не знают. Стоять и следить за ними, пытаться чему-то научить, как слепых глухих котят, приводить в чувства, ну, благо с некоторыми можно было выйти на перекур и обсудить, что там в университете происходит… Кто там из преподов жив ещё, к примеру, или лишний раз перетереть кости тому противному профессору, который всем выел по мотку нервов. А ведь даже и думать страшно о том, что Пикадиль окончил свое образование около четырнадцати лет тому назад. За десяток лет егошней практики, казалось, такой срок, а всё равно люди не переставали удивлять. Удивлять своей бестактностью, бестолковостью, банальной наглостью и безалаберностью. Не смотря на то, что по специализации своей, Диль по большому счету с болезнями заразными делов не имел, негодований по поводу отношения людей к своему здоровью было даже больше. С одной стороны недолеченный кашель, который опустился ниже и стал поражать лёгкие, а с другой пациент, который вот уже почти месяц каким-то чудом Джокера ходил с переломом. Будь то женщина со сломанной ногой или может огромной гематомой на черепе, которые даже не могут рассказать по большому счету, что же всё-таки случилось и почему не обращались. В прочем, и там и там возможен сепсис и последующий отход. Ответ в основном один: «дети, работа», иногда во взгляде читалось «муж тиран». Диль понимал этих людей, понимал, что такое быть матерью-одиночкой, которую скорее всего успели клеймить «желтобилетницей», только в более и более бранной форме… Не то, чтобы он был матерью и не то, что бы его клеймили «желтобилетником», да и растил он не своего ребенка, а младшего брата, который волей случая упал ему на голову по смерти ихней матери от родовых осложнений. Воспитывать в одиночку, в попытках на их небольшие заработные платы прокормить семью — это невыносимо. Он-то как никто другой знает, что такое жертвовать сном или денёк другой отказываться от еды, чтобы хватило малому. Да вот только его малой уже успел вырасти, у Пикадиля успел появится стаж в десяток с хвостиком лет, а зарплата и ритм жизни как будто не изменились совершенно. С той лишь разницей, что дома его теперь никто не ждёт. — О, вот вы где! — небольшого роста аспирант глубоко вздыхает, прикрывая дверь. Во внутреннем дворе было тихо, разве что птицы чирикали что-то там себе. Благо, не так давно хоть соизволили облагородить территорию стационара, стало не так паршиво выходить на улицу, не приходится в конце концов смотреть на какой-то побитый бордюр, который видел Зонтика II и облезлые стены, которые всем настроение только портили. — У меня для вас есть… — Снимок? — Именно! Там сложный перелом, поэтому показалось мне, что стоит проконсультироваться с кем-то более опытным. Ну, да, конечно, что же там ещё может быть? Диль тушит окурок о край мусорника (к которому ещё и надо нагибаться), да по старой привычке утирает руки друг о дружку. Стены коридора на самом деле потихонечку начинали душить, особенно после ежедневного в них нахождения. То, что у лечащихся падал боевой дух было дело совершенно понимаемое, учитывая, что стены даже в собственной квартире рано или поздно начинают давить. Белые стены белого кабинета резко ударили по глазам, заставляя сощуриться. Что за идиот оставил стены белыми? Неужели нельзя было хотя бы обои поклеить для красоты или хотя бы для глазного комфорта? Невыносимо же совершенно. Тьфу. — Что там у вас? — наконец нарушает молчание. — Да там понимаете, — из крупной папки новоиспеченный коллега достает свеженький снимок и невольно кривится, вытягивая его к небрежно висящей с потолка керосиновой лампе. — Латеральный надмыщелок сместился сильно вправо… — сразу подмечает для себя Диль вслух, заглядывая через плечо, — надколенник зашёл на приводящий бугорок… — Сие ещё полбеды, тут вон всё, что у коленного сустава в дребезги, ещё и со смещением. Малоберцовая видите где? Ещё и надломилась бедная. Тут полная каша! — Это я вижу. Но не каша, не утрируйте. — Так вот, небольшая дилемма возникла, — он опускает руки и кладет «паззл» обратно в папку, — стоит ли пытаться это всё сохранять или ампутировать лучше? Смысл есть вообще в остеосинтезе? Мало ли там с нервами чего, а сгибаться это всё дело вообще будет, как думаете? Ясное дело, пациентка молоденькая, куда ей без ноги, но тут работа ювелирная нужна. Какая гарантия, что тут сильнее не навредить, пока кусочки все собирать будем? — Попробовать всё равно стоит, это раз. Два, переломы осколочные ещё в прошлом веке научились собирать. Что вы сразу руки опустили? Опыт брать откуда будете? — Вы её и берите, значит… — пробубнил он в ответ, его отчитывали, как школьника. — Вы осколочного перелома испугались? Там подвигать кости, вставить конструкции и на реабилитацию, а вы сидите сопли жуете. — Так я… Господин Пикадиль, молодой специалист неопытный, сами понимаете. — Несчастная вы жертва современного медицинского образования. — Диль вздыхает, поправляет очки в тонкой оправе. — Я то могу взять, но вы мне тогда будете ассистировать, опыт брать, а то вы у нас неопытный, видите ли. A posteriore, лучше сделать и пощупать самому, чем в книжке прочитать, в книжках по другому всё и в атласах тоже. Всё вам разжуй, да покажи. Asinus asinorum in saecula saeculorum, вот что. — Что же вы на меня столько старого наречия накинули?! Решили всеми своими знаниями при мне возвыситься? — он всплеснул руками в негодовании. — И да и нет. Вас в университете не заставляли учить «сто пословиц на латыни» для экзамена? Нас вот заставляли… Надо же где-то их использовать, чего добру пропадать то. Пошли, покажешь мне свою больную, щас резать её будем. Хорошо, что вы решили пойти на консультацию, но все ваши речи — бред, вами просто руководствуется испуг, а не рационализм. В медицине голова должна быть холодной, а руки тёплыми. Из сложности тут только страх перед своей же некомпетентностью. Вы научную работу пишете, верно? — Верно. По методикам реабилитации после операций по остеосинтезу около-суставных переломов. — Ну вот, видите как хорошо, что нам выпала такая замечательная возможность! — Диль вскидывает руками, говоря на удивление радостно. — Возможно, рано или поздно люди додумаются как свести хромоту к минимуму и додумаются до того, что применения упражнений в лечебных целях требуют большей… Как это сказать то… Не огласки… Углубленного изучения. Вы меня поняли, короче. *** Раз за разом зажигая куроградскую лампу, под незамысловатым названием «Светило» на ихний манер, Пикадиль корил себя за то, что при своих однопартийцах называл Куроград «Курваградом»… Это поистине были светила (прошу простить за каламбур) медицинской науки, те самые, благодаря которым травматология и хирургия вышла на новый уровень развития. На их лампы «Светило» Диль был готов чуть ли не молиться (хотя время от времени они особенно сильно били по глазам, в целом, куроградские керосиновые лампы пользовались нехилым успехом, так как светили просто отлично! Потому и было у них такое название…), а на их открытие в виде просвета тканей с помощью излучения так особенно! Это же, черт возьми, гениально! А главное очень-очень удобно. Какими бы куроградцы не были напыщенными, они были действительно настоящими мастерами своего дела. Даже инструменты в операционной были из Куроградской стали, по ихнему ГОСТу, что заставляло внутри невольно смущаться каждый раз при коверканьи названия родины этих инструментов. Если и ехать учиться наукам, то только в Куроград. Лампа «Светило» вдруг заморгала, видимо, почувствовала упоминание своего отчего дома… — Камфары. Пикадиль задирает подол платья пациентки. Гематома сделала колено темно-фиолетовым, почти черным и раздувшимся, само оно свою форму потеряло и выглядело совершенно неправильно во всех смыслах. Местами ткани порвались, где-то торчали небольшие куски желтоватого жира. Наверное, стоило выяснить что же на самом деле с пациенткой случилось… хотя бы интереса ради. Судя по всему поступила она в качестве «экстренной», тем не менее, черты её лица заострены не были. Он хмурится, задумавшись. По левую руку в железной таре лежали пластинки из меди, винты и порезанные кусочки лигатуры. По правую инструментарий, с немаленькой кучкой торзионных пинцетов. Ладно, нечего медлить. — Смотрите и анализируете. Знаете, сколько не практикуюсь, сколько эти все переломы не вижу, никогда двух одинаковых не бывает. Никогда, это исключено. Характер травмы может быть один, но сама кость никогда по шаблону не сломается. За это я их люблю и ненавижу. Диль берет скальпель и проводит медиальный разрез, проводит от средины бедренной кости до оголения головок берцовых. Нож идёт без каких либо проблем, рассекая ткани, он скользит, будто по маслу. — За пульсом следите, прыскайте камфары, если хуже станет — скажете. Будет падать пульс — прыснете кофеин, совсем отходить начнет, то адреналин, ежели он у нас ещё после прошлого пациента, конечно, остался. — Что ж вы, с самых озов начать решили? Повторенье — мать ученья? — И отрада дураку, да… Привычка осталась после студентов не обессудьте. Прошлый наш экстренный, кстати, отошёл? Огромное количество торзионных пинцетов глядели из лоточка и сверлили взглядом в ожидании, когда они понадобятся. Кровь у пациентки не шла, на удивление, не брызгала, даже рисинок особо не проглядывалось. — Нет, жив ещё, — вздыхает аспирант, — в себя ещё, правда, не пришел. — Optimum medicamentum quies est, — вздыхает он в ответ, — пусть отлежится. Отойдет — будет на чём студентов учить. — Семья согласиев не даст. — Пластин жалко будет. Хорошие ему вставили, крепкие. Диль заводит пальцы под ткани, поддевает куски костей и ставит те на их анатомическое место, скрепляя тоненькими медными пластинками. Начавшие кровить сосуды практически тут же перекрывались пинцетами, небольшие капли убирались тампоном, пинцеты и тампоны, наверное, ликовали от радости, когда шли в дело. По крайней мере, инструменты казались действительно умнее некоторых студентов и одного конкретного профессора. Осколком надмыщелка, как оказалось повредилась артерия. Это вскрылось, когда пришлось двигать его на родное анатомическое положение. Кровь хлынула не сразу, через долю секунды пульсирующе брызнула на халат, каплей на лицо, на стекло очков, близ оправы, начала заливать всё подряд, в том числе и стол, что уж ей, давление в сосуде было конское. — Сука, как обычно… — процеживает сквозь зубы, — жгут! Камфары! Кофеину! Вколите кофеину! И шприц мне дайте без иглы! Не валандайтесь, резче, резче! Сосуд таки пережали, кровь остановили. *** Коленный сустав всё-таки был по своему красив. Сложный, в его образовании участвуют аж три кости, а его суставные хрящи или же мениски (meniscus) напоминали две луны. Латеральный мениск сам по себе был более согнут, чем медиальный, а последний по своей форме скорее напоминает полулуние, тогда как латеральный приближается к кругу. Именно после вызубривания этого сустава, смотря на редкость чистое ночное Зонтопийское небо, Пикадиль, глядя на месяц, начал ловить себя на мысли насколько же он сильно профессионально деформировался. Каждый раз луна невольно напоминала именно его… Плохо ли это было? Может и плохо после обучения всё чаще начинаешь замечать какие же люди на самом деле тупые и насколько просто их заставить верить в несусветную чушь. Ячмень? Так плюнь в глаз и всё пройдёт, и совершенно не важно, что в ротовой полости настолько большое количество бактерий, что она считается самой «грязной» частью организма. Некоторые народные методы имели место быть, к примеру, завар травок, учитывая, что на фармакологии они их даже изучали. Противно было осознавать, что рано или поздно разговор сведётся к медицине и Пикадиль не сможет заткнуться. А у слушающего возможно после поверхностного рассказа появится вопрос, на который, из любопытства, он захочет узнать ответ. И ответ последует практически незамедлительно. Ответ этот будет развернутый, комплексный и ответ этот не запомнят. Возможно кусочно уловят, да и это все равно знать не обязательно. Хотя медицинские озы, как считал Диль, знать должен каждый. Как например, оказание первой помощи или тот факт, что пословица «легче предотвратить, чем лечить» слишком правдивая, чтобы её игнорировать. Если уж инфекционное заражение случилось, то лечить его надо сразу, не оттягивать. За здоровье человека ответственность несёт только человек. Если уж случилось неинфекционное, то запускать его также не стоит. А инвазии… Мыть руки и не совать грязь в рот не так уж и сложно. Проверяться раз в год хотя бы тоже было бы неплохо, между прочим. Непрерывная практика в количестве сорока и одного дня давала о себе знать — раздражительность, участившиеся мигрени, вкупе с тянущей тупой болью в пояснице, иногда какие-то предпосылки тендовагинита, в виде резких болей в запястьях. В болях поясничного отдела, по крайней мере, был виноват стол, когда-нибудь люди придумают регулирующие высоту операционные столы и жизнь приобретет новые краски… Возможно, это будут не только оттенки синего цвета. И желательно не красного. Красный по глазам режет. — Зашивайте, — говорит Диль, вытирая руки о подол халата, оставляя на нем размазанные пятна крови. — Actum est, на перекур. *** — Знаете, вы на самом деле довольно… Ну, — Диль выгибает колено, сидя на ступенях, — довольно способный, просто у страха глаза велики. — Знаю. — Недавно обучение кончили? — Да я, честно... — Он чешет нос. — Не работал практически, в самом деле. — Тут просто такая история, что лучше сделать вид, что ты знаешь, что делать, учитывая, что операции эти не такие и сложные. Если пошлют куда, то там не до страхов, берешь, делаешь и всё тут. В книжки подглядываешь. Главное, что с умным видом. — Да на практике у нас клинические заболевания были по большому счету, а операции только со стороны, поэтому не решаюсь. Да и у меня реабилитация, а не сам процесс оперирования, всё-таки. — Травматолог — человек, который и оперирует и реабилитирует, поэтому выбора нету. У вас хороший научный труд, посмотрите за пациенткой. — Вздыхает. — Руками потом работать как-нибудь научу. Под надзором, естественно. Странное желание научить кого-то чему-то, особенно остро преследовало после того, как Дилю внезапно дали кураторство практикой у сестер милосердия и фельдшерами с фельдшерицами. Забавно было наблюдать, как молодые студенты потихоньку, как маленькие детки, начинают делать элементарные, для своей профессии, вещи. До сих пор приятно было крутить в голове те моменты, когда тот же его младший брат, будучи почти такой же совсем маленькой деткой, начинал потихоньку ходить, говорить, держать ложку, даже писать и читать. Это, как студенты, которые не умеют готовить растворы или проводить дезинфекцию… Наблюдение за обучением доставляло особое ощущение. Плоды своего труда доставляли чувство важности, чувство нужности, гордости, самореализации. Лукавая мысль о том, что сейчас в твоих руках ответственность, и только ты можешь сделать из этого человека достойного специалиста, привить, в конце концов, любовь к профессии, а может даже и отвращение… Приятно было слышать слова благодарности, приятно было видеть, как вчерашние неучи становились всё более опытными, чужие успехи принимались за свои собственные, даже если маленький ребенок взял в руки ложку или сказал своё первое слово. Маленькие шаги всегда вели к чему-то большому, вели к чувству своей причастности и собственной значимости в чужой жизни, эта лукавая мысль, что тебя кто-то запомнит была такой… Тешащей собственное самолюбие. День тем временем подходил к концу. К своему логическому завершению. Как известно, всё самое страшное происходит после захода солнца. А сегодня, как раз, решено было, в ночь, нарушить данное себе несколько недель назад обещание.