Часть 17. Без звука.

Шли дни, недели, месяцы. Воспоминания о Вуд тускнели, оставляя после себя лишь лёгкий отголосок боли. Пятый уже не помнил её голос, её движения, не помнил даже цвет её глаз — если они вообще у неё были. Всё, что осталось, — это обрывки воспоминаний: её силуэт в тёмной комнате, аромат, который мог лишь привидеться. Это было пустое, неутешительное тепло, не способное согреть. Пятый стал другим. Он больше не пытался искать её, не спрашивал, где она, и не надеялся на возвращение. Но это не принесло облегчения. Вместо этого в его душе образовалась пустота, холодная и глубокая, как зимнее утро. Взгляд его стал тяжёлым, голос — глухим. Кажется, он всё реже замечал, что вокруг него вообще что-то происходит. Крис была рядом. Всегда. Она видела, как он теряется в себе, раз за разом погружаясь в эту пустоту. Её слова часто оставались без ответа, словно она говорила в пустоту. Но она не сдавалась. — Ты не можешь так жить, — однажды сказала она, закрыв перед ним книгу, на которую он смотрел уже несколько минут, даже не переворачивая страницу. Он молча посмотрел на неё, словно не понимая, зачем она нарушает его привычное состояние. — Жить? — хрипло переспросил он. — Я и так живу. Дышу. Хожу. Чего ты ещё хочешь? — Это не жизнь, — ответила Крис, её голос сорвался, но она быстро взяла себя в руки. — Это существование. Он усмехнулся, но это был горький, вымученный смех. — Существование лучше, чем ничего. Эти слова заставили её замереть. На мгновение она отвела взгляд, собираясь с мыслями, а затем сказала: — Ты забываешь её. Я знаю, это больно, но ты забываешь. — Забываю? — он поднялся, отодвинув стул, который громко заскрипел по полу. — Знаешь, в чём ирония? Я хочу помнить. Но не могу. А когда совсем забуду, что тогда? Ты этого хочешь? Она подошла ближе, но он отвернулся, глядя в окно. — Я хочу, чтобы ты жил дальше, Пятый, — прошептала она. Её слова растворились в тишине. Он молчал, глядя на своё отражение в стекле. Оно казалось чужим. Лицо человека, который смотрел на него, было слишком усталым, слишком безразличным ко всему, что могло бы хоть немного разжечь огонь внутри. Позже, той ночью, он всё-таки впустил её к себе. В комнате царила тьма, но её тихий, едва различимый голос разрезал её. — Ты можешь остаться в этой боли, если хочешь, — сказала она. — Но я всё равно буду рядом. Он не ответил. Лишь лёг в постель, отвернувшись к стене. Крис села рядом, её рука несмело коснулась его плеча. И хотя он ничего не сказал, он не оттолкнул её. Она знала: сломленный человек не жаждет спасения, он просто хочет, чтобы кто-то был рядом, когда мир рушится. Пятый думал, что скоро всё наладится, что его разум очистится от образа той невыносимой девчонки, что воспоминания о ней перестанут быть иглой, раз за разом вонзающейся в его сердце. Но наступил тот самый день. 17 декабря. Пятый сидел на кровати в своём номере. Отель был старым, и номера казались пережитками давно ушедшей эпохи: выцветшая зелёная обивка кровати, маленький телевизор с тусклым экраном, прикроватные тумбочки с облупившейся краской, странные картины, повешенные так криво, будто их развешивал кто-то в спешке. Мини-бар давно опустел, а огромный узорчатый ковёр поглощал звуки шагов, словно утягивая их в глубины забвения. По телевизору шли старые комедии, где единственным смешным элементом оставался закадровый смех. Но Пятый даже не замечал этого. Его взгляд был прикован к экрану, но разум блуждал где-то далеко. Там, где царила пустота. Это была не та пустота, которая приносит покой, а та, что медленно, но верно пожирает изнутри. Он даже не заметил, как комната наполнилась странным холодом. И только когда за его спиной раздался знакомый до боли голос, он почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Голос был обманчиво мягким, но Пятый знал, что это не могла быть она. — Ты долго ещё будешь притворяться, что не замечаешь меня? — усмехнулась женщина. Его сердце замерло на мгновение, а потом забилось так сильно, что ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не задохнуться. Нет. Это не она. Абигайль никогда бы так не сказала. — Что тебе нужно, Куратор? — холодно и отстранённо произнёс он, не поворачиваясь. Куратор медленно обошла кровать и села рядом, так близко, что её рука коснулась его ноги. Её жест был обманчиво мягким, как у матери, пытающейся утешить плачущего ребёнка. — Пятый, я давно наблюдаю за тобой, — начала она, тяжело вздохнув. — Я вижу, как тебе больно, как ты пытаешься с этим справиться. Но я пришла не для того, чтобы утешать. Мне нужно кое-что тебе сказать. Она замолчала, словно подбирая слова. Её взгляд был неподвижен, но голос дрогнул, когда она продолжила: — Эбигейл Вуд… она мертва. Её убили несколько месяцев назад на каком-то затхлом острове. Эти слова ударили, как молот. Всё внутри него дрогнуло, а потом треснуло, как стекло, разлетаясь на миллионы осколков. Пятый слышал, как куратор продолжала говорить, но её голос превратился в глухой шум. Её слова не имели значения, они просто исчезали в пустоте, как песчинки, уносимые ветром. Слёзы потекли по его лицу прежде, чем он успел это осознать. Это были не просто слёзы — это была боль, вырвавшаяся наружу, расползающаяся по телу, как ядовитая опухоль. Он молчал, а перед его глазами вспыхивали картины прошлого. Её улыбка. Её взгляд. Её голос, который он давно забыл, но сейчас словно услышал снова. И вдруг он вспомнил. Её последний взгляд, полный чего-то, чего он тогда не смог понять. В нём было прощание. Она знала. Эта мысль ударила его сильнее, чем любые слова Куратора. Она знала, что уйдёт, и всё равно оставила его. Пятый не выдержал. Он вскочил с кровати и, не глядя на Куратора, подошёл к окну. Его руки сжались в кулаки, а тело мелко дрожало. — Зачем ты пришла? — прошептал он, не оборачиваясь. — Зачем ты говоришь мне это? — Потому что ты должен знать правду, — тихо ответила Куратор. Он горько усмехнулся, смотря на своё отражение в стекле. — Правда? А что мне с ней делать? Она уже мертва. И я тоже. Он закрыл глаза, и перед ним снова возникло её лицо. Абигайль. Она смотрела на него, но уже не так, как раньше. Её образ таял, растворялся, и он не мог её удержать. — Ты должен жить дальше, Пятый, — сказала Куратор, и её голос прозвучал почти умоляюще. — Жить? — он повернулся к ней. В его глазах было столько боли, что Куратор на мгновение отвела взгляд. — Для чего? Его слова повисли в воздухе, как эхо, которое не получило ответа.