ключ 5. ржавый меч (Ричард Горик)

После смерти отца Ричард, будущий полководец Ричард Горик, не находил себе места. Ему страшно хотелось, чтобы всё, что напоминало о том, что когда-то прежний герцог воевал, учил сыновей фехтовать с двуручником, смеялся – всё, до последней тени – исчезло из его жизни. Уже по прибытию в Надор слуги с молчаливого согласия вдовствующей герцогини сожгли часть одежды, отдали кузнецу на перековку кольчугу – но латы и кое-какое оружие повесили на стену в отдельном помещении: безмолвный памятник мученику Талигойи, могила без покойника. Но и склеп – не метафорический, настоящий, – и самый что ни на есть осязаемый мертвец тоже были: мать чуть ли не на коленях вымолила у нового короля право отвезти кости мужа в родной замок… Ричарда некому было приковать к бронзовым вепрям и провести древний ритуал передачи знаний от Повелителя к Повелителю. Теперь, когда последний носитель сведений об обряде спал в сырой земле, не стоило и надеяться на то, что когда-нибудь они снова всплывут – где-нибудь, с кем-нибудь. Не рассчитывая на милость Литову, отныне следовало полагаться лишь на себя. Детство кончилось. Он хотел было взять с собой на ночное бдение у обезглавленного отцовского трупа деревянный меч, в сущности, игрушку, не имеющую ничего общего с всамделишним оружием, но новый супруг матери – ни Ричард, ни Эдвард даже в мыслях не называли навозника отчимом – недовольно посмотрел на пасынка и вместо деревяшки вложил в маленькую ладонь старинный кинжал с гербовым животным Окделлов на рукояти. Спорить с эром Гвидо было бесполезно, – молчаливый и угрюмый, он неожиданно твёрдо решил во что бы то ни стало сберечь Надор и Окделлов, сберечь не то для выгоды короны, не то для собственных целей, и для того ему были нужны не дети, коими были наследники Алана, но воины, истинные рыцари, – поэтому Ричард подчинился и про себя решил: если понадобится, сделает всё, чтобы его дети не проходили через то же самое. Кинжал ему бы тоже хотелось уничтожить. Низвести до изъеденной ржой железяки, никому не нужной – не нужной отцу: зачем обитателям Рассвета – и пусть олларианцы твердят, что Алан Окделл горит в Закате – что-то мирское; приевшееся, неспособное утолить потребности духа? Однажды он всё же заикнулся о своём тайном желании в присутствии эра Гвидо, но тут же умолк: суровый взгляд раскатал его по полу стальной плитой. Без реликвий не будет рода, объяснили ему. Не будет памяти. Это всё для их с братом блага, и в будущем они не проклянут, но возблагодарят Ларака за то, что он для них сделал. Ричард мысленно фыркнул. Слова Гвидо задели его, но он, конечно же, сделал вид, что вовсе не держит зла. Комнаты, превращённой в зал памяти отца, он старательно избегал под разными предлогами. Слишком сильна была скорбь, слишком больно было понимать, что отец не вернётся, что голову его добрые две недели не снимали с пики в столице, и любой простолюдин мог плюнуть в лицо Алану Окделлу или облить его нечистотами. Ричарду казалось, что он разрыдается уже при виде одних только доспехов – этого он, сын и брат аристократов, позволить себе никак не мог. Мать не снимала траур добрые четыре месяца, но не проронила за это время ни слезинки. Ричард не считал себя вправе подавать матушке и Эдварду дурной пример. Гвидо не пытался заменить ему отца. Точно так же, как Алан когда-то, нанимал ему учителей, гонял по двору с мечом, тщился подобрать ему невесту, но не требовал от Дикона сыновьего почтения – и за то пасынок был ему благодарен. Когда погиб Эдвард, именно Гвидо первым похлопал Ричарда по плечу, не утешая, но словно бы напоминая о том, что он рядом. Со временем от мыслей об отцовских вещах удалось отделаться. Ричард рос, мужал, раздавался в плечах, взрослел телом и разумом. Присматривал за матушкой, трепал по кудряшкам братца Люсьена и помогал Лараку – словом, делал всё, чтобы вернуть себе честное имя. До дел минувших дней ему более не было дела – тем более, что впереди была его первая большая война. Годы песком утекали сквозь пальцы. Ричард Горик воевал за Талиг, принося победу за победой слабому здоровьем королю и синеглазому южанину, коего монарх держал на коротком поводке. Носил тартан в цветах дома, пил вересковый мёд и играл на волынке так, что ноги жеманных барышень сами пускались в пляс. Говорил с Люсьеном – начитанный единоутробный братец был собеседником, каких ещё надо поискать, и потому уговорить его не отказываться от титула было сложнее всего. Слагал канцоны – от сентиментальностьи он так и не избавился до конца. Уже в сорок лет обросший связями и уважением, обожаемый женой и детьми Ричард подозвал слугу и потребовал ключ от помещения, полагаемого Женевьев Ларак святой святых. Когда он раздвинул шторы и прокашлялся от пыли, слёзы не подступили к его глазам. Ком в горле тоже как будто не собирался появляться – да и зачем ему было? Ричард обвёл глазами собранные в комнате предметы. Всё чахло – бывшие когда-то свежими лилии обратились в прах, латы и меч проржавели насквозь. Ричард подошёл к столу с оружием, провёл пальцем по подёрнувшемуся рыжиной лезвию; «он за день цвет меняет тридцать раз» – текст старинной баллады вспомнился как нельзя кстати. Граф Горик вспомнил улыбку отца, такую нечастую на его губах. То, как он сделал коней и подпоясывался мечом – этим самым, ныне испорченным. То, как мать подавала ему руку для поцелуя, церемонно стянув перчатку. Его строгий взгляд, звенящий сталью голос, остриженные скобкой волосы. То, о чём он не вспоминал долгие годы. Память об Алане Окделле должна была жить. А он, сын прославленного эсператистами в веках святого, сделал так, чтобы она умерла. Все эти годы он не знал, что делать с печалью, теснившей грудь. Имел на неё право, но не проживал, не оплакивал отца должным образом, чтобы в конечном итоге отпустить его. Кажется, время сделать это всё-таки пришло. – Откройте эти покои для посетителей, – распорядился Ричард. – Вычистите здесь всё и не смейте больше задергивать шторы. И удалите, наконец, ржавчину с меча.