ключ 12. красный подбой платья (сказание)

Много лет назад, когда рыбы по небу летали, а у кур рога росли, в Надоре жили две сестрицы, две красавицы, две дочери могучего тана – Катриона и Мэйгрид. Были они равно смышлёны и талантливы – одна ткала что паучиха, вторая соловьём пела. Но только старшая помогала людям и отца почитала, а младшая только и делала, что другим козни строила. Впрочем, любовь родителей такова, что детей на правых и виноватых не делит – задумал тан дочерей своих женить на достойных людях, ибо сыновей у него не было. Катрионе в мужья достался Дункан, танов военачальник и ближайший сподвижник: сильный и смелый, мускулы – что твоя голова. Поблагодарила Катриона отца за то, что жениха ей такого назначил, и отправилась ткать приданое. Мэйгрид же выбор отца не обрадовал – жених был старым и толстым. Не утешили её и слова Катрионы о том, что сердце у него доброе. Погоревала она, поплакала, и решила во что бы то ни стало брака избежать. Села у окна, косы расплела и запела – а голос у неё был такой красивый, что флейты в сравнении с пением этим уродливо каркали. На счастье Мэйгрид мимо замка проезжал Руэридх, господин тех земель, что ныне Тристрамом зовутся – возвращался от тана, к коему ходил на поклон. Красив был Руэридх, – рыжий, широкоплечий, весь в шрамах, – да только уж больно скор на расправу. Услыхал он песню грустную, но красивую, будто трель соловьиная, и сразу поспешил посмотреть, кому же принадлежит дивный голосок. Увидал Руэридх Мэйгрид – та волосы расчёсывала да пела. А так как скор Руэридх был на расправу, то похитил девицу – влюбился по уши с первого взгляда. Мэйгрид только того и надо было – всем лучше, чем со стариком жить. Сыграли они свадьбу. Тан как узнал, обозлился, но не стал на земли рыжего Руэридха идти войной – уж больно любил непокорную дочь. Зажили Катриона с Дунканом да Мэйгрид с Руэридхом счастливо – у одних сын подрастал, у других дочка. Спокоен был тан за своё наследство: хотел он Дункану земли свои отписать, а Руэридха простить, чтоб тот потом в случае чего мог подсобить старшей дочке да её супругу. Да не успел ни того, ни другого сделать – вусмерть на пиру упился. Похоронили его с почестями и начали то, что он после себя оставил, делить. Новым таном стал Дункан, ибо был мужем старшей из дочерей. Правили они с женой Надором мудро и справедливо. Сына своего, Юэна, Катриона воспитывала в строгости – уму-разуму учила, чтобы после смерти отца тот народ свой не обижал и поступал всегда по совести. Все были таном и танной довольны. Только Мэйгрид себя обделённой почитала – позавидовала она сестре, и решила, что надо бы ей самой и Руэридху Надором управлять. Она тоже дочь прежнего тана, а тот завещания не оставил – стало быть, надо всеми должен стоять тот, кто сильнее. А кто сильнее гневного Руэрдха? Стала Мэйгрид упрашивать мужа отвоевать для неё права старшей сестры. Призадумался Руэридх. Оно, конечно, хорошо, Надором править. Только вот кто мог ручаться, что, если он таном станет, его, как до того он – Дункана, никто не свергнет? Утешила Руэридха супруга: дескать, правду он говорит, кругом изменники и лжецы, но есть и такие люди, которые хоть в землю сырую за него лягут – взять хоть одного из его боевых командиров, Аластера. Не знал Руэридх, что жена, хоть его и любила, да из корысти давно Аластера приворожила и в постель к себе пустила. Потому-то он и был таким верным, но не господину своему, а Мэйгрид лично. И то верно, решил Руэридх. Если хоть одному, да можно верить, одолеет он храброго Дункана и на поле битвы, и в интригах, завесой тайны скрытых – жена подсобит. Стал он собирать войско – большое собрал, да ещё нанял отряд южан, во главе которого Аластера и поставил. Тот поворчал – не чета, мол, шадская дага надорскому боевому топору – но всё же спорить не стал. Дункан, как узнал, что против него собираются войной идти, тоже созвал знамёна. Денно и нощно с ним была его Катриона – рассылала верным лэрдам и лэди письма, выходила к народу, готовила замок к осаде. Горестно ей было сознавать, что с сестрой воевать придётся – но что же поделать, коли уж пошла она против самих Богов и закона старого, как сами скалы. Вышла война долгой и тягостной. Горец бился против горца, сын против отца, брат против брата – о, сколько песен написали после! Подошли войска Руэридха вплотную к замку тана Дункана – того и гляди, осаждать начнут. Будущий бой обещал быть жестоким – кружили над обеими армиями вороны, обед предвкушая. Взмолилась тогда Катриона Богам о победе – попросила их защитить мужа и сына, пощадить сестру. И – чудо! – ответили высшие силы на мольбы скромной рабы своей. Из-за туч вышло ясное солнышко, и тотчас же в покои Катрионы живым потоком хлынул золотистый свет, на ткацком станке её оседая нитями. Возблагодарила Богов танна и принялась за работу – медленно, ниточка за ниточкой она ткала мужу плащ, что мог бы его и от стрел, и от ножей булатных укрыть. Как закончила, побежала к мужу, чтоб отдать ему драгоценный дар. Когда вышел тан к воинам в плаще из солнечных нитей, в толпах людских раздались крики, исполненные радости. Всем теперь было известно – судьба на их стороне. Так и вышло. Вышел Дункан из битвы победителем, убил Руэридха, скорого на расправу, да потом ещё добрался до лагеря проигравших – пленил Аластера, Мэйгрид, дочь её Сиршу и ещё много враждебных лэрдов. Привёз их пред очи жены своей и наказал решить, что с пленными делать. Разрыдалась Катриона, увидев сестру и племянницу. Хотела обнять, за общий стол посадить. Да только вот научена она теперь была, что от Мэйгрид и её своры много дурного ожидать можно было. Решила, что до поры Мэйгрид, Сирша, и южане, что за Руэридха сражаться прибыли, будут в замке жить на правах заложников, а что с мятежными лэрдами делать, пусть решает супруг. Тот в долгу не остался – полетели с плеч бунтовщиков головы, только палачи и успевали в корзины класть. Пощадил только Аластера – лишь потому, что за него Мэйгрид слёзно просила. Не знал тан Дункан, что зло пустил к себе в дом. А если знал, то мер не принял – что может сделать хрупкая женщина, к тому же вдова? А Мэйгрид с Аластером тем временем состряпали заговор – втянули туда замковую челядь из числа тех, кто против тана и танны что-то имел: кому платили мало, кто лично был обижен, а у кого и родича на минувшей войне убили. Решили Дункана отравить, чтоб не смел больше им жизнь портить. Сказано – сделано. Умер Дункан в страшных муках. Слугу, отравившего еду, казнили – тот, однако, не выдал, по чьему навету решился на убийство. На похоронах громче всех рыдала и била себя кулаками в грудь Мэйгрид – чтоб весь свет видел, что она раскаивается в том, что прежде натворила. Уже тогда она решила – коли удалось сжить со свету зятя, сживёт и сестрицу, и отродье её, молодого тана Юэна. Занялась ядом – непростая это была работёнка для заложницы в крепком каменном замке, где везде есть глаза и уши. И лишила Мэйгрид жизни сестру и племянника, да выдала её дочь, Сирша, что во время заточения с кузеном крепко-накрепко подружилась и не могла дать матери его погубить. Пала Сирша в ноги тётушке, всё рассказала как есть – как мать подготовила убийство дяди, как готовит яд уже для неё и Юэна, и как её полюбовник вовсю продумывает побег. Подняла Сиршу с колен Катриона, прижала к себе и пообещала, что её в обиду не даст, а вот мать её приструнит. Дала Катриона приказ перевести сестру в более скромные покои и поставить у дверей двойную стражу, и без ведома её не выпускать, а Аластера повесить, точно вора. Племяннице же наказала быть осторожнее – мать ей такого не простит. Месяц после этого рассерженная Мэйгрид с дочерью не разговаривала. Тёмные мысли поселились у неё в голове – Сирша стала казаться очередной помехой на пути к власти. Бедная девочка была, конечно, виновна лишь в том, что дружбу завела не с тем, кто матери был угоден, но для Мэйгрид уже это было опасным. И задумала она недоброе. Однажды послала она за дочерью – хочет-де примириться с ней раз и навсегда, чтобы в будущем жили они в мире и согласии. Обрадовалась Сирша – испросила разрешения мать повидать и чуть ли не на крыльях долетела до её покоев. Приняла Мэйгрид дочь, утянула в крепкие материнские объятия, а затем разрешила выбрать себе подарок – что-то из своей одежды, лежавшей в огромном сундуке. Открыла Мэйгрид сундук, дождалась, пока дочь в него пролезет, и опустила ей крышку прямо на шею, ломая позвонки. Застонала Сирша и испустила дух. А Мэйгрид завопила, подняла шум – кричала о том, что кровиночка её пришла прощения просить, попросила для себя одно из платьев матери, открыла сундук и уронила на себя крышку. И так Мэйгрид кричала, что многие решили, что не её это вина – не считали так разве только те, кто помнил её ложную скорбь на похоронах Дункана. Не понимала Катриона, что с этим делать. Никто ведь не видел, как Мэйгрид дочь убила, ничем это не докажешь, ни в чём сестрицу не обвинишь. Долго молчали сёстры, не могли решить, как им быть дальше. И хотя Катриона мечтала о примирении, всё решилось, когда в пище Юэна нашли яд – все уже знали, кого надлежит винить. Бросили Мэйгрид в тюрьму, назначили срок казни. Не Катриона сделала это, нет – её сын, желая защитить мать и себя, скрепя сердце, отдал приказ. В назначенный день взошла Мэйгрид на плаху во всём чёрном. Сделала палачу реверанс, потянулась к застёжке – упало верхнее платье, обнажило нижнее, алое, которое всем сначало показалось красным подбоем. Легла под топор – бесстрашно, как жила: смелости ей было не занимать. Отсёк палач Мэйгрид буйную голову, поднял за длинные волосы и показал толпе: кто-то испугался, кто-то возрадовался, кто-то отвернулся. С тех пор на севере девочек Мэйгрид не называют – побаиваются: уж больно у этого имени слава дурная. А вот Сирш и Катрион хоть пруд пруди – в каждой деревне по шестнадцать, а то и больше, штук. Ещё с тех времён появилась в Надоре новая порода жителей, «угольная» – это как есть потомки тех южан, что прибыли на север за Руэридха биться, да милостью тана Юэна были прощены и здесь остались. От них «угольные» и заимели тёмные глазищи да волосы.