Глава 1. Коронация

      В лучах полуденного солнца Кальдера полнится яркими красками. Недавний шторм утратил внимание людей, которым по природе свойственно забывать о бедах в часы счастья. Город словно пробудился. Голоса на улицах не смолкают, и так или иначе все говорят об одном: о коронации.       Сотни лет это было и остаётся до сих пор праздником скорби и надежды. Ушедшему монарху отдаётся дань уважения, а нового чествуют. Самые сильные и необузданные чувства переполняют людей: печаль и надежда, гнев и радость. Никому и в голову не приходит удивляться усилению стражи. Горожане и гости столицы даже не замечают этого, всё их внимание приковано к храмовой площади, которая с самого утра начала заполняться.       А по улицам города всё ещё разносятся сплетни и новости из всех уголков страны.       — Говорят, что Мудрецы Огня предрекли смерть Лорда Азулона в невиданной силы шторм ещё в юности, — облокотившись на прилавок, говорит парень, щурясь на солнце.       Другой ставит перед ним ящик со свежими фруктами и пожимает плечами, беспечно добавляя:       — Я слышал, будто он ненавидел море и вёл охоту на покорителей воды именно из-за…       — Я вам, сплетникам, что велела делать? — из глубины магазина рокочет грубый женский голос, и парни неловко замолкают.       Однако вскоре они продолжают разговор уже на полтона тише.       — Ну, а принц Озай?       — А что он? — между перетаскиванием ящиков откликается другой.       — Ксиу говорила, что он был чем-то встревожен после смерти Лорда Огня, — пожимает плечами первый, поправляя фартук, чтобы хоть чем-то себя занять.       — И когда это тебе Ксиу говорила? — украдкой бросив взгляд на приятеля, интересуется второй.       — На днях, — непринуждённо роняет молодой продавец.       В лавке повисает неоднозначная тишина, но длится она ровно до тех пор, пока ещё два поддона не украшают витрину.       — Не каждый день у людей отцы умирают, — наконец отвечает парень.       — Ну, не знаю… А вдруг!..       Тон продавца снова подскакивает до звонкого от волнения, и вновь хозяйка прикрикивает на него, грозится оставить работников без выходного по случаю праздника. Тогда уже парни окончательно прекращают обсуждать королевскую семью.       И тогда же от стены лавки легко отталкивается невысокая неприметная тень.

***

      Подготовка к церемонии подходит к концу.       Озай стоит в арке высокого и широкого коридора в бело-золотом траурном одеянии. Понурый взгляд его янтарных глаз блуждает по внутренностям храма.       Высокие массивные колонны, устремлённые вверх, крупные плиты, устилающие пол, и огромное пространство, которое ныне почти всегда заполнено густым мраком и пляшущими тенями.       Озай не любит находиться в храме. Никогда не любил.       Он выходит на свежий воздух. Высокое ясное небо заслоняет багряно-чёрная фигура храма. Годы спустя он всё ещё продолжает тянуться к солнцу, к Великому Духу, оставившего его своей благодатью. Словно он, смотрящий на людей как на шумные точки, неподвластен никаким человеческим законам просто потому, что стоит выше…       — Мой принц. — Молодой служитель храма подходит и глубоко, как и положено, кланяется Озаю. — Всё готово, Вас ждут.       Наследный принц следует к площади и останавливается за кулисой. Дочь и супруга, обе в белом с золотым, терпеливо ждут его. Последняя почтительно склоняет перед ним голову. Юная принцесса же больше увлечена тем, что смотрит на площадь в щель между колышущейся кулисой и стеной.       Озай подходит к ней и кладёт ладони на узкие плечи. Девочка прижимается спиной к его ногам, и вместе они смотрят на площадь.       Перед храмом тесно, но самые проворные ещё находят место. Перед ступенями и в галерее, окружающей площадь, стоит стража — просто на всякий случай. Никогда нельзя быть излишне осторожным…       — Папа, — девочка зовёт тихо, с сомнением.       И мужчина готовится услышать что-нибудь из разряда «…дедушка совсем-совсем ушёл?» или «…дедушке там будет хорошо?», ведь его дочери всего десять. Это не тот возраст, когда смерть близкого — естественный и неотвратимый исход. Озай уже пытается придумать нейтральный ответ и даже подумывает, что супруга с этим справится лучше…       — …почему там человек на крыше?       Что? Это вовсе не то, что готовился услышать принц. Он смотрит, куда указывает дочь и убеждается: человек, похоже, молодой, сидит на багровой крыше галереи. Мужчина отгоняет растерянность и после небольшого замешательства отвечает.       — Просто ему оттуда лучше видно, милая.       Девочка задумчиво смотрит на тёмно-серый силуэт. И Озаю интересно, что она думает. Хотя бы потому, что он сам не знает, зачем человеку может понадобиться забираться на крышу.       — Ваше Высочество, мы готовы начинать, — сообщает Великий Мудрец.       Церемония начинается с траурным величием, которым славятся похороны ушедших Лордов Огня. Но внимание Озая странным образом постоянно возвращается к неизвестному юноше на крыше. Словно его присутствие там всколыхнуло что-то далёкое. Что-то, что без пяти минут Лорд Огня пытался схоронить в собственной памяти, но рябь неотвратимо поднимает воспоминания, как ил со дна…       Если бы Азулон мог сейчас слышать его мысли, то упрекнул бы его в "недостаточном почтении". Как обычно. Когда народ опускается на колени, чтобы поприветствовать своего нового Лорда Огня, происходит то, что привлекает внимание Озая ещё больше.       Незнакомец поднимается на ноги и стоит, пока все преклоняют колени. Словно вызов. И Озай почти уверен, что сейчас они смотрят друг другу в глаза, пока молодой человек не скрывается по ту сторону галереи. (Теперь уже) Лорд Огня подзывает ближайшего стража и приказывает ему без шума задержать незнакомца.       Мужчина передаёт приказ в галерею и двое других стражей приходят в движение.       Озай произносит речь, которая завершается присвоением его супруге титула Леди Огня, а дочери — наследной принцессы Огня. Но мысли новоиспечённого правителя вовсе не об увенчанной регалиями семье и даже не о государственных делах…

***

      Карликовая пума трётся об него. Маленькое тёплое создание. Сложно устоять, чтобы хотя бы не почесать её за ушком. И он не удерживается. Гладкая шелковистая шерсть блестит на солнце. Тёплая рука парня проходит по ней легко и бережно.       Мастер всегда говорил, что тот, кто добр с животными, не может быть жесток с людьми…       Юноша мрачно усмехается: если так, то зачем он здесь? чего добивается? Он должен был просто навестить могилу матери, а не…       Он просто услышал новости и не мог упустить такую возможность узнать, кого же она так любила… Духи, даже после всего мама не держала обиду на человека, разрушившего их жизнь. И он правда не понимает, почему. Что такого в этом человеке, что он стоил всех её страданий, всех её слёз и… и её смерти? Мама смирилась. Он не мама.       В конце концов пума забирается к нему на колени. Щурясь на солнце, она зевает, демонстрирует свои острые белоснежные зубы. Хвост лениво стучит по чуть тёплой черепице. Не удивительно, что она выбрала самоё солнечное место, где, сверх прочего, её ещё и гладят.       Юноша почёсывает подбородок животного. Внизу взволнованная толпа притихает, поэтому он отчётливо слышит урчание карликовой пумы.       Церемония начинается. Огни зажигаются на широких ступенях храма. Они трепещут почти призывно.       Рука зависает над иссиня-чёрной шерстью животного. Глубокий медленный вдох и долгий выдох. Внутренний огонь снова становится смирнее. Пума недовольно мягко ударяет хвостом по руке юноши. Он усмехается и продолжает гладить её; вполуха слушает отголоски пафосных речей Великого Мудреца Огня.       (Пока ещё) Принц Озай не единственный, кто бросает взгляды на крышу. Юная принцесса то усердно пытается внимать словам Мудреца Огня, то вновь наблюдает за юношей.       Кривая ухмылка изгибает тонкие губы. Какой отец — такая дочь.       Но вот Великий Мудрец опускает корону на голову Озая и объявляет его Лордом Огня (по воле Великого Агни).       Едкое презрение распаляет внутренний жар. Ненасытный, оскорблённый, гневный. Он требует справедливости, но справедливость, в свою очередь, требует терпения. Огонь либо под контролем, либо причиняет вред.       Люди опускаются на колени — приветствуют нового монарха.       Юноша мягко сгоняет с себя карликовую пуму и держит руки подальше от неё. Нельзя терять контроль, но, если это происходит, то забывать об осторожности уж точно нельзя.       Пора делать ход.       Пора узнать, что из себя представляет этот человек.       Он поднимается и, уже стоя на солнечного цвета коньке, пристально смотрит на новоявленного Лорда Огня. Кажется, глаза их встречаются. Парень тихой тенью соскальзывает на внешнюю сторону галереи.       Спускаться осторожно дольше, чем взбираться. Да он и не торопится. Юноша опускается в тень. Ноги касаются брусчатки, спина — стены.       Стражи появляются в проходе. Он не сопротивляется, не бежит. Он сам позволяет «поймать» себя.

***

      Королевский дворец Кальдеры и всё, что с ним связано, полно странностей — это Руи понял ещё в первые дни службы (потому что принцесса, упрашивающая своих сверстниц-телохранителей научить её драться — это странно). Со временем список только пополнялся. Но нынешняя ситуация всё равно кажется молодому человеку не просто странной, а малость… безумной.       У Шиджи был странный взгляд. Не то сконфуженный, не то удивлённой — что ни при одном известном Руи раскладе не было характерно для его напарника. Ещё больше беспокоил юного стража необычный приказ нового Лорда Огня: без шума задержать человека, покинувшего площадь.       Принц Озай, конечно, будучи особой королевской крови, не лишён высокомерия. Он не запоминал слуг, но и кланяться себе не требовал. Хотя его отец, Лорд Огня Азулон, свет Агни его памяти (но Руи его боялся), внимательно следил, чтобы к нему и всей его семье относились «с глубочайшим почтением», как говорил он сам («почитанием», — поправил однажды за глаза Шиджи). И слабохарактерным считал того, кто позволяет относиться к себе не по статусу или, не дайте духи, фамильярно. Остановить поставить на место не выказавшего должное уважение простолюдина было бы в духе старого Лорда Огня. Но принц… Лорд Огня Озай на памяти Руи не делал из этого настолько большой проблемы. Тогда зачем ему понадобился этот человек?       Младший страж не видел его, но Шиджи сказал, что парень молод и одет скромно. А потом добавил задумчиво: «и, наверное, безбашенный».       Руи не успел уточнить, что это должно значить, так что ему стоит быть готовым к чему угодно. Они покидают площадь через боковую дверь галереи, и вот тут-то начинаются настоящие странности…       Прислонившись спиной ко внешней стене, стоит парнишка. Одет просто, молод. В представлении Руи «что угодно» не включает в себя стоять и ждать, когда тебя поймают, но, кажется, парень счёл это хорошим планом… Шиджи крепче сжимает копьё в предупреждающем жесте. Младший страж украдкой бросает взгляд на лицо напарника — тот необычайно угрюм — и снова присматривается к молодому человеку.       Духи… Он не просто молод, он ощутимо младше самого Руи, ещё подросток. Мальчишка весь в пыли — либо бродяга (что сразу отпадает, потому что одежда сидит слишком хорошо), либо пробыл какое-то время в пути. Он напряжён, но держит себя в руках. Одна нога подошвой упирается в холодный багряный камень, руки скрещены на груди.       Пускай Лорду Огня Озаю что-то от него нужно — кто ж разберёт королевскую семью. Но мальчишку, похоже, не особо смущает, что за ним послали стражу. Да он даже не смотрит в их сторону! И что не так с этим подростком…       Шиджи встаёт посреди прохода с другой стороны от парнишки, словно говорит: «Не делай глупостей, ты окружён». Хотя того это как будто волнует меньше, чем любого из стражей. Руи бросает вопросительный взгляд на напарника, но мужчина не смотрит в его сторону. Невзирая на свою обычную разговорчивость, Шиджи — хороший страж, он знает свою работу и выполняет её безукоризненно. Так что, конечно, он не собирается болтать в присутствии этого странного подростка.       Просто из любопытства Руи слегка покачивает копьём, но мальчишка всё равно не обращает внимание. Как перебирал рукава, так и продолжает.       Даже малейшая нервозность в поведении подростка пропадает, когда дверь за спиной младшего стража открывается и в поле зрения появляется новоявленный Лорд Огня. Тогда мальчишка оправдывает подозрения Шиджи: когда стражи склоняют головы, он наоборот выпрямляется. Вопреки ожиданиям молодого человека, Лорд Огня Озай не реагирует на безмолвное завуалированное оскорбление.       Вот теперь Руи действительно становится интересно, что здесь происходит…       Новый монарх останавливается по другую сторону от подростка, но ближе, чем Шиджи, и обводит парнишку внимательным взглядом. И чем больше видит Лорд Огня, тем бледнее и горше становится его лицо. Невольно Руи задаётся вопросом: что такое страшное видит в мальчишке только коронованный правитель?       А парнишка стоит без движения. Глаза холодно прищурены, губы сжаты в тонкую линию. Руки всё так же скрещены на груди, до требовательности не хватает только нетерпеливого постукивания пальцем по плечу.       Лорд Огня останавливает взгляд на нечитаемом, к всё возрастающему удивлению молодого стража, лице мальчишки.       — Ты похож на Урсу… — на выдохе произносит монарх.       «Что?» — растерянно думает Руи, а потом…       — Рад, что на неё, — не заставляет ждать ответа мальчишка. Голос его ещё отчётливее выражает то, что Руи приметил в позе: холод и сдержанность.       Младший страж смотрит на напарника в надежде увидеть хоть какое-то понимание на его лице, но Шиджи только хмурится сильнее прежнего. Он не открывает глаз от незнакомца и, похоже, тоже ничего не понимает в развернувшейся сцене.       Молчание затягивается. Глаза Лорда Огня Озая взволнованно впиваются в черты мальчишки.       — …Как она? — с глухой тяжестью спрашивает монарх.       — Надеюсь, — голос парнишки звучит неровно, ломко, но достаточно твёрдо, а взгляд ускользает в сторону, — лучше, чем при жизни.       Печальное выражение лица Лорда Огня на короткое мгновение прорезает эмоция, в которой Руи подозревает… скорбь (горе, боль — он не решится сказать даже мысленно). Губы резко поджимаются, а брови приобретают уязвлённый наклон. И молодой страж не уверен, хочет ли знать истинную причину этого. Он вообще очень сильно сомневается, что ему стоит знать, о ком речь…       Но правитель быстро берёт под контроль выражение лица и эмоции, хотя его взгляд не покидает непонятная осторожность. Он тихо прочищает горло, прежде чем спросить.       — Давно? — тяжесть в голосе слишком отчётлива, чтобы её не заметить.       Парнишка больше не смотрит на монарха. Задумчиво-отрешённый вид искажает молодое лицо, словно накидывает несколько лет на истинный возраст подростка. И Руи опасается представлять, что творится у него в голове…       — Забавно, раньше тебя это не волновало, — сухим ровным тоном проговаривает мальчишка и игнорирует резкий вдох монарха. — Года три, — наконец отвечает он.       — Если тебе нужно… — торопливо, с беспокойством начинает Лорд Огня, но не успевает договорить.       — От тебя — ничего, — спокойно и уверенно перебивает мальчишка.       Руи кажется, что мир сошёл с ума в эту минуту. Какой-то. Подросток. Перебивает. Лорда Огня. И фамильярничает с ним. Младший страж не может определиться, что из этого его поражает больше, но он уверен, что это не имеет значения, потому что последствия будут просто ужасными… Молодой человек бросает нервный взгляд на напарника. Брови Шиджи от изумления медленно ползут к линии роста волос, а лицо вытягивается почти комично. Почти. Потому что это ни разу не смешно, это, Кох побери, катастрофа! Глупый мальчишка… что он творит?!       …Лорд Огня не делает ничего. Он молчит и выглядит… расстроенным? Не разгневанным, не презрительным, а огорчённым и спокойным!       «Бредовее снов не видел…» — мелькает у молодого стража в голове.       — Тогда зачем ты здесь? — Лорд Огня Озай глядит на мальчишку внимательно, словно он — загадка всей жизни новоиспечённого монарха, разгадать которую невозможно.       Мальчишка либо псих, либо склонен к драматизму больше, чем к самосохранению, — решает Руи. Потому что этот ненормальный подросток не отвечает. Вместо этого он с самым естественным видом отряхивает грязь с рубашки и рукой разглаживает складки на ней.       — Слышал, — он отталкивается ногой от стены, медленно шагает, снова сложив руки на груди, и прислоняется плечом к противоположной. Взгляд скользит Шиджи за плечо, и его младший напарник видит, как страж едва удерживается, чтобы не обернуться, — твоя дочь — способный покоритель.       — Она благословлена Великим Агни, — напряжённо отвечает Лорд Огня.       И Руи понимает его настороженность. Такие подробности о членах правящей семьи могут знать только постоянно вхожие во дворец. Но по приказу Лорда Огня Азулона разглашать их запрещено под страхом смертной казни.       — Напрасно вы зовёте это даром, — резко и жёстко произносит мальчишка, и голос его вибрирует от сдерживаемых эмоций.       Короткое отрывистое движение головой, и младшему стражу хочется верить, что его вдох был достаточно тихим, чтобы не привлечь внимание. Он не видел настоящих ожогов за всю свою жизнь, но дедушка рассказывал ему, что это такое и как они выглядят.       В тени, создаваемой соседней стеной, и за растрёпанными волосами Руи не рассмотрел раньше продолговатую багровую отметину на левой скуле подростка.       Молодой человек напрочь забывает про любые странности. Всё пространство в его голове занимали вопросы: что такого должно было произойти… произошло с этим мальчишкой, чтобы у него на лице остался такой шрам от ожога?.. Сколько ему? тринадцать? четырнадцать? Духи, кто этот мальчишка? Что. Здесь. Происходит?       Когда шок отступает, Руи приглядывается к раздражённому взгляду, который бросает парнишка на Лорда Огня в ответ на вопрос монарха:       — Почему ты так считаешь?       — Проклятье — зрячим быть среди слепых, — стискивая зубы бросает подросток.       Его взгляд схлёстывается со взглядом правителя, и на некоторое время проход меж двух стен погружается в такую тишину, что разговоры за его пределами слышны так отчётливо, словно здесь и происходят.       — Мудрецы Огня обучают её, — с расстановкой отвечает Лорд Огня Озай, неотрывно глядя на мальчишку.       Тот не то фыркает, не то хмыкает себе под нос и… Духи, Руи надеется, что он сейчас не закатил глаза на слова правителя своей страны (в принадлежности мальчика к Нации Огня он не сомневается — слишком характерная внешность)…       — Ну, да… — протягивает подросток невпечатлённо.       Сомнение мелькает в выражении лица Лорда Огня, очевидно, он тоже не понимает этого жеста.       Мальчишка качает головой и вздыхает, прикрыв ненадолго глаза. Когда он снова смотрит на монарха, лицо вновь бесстрастно и серьёзно. Голос твёрд, уже не так беспокоен.       — Пройдёт время, и ты поймёшь, что они не в состоянии обучить её тому, на что она, рождённая в самый жаркий час года, способна. Поверишь ты сейчас или нет, мне всё равно. Моё дело — предупредить.       Закончив говорить, парнишка отталкивается от стены плечом и шагает прочь, но Шиджи загораживает ему путь копьём. Взгляд, который хлёстко врезается в старшего стража, вызывает у его напарника невольную дрожь. Суженные глаза, пронзительный взгляд исподлобья… Этот подросток начинает пугать Руи.       Но Шиджи мало взглядов ребёнка, чтобы стушеваться. Отступить его может заставить только прямой приказ.       — Если я хочу уйти, — глаза мальчишки впиваются в стража, голова повёрнута к монарху, но тело красноречиво обращено к выходу, — то я уйду, и вы мне не помешаете.       Шиджи смотрит на него. Глаза в глаза. Руи знает: мужчина не хочет причинять боль ребёнку.       Лорд Огня Озай бегло обводит их взглядом, снова слегка поджимает губы и отворачивается в противоположную сторону, к двери позади Руи, через которую они пришли, оставив перед уходом тяжёлые слова:       — Пустите его.       Оба стража невольно переводят удивлённые взгляды на своего Лорда Огня.       Оборачиваясь к напарнику, Руи успевает заметить на его лице задумчивость и несвойственную ему сконфуженность. Тем временем парнишка не ждёт, когда ему освободят проход, и движением, которое младшему стражу не удаётся удержать в памяти, проскальзывает мимо копья. Руи не запоминает ни шагов, ни походки, но помнит, что мальчик словно растворился в тени стены.       А в личном списке придворных странностей у Руи на первом месте теперь этот день.

***

      Толпа, опьянённая свежими новостями, гудит, словно жуки-цикады. Юноша выбирается из неё в тихую подворотню, защищённую от людского массива деревянными ящиками.       Когда-то он слышал, что некоторые люди просто не способны находиться в обществе…       Благостный покой укрытия даёт время мыслям наконец замедлить свой галоп. И, оглядываясь на события последнего часа, юноша чувствует мрачное удовлетворение. Он сделал всё, что хотел. Осталось только убраться из столицы.       «Даже имени моего не спросил», — мельком проносится в голове со злорадным торжеством.       Громкий смех прохожих по другую сторону ящиков заставляют напрячься и прислушаться. Ничего интересного. Мысли быстро возвращаются в нужное русло.       Юноша высовывается из подворотни. Медленно. Цепкие золотые глаза внимательно обводят людей…       — Подайте на еду.       Жалобный детский голос разрезает равномерный шум, впивается в слух. Юноша поворачивает голову и находит сбоку от себя оборванного ребёнка чуть ли не вдвое младше себя. Карие глаза, слишком большие на худом личике, смотрят с искренней мольбой и надеждой.       Первый порыв — послать ребёнка просить подаяний у храма — утихает, не успев стать идеей. Это была бы ужасная идея.       Юноша молчит и с трудом смотрит в эти глаза. У него не так уж много денег, но он должен дать хотя бы столько, сколько может…       Но почему он должен? Да, ему жаль этого ребёнка (ему жаль принцессу — конечно, только в том случае, если он прав). Но ему едва ли хватит денег на дорогу, и чужие дети — не его проблемы. Здесь много людей, у которых малыш может попросить помощи (а у принцессы есть отец).       Но чувство долга громче собственных жалоб. Ему помогли, когда он нуждался в этом.       Ребёнок уже и не чает получить что-нибудь хорошее и почти ретируется со смиренной печалью в глазах, что сердце щемит у любого, кто взглянет.       — Эй, малой, — окликает его юноша. Голос у самого ещё не сломался, но, к счастью, не подводит.       Глаза робко возвращаются к нему.       Юноша отводит взгляд и протягивает руку с почти всеми оставшимися монетами. Такой тихий, но очевидный детский восторг, в порыве которого ребёнок кланяется и желает ему всех благ, неуверенно принимая подаяние. Юноша кивает, и единственное, ради чего он в последний раз смотрит на малыша — перебить его врезавшуюся в память печаль.       Совесть не в праве ничего большего с него требовать. Помогать в абсолютный ущерб себе — бестолковое непрошеное геройство. С участью безбилетника он уже смирился, но так хотя бы ни одного из них в ближайшие пару дней не ждёт голодная смерть.       Периферийное зрение цепляется за фигуру высокого, немного полного мужчины. Тот, одетый в чёрное, сходу заговаривает с юношей:       — Давно ты ради благотворительности в такую даль мотаешься?       Сдержанная весёлость, которую незнакомец не расслышит, вытягивает из юноши слегка раздражённую улыбку, больше напоминающую острый оскал.       — Вот тебе и столица — лицо страны! — едко фыркает он себе под нос.       Мужчина с ухмылкой качает головой, но не осаждает.       — Мастер будет ждать в гостинице неподалёку до завтрашнего утра, — сообщает он и терпеливо ждёт ответной реакции младшего собеседника.       — Ты расскажешь ему об… этом? — с чересчур подозрительным прищуром спрашивает тот.       Мужчина закатывает глаза.       — Не буду портить твою репутацию вечно угрюмого вредного мальчишки, — заверяет он практически клятвенно.       Юноша фыркает и кивает, соглашаясь на сие условие. Мужчина, посчитав разговор оконченным, направляется в сторону упомянутой гостиницы, а парнишка следует за ним. Не обгоняет, идёт почти след в след.       — Ты эксплуатируешь меня, — с неявной шутливостью жалуется мужчина.       — Я просто не упускаю такую замечательную возможность не проталкиваться через толпу самому, и это не то же самое, — юноша обгоняет его ровно настолько, чтобы мужчина мог увидеть ослепительную ответную улыбку, и возвращается за широкую спину. Не отстаёт, старается только на пятки мужчине не наступать.       Закатывание глаз и цоканье последнего остаются без внимания.       До второго этажа гостиницы они идут молча.       — А как ты меня нашёл? — пристально глядя на дверь, перед которой они остановились, спрашивает юноша.       — Шли сюда, мастер указал на тебя в толпе.       Дверь открывается. Юноша делает глубокий вдох и машинально поджимает губы. В плечах читается напряжение, но он выпрямляется.       — Мастер Пиандао, — по привычке приветствует мужчина за плечом подростка.       Мальчик склоняет голову.       — Фат, сходи за обедом, — говорит Пиандао. Голос его спокоен и ровен. Почти успокаивает… Почти. Фат издаёт короткий непереводимый звук и удаляется. Его шаги не особо тихи, но мужчину это, как и обычно, мало волнует.       Взгляд мальчика буравит пол под ногами. Что, если мастер посчитает это обманом… Что, если он… Что, если…       — Зуко, — настойчиво, но не жёстко обращается к нему мастер, — проходи.       Мальчик моргает. Поднимает глаза. Точно. Это же мастер Пиандао. Он не станет обвинять — он выслушает. Выслушает всё, что Зуко посчитает нужным ему рассказать…       Мальчик заходит в номер и прислоняется спиной к деревянной стене. Привычка, говорят, вторая натура. Так что Зуко, очевидно, не скоро отвыкнет обтирать стены спиной. Конечно, если вообще отвыкнет.       — Ты был на коронации?       Вопрос нейтральный. Если попытается, Зуко и в жизни не выразит словами, как благодарен мастеру за предоставляемую свободу в действиях и словах. Пиандао останавливается ровно в шаге от развилки и оставляет выбор за подростком: поделиться с ним или закрыть тему.       — Да, — отвечает мальчик и задумывается. С Пиандао и правда хочется поделиться… но не всем…       — И как прошло? Мы с Фатом прибыли позже, да и толпа была — густая, не пропихнуться. — Мастер присаживается на стул и взглядом приглашает присесть.       — Ничего примечательного. Я хотел узнать, кого мама так любила, что всё готова была простить, и узнал. Честно говоря, не впечатлён. — Мальчик пожимает плечами и медлит, но усаживается и откидывается на спинку. — И город мне не понравился.       Пиандао усмехается деловому виду подростка. Фат прав — Зуко временами та ещё заноза. А мастера только забавляет его напускное привередство.       — Значит, в другой раз. Хари Булкан из тех городов, к которым привычка вырабатывается постепенно.       Зуко кривит губы, в глазах мелькает возражение, но в дверях появляется Фат, и внимание мальчика сосредотачивается на аппетитном запахе еды… Громкое урчание живота беззастенчиво выдаёт его.       Мастер улыбается. Его тёмно-карие глаза добродушно смеются. Они кажутся теплее, словно бы тает густая смола.       — Приятного аппетита. Оставлю вас до вечера, — поднимаясь, говорит он.       Глаза Зуко цепляются за смуглое лицо мужчины, и тот ухмыляется. Мальчик знает: не в свете последних событий ему проявлять неуместное беспокойство. Но Пиандао не напоминает ему об этом. Мастер только поправляет ремень, удерживающий ножны на поясе и ёмко добавляет:       — Дела.       Он уходит, и Зуко встречается взглядом с Фатом.       — Поэтому вы приехали, — заключает мальчик. Мужчина утвердительно кивает, и подросток задумчиво смотрит на стену перед собой.       — Ты, кажется, был голоден? — напоминает Фат, и Зуко не может удержать улыбку.       Его не так легко сбить с темы, но… Кох побери, да, он не ел со вчера, а дела мастера — не так уж должны заботить его. Точно не больше еды. Так что мальчик соскальзывает со стула и подталкивает его к столу, только чтобы устроиться сбоку от Фата и расчехлить арсенал подколов.       Он потягивает носом и улыбается, принимаясь за еду.       Стул для него высоковат, так что ноги болтаются над полом. Болтаются до тех пор, пока не находят ногу Фата. Носком ботинка Зуко методично ненавязчиво бодает голень мужчины.       — Мелочь, — бросает Фат с тихим фырканьем и лениво отпинывает ногу мальчика.       — Ты просто бесишься, что здесь готовят лучше, чем ты. — Зуко улыбается ослепительно. Он знает: когда они вернутся в замок мастера Пиандао, Фат найдёт десятки способов подстегнуть его.       Но когда это волновало Зуко?

***

      Шторм утих, но на душе у Озая не стало легче или радостнее. Тревога не покинула его.       С одной стороны, принц мог списать всё на стресс, скорбь и любую другую причину — и это не было бы ложью. Но и полной правдой, к сожалению, тоже не было бы. С другой стороны, Озай не мог понять, что больше беспокоило его: кончина отца или внезапный ночной вызов. Последнее было совершенно не в духе пожилого монарха. К чему же такая срочность?       Что такого важного отец хотел ему сказать?       Вряд ли речь шла бы о государственных делах… Тогда Азулон дождался бы утра, либо поднял на ноги весь дворец и был бы в своём праве. Никто не смел перечить Лорду Огня.       Помимо этого, единственным, что связывало их, была семья. Но какая такая семейная тайна встревожила Лорда Огня Азулона так внезапно?       Посреди ночи. В шторм. Пожалуй, причин для волнения у него всё же было достаточно, тем более, что Азулон в последние годы становился всё более суеверным. Не удивительно, что он решил помедитировать в такое время. Говорят, огонь отпугивает злых духов…       Какая ирония, что Озай едва может поддерживать его горение… И всё-таки это чушь. Ведь его дочь совсем недавно начала покорять огонь и делает большие успехи…       Свеча, — вспоминается ему, — только потухла, когда он вошёл в потоки отца. Значит, её горение поддерживалось вплоть до появления принца. Холодные руки отца не давали Озаю покоя, он даже начал подозревать, что кто-то посторонний был в комнате. Но эта версия отпала, как только наследный принц снова обдумал обстоятельства: через окно на такой высоте да в шторм никто не пришёл и не ушёл бы, а через двери вошёл сам Озай. Длинный прямой коридор, который поминутно освещали вспышки молний… Нет, ни один человек не успел бы провернуть это достаточно незаметно и бесшумно.       Если человек — та деталь, которая раздражает мужчину. Но всё указывает на то, что его отец был жив, когда Озай шёл по этому злосчастному коридору, а люди так быстро не остывают — тем более, покорители огня. Поэтому, к своему неудовольствию, объяснения этому, кроме проделок духов, принц даже представить не может.       — Извините, Ваше Высочество… — робкий голосок отвлёк Озая от мыслей, и он перевёл взгляд на юную служанку, неуверенно мнущуюся с подносом в руках. — Не желаете, чтобы Ваш чай подогрели?       Озай хотел было отмахнуться, сказать, что тот ещё тёплый, но, сделав глоток из чашки, которую держал в руках, обнаружил, что чай действительно остыл. Принц поставил чашку на стол и кивнул служанке с немного кислой улыбкой. Вышло нелепо. И сколько он просидел, как дурак вертя чашку в руке?       Девочка убежала так же незаметно, как появилась прежде, и Озай вздохнул. Ему нельзя быть таким рассеянным. Даже чай остыл, а он не обратил внимание…       Отец всегда говорил, что нужно быть внимательным к мелочам.       А ещё он говорил, что чувствует скорый свой конец. Всё чаще задумчивым был, а в глазах мелькали досада и даже сожаление…       Озай мог предугадать решение, которое примет его отец, но принц не мог и представить, о чём жалеет этот человек. Лорд Огня Азулон всегда действовал решительно, уверенно, без жалости и сомнений. Что могло терзать его? Много ли было таких вещей?       А медитации ли ради был зажжён огонь?.. Ведь мог же Азулон желать покаяния хотя бы при крохотном огне свечи посреди жуткого шторма, что со всей силой обрушился на дворец? И уж кому, как не Озаю знать, что в такие ночи, как минувшая, голову не покидают воспоминания о самом тайном…       Как знать, может быть, отец хотел повести разговор о чём-то, что сокрыто ото всех. Прямо как их общий маленький секрет, что каждый ночной шторм лишает наследного принца покоя…       Мужчина вздрогнул. Осознание запустило в нём рябь волнения, которое не вспыхивало уж лет пять точно.       Теперь это только его тайна. Озай любил отца, уважал его, но гнев Азулона и то, что он мог сделать в нём, были единственными причинами, по которым это вообще стало тайной. Ни в какие "предречения" и "проклятия духов" сам принц не верит. И, как бы эгоистично это ни было, но теперь никто не удерживает Озая от поисков тех, чьи судьбы он невольно порушил…       Была ли вероятность, что его отец тоже почитал себя виноватым в этом и жалел об этом на старости лет? Как бы то ни было, ответа на этот вопрос Озай уже не получит.       Принц не заметил, как служанка вошла и поставила поднос на столик. Он поднялся, наверное, слишком резко, потому что девочка отпрянула и вжала голову в плечи. Про себя Озай усмехнулся почти добродушно, но на лице осталось прежнее выражение. Нахмуренные брови, сжатые губы. Пожалуй, эта служанка будет его сторониться в ближайшее время… Ну, что ж, пускай привыкает к неожиданностям — ими дворец полнится.       Личный слуга почтительно склонил голову при появлении наследного принца в коридоре.       — Пригласи ко мне Великого Мудреца, — приказал Озай на ходу. Если где и примут любого — то в Храмах Агни.

***

      Вечер догорает на горизонте, покорно уступая время ночи. Огненно-красные оттенки неба с одной стороны и глубокая высокая синева — с другой. Острый растущий полумесяц Ла ярко горит в ещё мягкой полутьме. Поразительно чистое небо.       Ясный тёплый день — такая редкость в сезон дождей. Воздух всё равно влажный, но пока не холодный.       Через пару часов это изменится, и где-нибудь на улице бродяги снова будут жаться в хоть сколько-нибудь сухие углы…       Стоп. Озай прикрывает глаза и качает головой. Мысли послушно отходят на периферию сознания. Они торжествуют, ухмыляются ему оттуда — знают, что вот сейчас он снова задумается и снова вернётся к ним.       Новоявленный Лорд Огня стоит на балконе своих покоев. Небо над головой, кажется, бесконечно… Однажды брат обмолвился, что в Царстве Земли принято считать, будто покойные наблюдают за своими близкими со звёзд. Всё это бред — так решил тогда Озай.       Урса обожала звёзды. Она так часто забиралась на крыши по ночам и его увлекала за собой… Разве она не заслуживает быть там, на звёздах, которыми так восхищалась? И Озай хочет верить, что тогда она, может быть, приглядывала бы за… ним. За сыном — без сомнений, но эгоистичная часть Озая так хочет, чтобы она простила его, чтобы ей было не всё равно, как он живёт… Чтобы она знала, что он её всё ещё любит, и это ужасная пытка — не иметь права поделиться неостывшими чувствами и невысказанной болью давнего выбора.       Пальцы впиваются в ещё тёплые деревянные перила. Кожа на руках натягивается и белеет. Второй раз в жизни Озай рад, что не может ничего случайно поджечь. Первый был в ту ночь, когда он попрощался с Урсой…       Она всегда ходила по крышам с непринуждённой грацией, которую Озай сегодня с замиранием сердца узнал.       Рациональная часть его брыкалась, пытаясь убедить, что у него нет никаких подтверждений, кроме слов ребёнка. Но остальная часть его разума горько усмехалась, что это его… их с Урсой ребёнок. И в оправдание этого: глядя на мальчика, Озай видел тесное переплетение повадок и черт возлюбленной с проницательной холодной цепкостью взгляда и характером своего отца. И от вида двух граней одной монеты, двух крайностей собственной жизни, мужчина невольно робел. Он готов был принять любое обвинение, согласиться на что угодно…       Мальчик ясно дал понять: он не нуждается в любого рода помощи от… отца. По крайней мере, это то, что он сказал. Звучало убедительно… Но так ли это на самом деле?       Где он живёт? С кем, если Урсы… больше нет?       Вопросы, на которые у Озая не было ответов, одолевали, возвращая к мрачным мыслям. Последние уже открыто скалились.       В сомнительной попытке отставить эмоции и страхи Лорд Огня смотрит с балкона вниз.       Под ним простирается вид на внутренний двор. В тайне мужчина даже рад, что его покои выходят не на сад покойной матери… он бы сейчас не вынес ещё одного постоянного напоминания о жизни, что оборвалась из-за него, пускай и косвенно.       Справа, под стеной кратера, возвышается Верховный Храм Агни. Центральный храм, как и храм острова Полумесяца устремляются в небо несколькими высокими этажами. И оба они хранят тайны, о которых лучше не знать… В сгущающихся сумерках он стоит холодным тёмно-красным силуэтом. Перед ним простирается площадь, вмещающая тысячи людей. А там, за стеной окружающей её галереи…       С горечью Лорд Огня возвращает взгляд на горизонт. Тонкая алая полоса дрожит над неровным краем кратера. Ночная прохлада становится ощутимее.       В конце концов единственный действенный способ не думать о том едком безразличии, которым наградил его собственный сын, — смотреть неотрывно на затухающий свет дня.       Озай слышит шаги. Он знает, что стоит обернуться, но продолжает неотрывно вглядываться в стремительно темнеющую даль. Размеренная негромкая походка. Он её узнает, но не шевелится. Тихий голос потаённой мысли напоминает, что на самом деле видеть её сейчас он не хочет.       — Дорогой?       Бархатный женский голос достигает слуха Озая, но он не реагирует.       Тогда нежная тонкая рука ласково опускается ему на левое плечо, другая бережно скользит по правой щеке в мягкой, ненастойчивой попытке обратить его внимание.       Лорд Огня закрывает глаза и сглатывает.       Кто посмел обжечь ребёнка, когда люди прозябают без огня? Что пережил и продолжает переживать его сын? Что видели пронзительные глаза этого мальчика?..       А Озай даже имени его не знает… И как он собирался найти Урсу и сына, имея только смутные описания тринадцатилетней давности? Глупо… как же глупо…       — Почему ты не ложишься? Случилось что-то серьёзное?       На короткое мгновение мужчине становится интересно, что видит эта чуткая, заботливая женщина? Человека, который никогда по-настоящему не любил её, потому что его сердце было занято, и, возможно, никогда не полюбит, потому что теперь оно разбито? Человека, которого собственный сын лицом ткнул в непростительные ошибки? Лорда Огня? Или любящего отца и не очень любимого сына?       Эгоистично, думает Озай, строить из себя страдальца, особенно перед ней. Во всех своих бедах он виноват сам. Он мог уйти, мог исчезнуть столько раз — даже той злосчастной ночью. И шторм смыл бы следы его существования… Но он выбрал другой путь.       А Лира? Она не выбирала потерять семью, не выбирала безразличного к ней супруга, но она его любит. Не так беззаветно, как любила Урса, но любит. Она родила ему дочь, она никогда не мешала ему и не навязывалась, она пыталась смягчить отношение отца к нему. И за все десять лет едва ли услышала от мужа хоть одно искреннее доброе слово.       Озай открывает глаза и, лишь немного повернув голову к супруге, скользит взглядом по её лицу. Безупречно изящные тонкие черты, молочно-белая кожа и подлинное участие в тёмно-древесных глазах. Азулон выбрал ему прекрасную жену. Жаль, что полюбить её Озай не в силах.       Чем она это заслужила? Где находит силы оставаться внимательной и нежной? Слишком жестоко будет сейчас взять и заявить ей, что у него есть внебрачный сын…       Даже сейчас в глазах мужа Лира не найдёт ни отблеска тепла. Справедливо ли это?       — Нет, — сухим глухим голосом коротко отвечает Озай.       Он выскальзывает из её рук и шагает обратно в помещение, не глядя больше на небо.       — Идём, — добавляет мужчина, чтобы смягчить своё поведение, когда груз ещё одной вины тянет его плечи вниз.       Лорд Огня останавливается у постели и тянется к поясу халата, но его рука замирает на полпути, прерванная стуком в дверь. Взгляд бегло проходит по прикроватной тумбе и лежащем на ней головном уборе, но монарх отмахивается от соблюдения формальностей в таких мелочах. Его отец, конечно, сперва привёл бы волосы в порядок («Народ не должен видеть своего Лорда в неподобающем виде»), но принц считал это пустой тратой времени и бессмысленной прихотью.       Супруга («Леди Огня,» — напоминает Озая себе между делом) садится на кровать со своей стороны, спиной ко входу и мужу. Её тонкие пальцы берут пряди чернильных волос и неспешно, элегантно сплетают их в лёгкую косу.       За отворённой дверью сперва Озай не узнаёт своего камердинера. Но глубокий поклон и почтительный тон восполняют то, что отнимает темнота.       — Ваше Величество, к Вам посетитель… по поводу Вашего поручения.       Уточнение вызывает складку между бровей правителя. Он помнит, с какой просьбой обратился к Великому Мудрецу Верховного Храма Агни на днях, в утро после кончины отца. Но буквально несколько минут назад Озай был уверен, что по тому скудному описанию, что он дал, невозможно ничего узнать…       Видимо, он ошибся.       Но это уже не имеет значения. Сегодняшнее знакомство с сыном показало, что он не рад Озаю и в нежелании с ним общаться непреклонен. И Озай будет последним эгоистом, если наплюёт на столь очевидный факт.       — Передайте посетителю и Великому Мудрецу, что никакого поручения не было, — переступая через себя, распоряжается Лорд Огня.       Хотя мужчину и беспокоит внезапность появления сына, он всё же может уловить логику: в день коронации до него проще добраться. Но, как он уже сказал страже: «Ничего не было». Он сохранит эту историю в тайне.       — Как прикажете. — Слуга кланяется, и Озай закрывает дверь.       На этот раз ничего не останавливает его до тех пор, как голова не касается подушки. Лира доплетает косу и поворачивается к мужу ровно настолько, чтобы видеть его в тусклом свете луны.       Лицо молодой женщины недвижимо, спокойно, как море в редкий штиль. Руки сложены на коленях, а спина безукоризненно пряма. В темноте её глаза кажутся совершенно чёрными. Нет в их взгляде ни пытливости, ни осуждения. Но Озай всё равно поднимает бровь.       Их взгляды встречаются. Несмотря на всю покорность супруги, она не уступает, не смущается.       Борьбы в их "гляделках" нет. Только невысказанный вопрос Озая и необычная прямота в тихом взгляде Леди Огня.       Неожиданно — не резко и не плавно, просто вдруг — словно по какой-то внутренней, незримой для мужа команда, она отворачивается и снимает халат. Как и всегда, Лира снова ничего не сказала и не спросила.       Женщина ложится и укрывается тонким одеялом без слов. Коса находит своё обыкновенное место на её узких плечах.       Как и всегда, Озай отворачивается от неё.