Кровавая Матрона (1 часть).

      Ночь. Что первое приходит на ум при этом слове? Тёмнота, окутывающая всё, до чего дотянется? Опасные монстры, поджидающие во тьме? Многочисленные звёзды, средь которых величественно висели Марсер и Секунда? Сны, что окутывали разум то в сладкие грезы, то в бесконечный кошмар? Для неё ответом служили пустота и тишина. Именно сейчас они царили на ночных улицах Алинора, позволяя услышать слабое завывание ветра, слабо колыхание собственных волос и далекие голоса тех немногих, кто был здесь. Порой ей даже казалось, что она слышит топот своих ног, едва уловимое дыхание и… стук сердца.       Но это были иллюзии. Причуда разума, пытающегося обмануть её, будто она все ещё могла слышать о чём шумели остальные. Шаги не услышал бы даже самый острый слух; грудь, что поднималась по привычке, не двигалась. Сердце мертво так давно, что она уже и позабыла когда было иначе.       И Алинор сейчас тоже выглядел таким с той пустотой, творящейся на ранее оживленных дорогах и площадях. С той тьмой, охватившей окна. Лишь изредка что-то прерывало эту картину, не меняя общей сути. Для неё… того, чем она была, — вампиром — такой облик был привычен, естественен, безопасен. Но все же, глядя на него сейчас, в груди поднимались два странно смешавшихся чувства. Восхищение первозданной красотой, не испорченное ничем живым. И в то же время, что-то внутри двигалось, покрывало тело липким слоем неуюта. Страх.       Губы не сдержали горького смешка. Страшиться было в пору всем живым, кто сейчас был в городе, но не ей. При желании, многие здесь стали бы её слугами или мертвецами. И все же отголосок этого чувства не угас, ведь пустота и тишина были тем, из-за чего она стала такой. Никто к ней не пришел тогда, не услышал, оставил наедине с воспоминанием, ярким как ясный день.       И все же сейчас она не с Ним. Это помогало, позволяло страху лишь шевелиться на краю разума, чье внимание сейчас было приковано лишь к одному. Храму Аури-Эля, встречавшего двумя массивными мраморно-золотыми шпилями по бокам, украшенными статуями орлов и альтмеров, гобеленами на которых были записаны молитвы, а на узких вершинах в лунном свете поблескивали золотые солнца — главный символ драконьего бога. В центре из треугольной крыши возвышался третий самый монументальный шпиль, на постаменте которого изваяна фигура статного альтмера с луком. Дракон Времени. Вход представлял собой украшенные резьбой двери, возле которой расположилась покрытая бесчисленными гранями хрустальная статуя, застывшая в молитвенной позе.       Волна отвращения едва не заставила презрительный фыркнуть, но вампирша сдержалась и утихла. При всем отношении к аэдра и их последователем, она никогда не позволяла себе такой дерзости. Помнила, как для него это место было важно — этот храм был вторым домом, и… местом их встречи.       На мгновение её уколола неуверенность. Тысячелетиями она не хотела возвращаться сюда, опасаясь болезненных воспоминаний. И именно сейчас этого хотелось меньше всего. Боль… её итак ведь было в жизни предостаточно, не так ли? Так много, что казалось даже сейчас каждая её мышцы изнывают. Однако, в эту ночь она должна быть здесь. Ради него, себя… дабы самые важные сердцу воспоминания не смели угасать. Их потеря — страшнее любой боли.       Выдыхая, женщина зашагала вперед и, пользуясь чарами, прошла сквозь запертые двери, оказавшись под сводами храма. Тёмнота не мешала порождённой в ней, позволяя оглянуть залу. Многое поменялось, но самое главное здесь осталось неизменным — многометровая статуя Аури-Эля. Прекрасная: синий хрусталь, отточенный до малейших деталей, переливающийся в лунном свете своими бесчисленными гранями, шедшими из стеклянного купола, заменяющего потолок. Стоит отдать должное жрецам — сквозь пески времени перенесли эту статую в целости и неизменной.       Элегантные доспехи, величественные рога в сочетании с короной, хвост и слегка приоткрытые орлиные крылья. Сохранили даже орла, седевшего на хрустальном плече статуи. Забавно думать о мыслях альтмеров, что видели своего бога не таким, каким его представляют сейчас. Интересно, возник ли у них раскол, какой облик истина, а какой ересь? Наверняка.       Невольно усмехнувшись, она подошла ближе к статуе, улоивив собственное отражение в гранях. Мертвенно бледная светло-русая альтмерка, в белом платье, чёрно-багровые глаза сияли холодом и ненавистью. Пугающее зрелище горько откликалось внутри. Не только из-за воспоминаний, — она не знала насколько истинен её облик. Ведь за это время она научилась легко менять свою внешность. Превращения в любую расу и время стерло у неё воспоминания, кем она была ранее. Более того, даже свое прошлое она помнила лишь урывками…       Впрочем, она думает о ненужном. Главное в этой статуе было напоминание о другом прошлом, таком греющим, радостным и до отчаяния горьким. Что поможет ярче всего… прожить все это вновь. В последнем она не была уверена, ведь не знала настолько глубоких тонкостей, сколько бы уже не повторяла этот ритуал. Но даже если так, пусть.       Ей хватит и того, что удастся снова погрузиться в глубины души. Где переплетались радости и боль, страхи и мечты, создавая внутренний мир. А главное воспоминания, что можно было пережить так, будто они снова происходят наяву.       Усевшись перед статуей и скрестив ноги, она окутала себя невидимостью, чувствуя лёгкое покалывание на коже. Да, этого надолго хватит, дабы никто не посмел её увидеть и помешать.       Затем, закрыв глаза, медленно отпустила все трепещущие в ней эмоции. Позволила разуму очиститься и освободиться, теряя контроль над телом, а затем сосредоточиться на воспоминаниях, тянувших за собой, забиравших мысли о текущем и погружавших в прошедшее. В ту же плоть, в такое же место, но совсем другими…

***

      — Сестра Ламиэль, как рады знать, что отныне вы будете служить вместе с нами, — торжественно улыбнулся одноглазый альтмер, чью дряхлую фигуру скрывала бело-золотая роба. — Особенно когда про вас поведали самые греющие душу слова.       — Ох, отец Кореман, ваши слова излишни, но, глубоко радуют они, — сказала монахиня с наигранным смущением и благодарности, оценивающе проходя взглядом на священника.       «Что ж, выглядит не так омерзительно, как настоятель прошлого храма» — с ленцой подвела Лами свой вердикт. — «Славно, проще будет его терпеть. А если руки держать сможет подальше, возможно тогда вместо снятия кожи да удушения своими же кишками лишь разорву пополам тебя, одноглазый,» — подумала она, держа на губах привычную робкую улыбку.       До глубины души отвратную как лживостью, так и напоминанием о прошлом. Так же улыбалась своим братьям и сестрам по вере, прежде чем убедиться, что под видом ответных улыбок скрылись страдания, которые они ей принесли. Однако держала это омерзительное выражение на своих губах она стойко, уже до идеала отработав игру в невинную жрицу.       — Славно же, что так, сестра. Если устали с дороги, то могу дать вам время, дабы Предки… — как и всегда, пришлось ей постараться, дабы не покривиться от этого проклятого слова. — дали вам сил. А коль нет, думаю, есть у меня тот, кто поможет вам освоиться здесь. Брат Марион, подойти ко мне! — строго позвал Кореман к себе одного из снующих жрецов.       И подобно верному питомцу, тот спешно прибежал да выпрямляя спину замер, ожидая приказа. Уже столько раз она видела, а всегда было противно. Какие же убогие и слабые, что так легко подчиняются.       — К нам из юга пришла новая сестра, — престарелый мер сделал легкий поклон в её сторону. — Стань её наставником, пока в этом не отпадет необходимость да помоги ей найти службу, что ей подойдет. Кхм, — кашлянув в кулак, старик вернул к ней взгляд. — Уж простите, что не сам вам помогаю, но Предки сегодня послали по мою душу дела, что отнимают все время. — Я всё понимаю, — ответно поклонилась Лами, едва удерживаясь от смешка и видя как «отец» спешно уходит прочь.       Дела, м-м-м, интересные какие на этот раз? Встреча сомнительных гостей? Получение грязного золота? Или, может, растление тех, чьему глазу он приглянулся? Каждый из вариантов вспыхивал перед ней воспоминаниями о прошлых подобных жрецах. Жадные, жестокие, властолюбивые, лицемерные, — ох, ну и куда без этого — похотливые. В разных вариациях и пропорциях, но почти везде она обнаруживала всё это за слоями выстроенной лжи. Редкие исключения были не намного лучше, имея за собой раздражающий фанатизм или готовые согрешить, стоит лишь попробовать подвергнуть их реальным искушениям. Любопытно, что же ей попалось тут, в одном из самых престижных храмов столицы?       — Сестра, не принимайте близко к сердцу, отец Кореман просто готовиться к торжеству. Сами понимаете, до него лишь месяц остался, — подал голос тот, кого ей поставили, заставляя перевести на себя взгляд.       Лами бегло осмотрела на него. Средний рост, тёмно-русый, здоровое лицо лишенное особой утонченности и с проступающими морщины. Ничего особенного, разве что на вид крепче других, да и на подбородке заметен глубокий шрам, идущий до шеи. Бывший воин? Любопытно, возможно даст более интересное сопротивление и выдержит больше мук, чем другие. О да, она уже сейчас в красках представляла как на нём можно разыграться, испытывая хищное предвкушение. Может, даже стоит припасти его, а не настоятеля храма, напоследок.       — Я и не думала допустить столь недоброй мысли, — отозвалась она, не расцепляя руки. — А нашему же знакомству, брат Марион, я сильно рада. Правда, надеюсь, что с вами все хорошо, а то шрам ваш, если честно, заставляет беспокоиться о вашем здравии, — тревожно добавила Лами, вполне искренне надеясь, что Марион не был калекой.       «В таком случае позабавиться с ним ведь удаться до обидного мало» — кисло подумала вампирша.       — Ох, ну вот каждый нет-нет, да скажет про него, — хмыкнул Марион, с озорной ухмылкой потирая шрам. — Не волнуйтесь, сестра, здоровья мне ещё хватает, так что помочь вам, если беда какая, смогу запросто, — заговорщически подмигнул он, и, вопреки вспыхнувшим подозрениям, никакого отвратного намека она не уловила. — Ну что ж, пойдемте поищем вам сперва свободный уголок, а там поймем что умеете и куда вас направить.       — Сгораю от желания узнать обо всем, что только можно, брат Марион, — задорно улыбнулась Лами.       И вот уже эта улыбка была искренней. Но только скрывала за собой желание утопить весь этот храм в крови, как все остальные. Развесить изуродованные трупы в заслуженных мучениях, чьи останки продемонстрируют внутреннее уродство во всей красе. Уродство всех их, жрецов проклятых богов оставивших её страдать. Таких же лицемерных и на деле полных отвратного до глубины души, как богам. Для тех ещё успеют вкусить небольшую часть тех мук, которые испытала когда-то она сама. И в отличии от Лами Беолфег, каждое мгновение боли они заслужили сполна. Но пока пусть наслаждаются ложным покоем, думают, что стали её братьями и сестрами. Пока их души сначала не пропитаются ужасом, затем бессилием, а затем и мукой…

***

      — И пусть же видит Аури-Эль, что нет здесь ни капли лжи, — закончил молитву Марион, распуская руки и поднимая к Лами взгляд. — Что ж, сестра, вот время и прошло. Не бойся: ни я, ни Предки тебя не осудят сейчас за то, что легло грузом на твою душу. Лишь искренне ты поведай все ради себя же, дабы грех не мучил твою душу.       «Искренне? Смешно» — мрачно подумала Лами, глядя в выжидающие лицо «наставника». — «Жалкие лицемеры, что говорят о освобождении бремени грехов, а на деле предлагают пустышку, которую и ту отвернут, когда увидят нуждающегося, вам противеного. Забавно, а ведь раньше не понимала, как мерзко это может выглядеть со стороны. Думала, что это прихожанам помогает…»       Наивная, впрочем, как в далеком прошлом. И благо, что теперь эти иллюзии не закрывают глаза. Жаль, что не освобождают от принудительного исповедания, практикуемое под чушью о «облегчении служения Предкам».       — Мне не в чем исповедоваться, брат Марион, моя душа спокойна и чиста, — мягко сказала она, натягивая на губы беззаботную улыбку и встречая растерянный взгляд.       — Уверены? — с сомнением протянул монах, приподнимая бровь.       — Да, или я сделала что-то неподобающее, дабы в этом покаяться? — с напускной обидой сказала вампирша.       — Нет, сестра, — покачал головой Марион и, промолчав, тише добавил. — Но, в каждом найдется то, его терзает. И понимаю, что первая исповедь это всегда… трудно, — сухо усмехнулся он. — Однако, в этой комнате никто нас не слышит, поэтому нет нужды прятать других… от себя и, чтобы это не было, судить не станут ни Предки, ни я. Поэтому можешь открыть свою душу без стыда и страха. Так станет легче, не верь, но знай это, ведь я сам прошел через это.       «Надоедливый. Тебя стоит определенно оставить напоследок, позволяя увидеть что я сделаю с остальными и храмом этого жалкого бога» — раздраженно рыкнули её мысли, пока на лице же не дрогнул ни мускул.       — Мне приятна ваша забота, но, я уже дала свой ответ, — вздохнула она, хмурясь. — И не понимаю, почему же вы не принимаете его.       — Ваш ответ смущает, но, мог бы быть честен. В конце концов есть дни, когда Предки благоволят нам, уберегая от терзаний души, — безмятежно начал Марион и взгляд его вдруг стал серьезней и вцепился в неё.       Неужели что то заподозрил?       — Только ваши глаза, сестра Ламиэль, в них я различаю тяжесть. Такая, какая бывает у тех, кто прошел невыразимо многое. И пустоту, что клубится в вашей душе. Они знакомы мне, ведь видел я этого в чужих очах немало и сам познал всю скрытую горечь. Вы добрая женщина, я это вижу, и вы не заслуживаете этих мук, — печально сказал жрец.       Вампирша молча смотрела на него, чувствуя как губы пытаются задвигаться. Посмеяться ли, что он даже не подозревал как опасно глупо было признаваться ей, или же оскалиться на упорную попытку влезть в душу. Туда, куда не звали и где нет кому-либо место, особенно жрецам, полным вранья как в душе, так и в вере. Однако, даже самых тонких ноток лжи и притворства не было, а в глазах вместо фанатизма или отстраненности она видела лишь обеспокоенность. Искреннюю и теплую, с какой смотрят на кого то близкого. Как на неё смотрели братья и сестры по её храму тогда, в прошлой жизни. А в этой… посмотрели лишь однажды и то, это оказалось самой гадкой ложью       Внутри словно что-то шевельнулось, наполняясь чем то знакомым и приятным. Приятным по-другому… позабытому, заставившее на мгновение растеряно задержать дыхание. К счастью мираж прошел, позволяя опять взять себя в руки. Это было… странно. Слишком, чтобы быть правдой. Но и ложью ведь не было, оно давно научилась видеть разницу! Но, может нет? Или же за этим крылось столько, что цена заботе такого отребья не стоило ничего? Нет, ей… надо подумать.       «Только он не отцепиться пока не получит ответ» — зло подметила Лами, с трудом удерживая нужную мимику. — «Что ж, хочет искренность? Хорошо! Бросим этой птице крохи желаемой ей пищи, благо, что это меня не раскроет»       — Вы наблюдательны, — хмыкнула вампирша и протяжно выдохнула, пытаясь успокоить дрожащие руки. — Похоже вы действительно желаете выслушать… я исповедаюсь. Не грехом или шепотом мыслей, но своей историей.       Нахмурившись, она устремила взгляд на голую стену. Ранее мысли, бурлящие не хуже кипящего масла, утихли, оставляя лишь глухую пустоту. Безболезненную, но въедающуюся в самые глубины, доставая из болезненные воспоминания.       — Была одна семья. Знатная, почетная. И жила в ней девушка, что однажды влюбилась в того, кто не был ей равен. И что породил на свет ту, что не должна была родиться. Но убить её девушка не позволила, но и оставить не смогла, а поэтому отправила свою дочь подальше от глаз. В храм, где суждено было этой дочери было стать жрицей, всегда живущей службой. Но однажды узнала, что могла бы иметь другую жизнь, где всё могло сложиться иначе, как ей начертали, но уже не могла этого изменить.       — О чем я сожалею, — сказал Марион, чей голос налился тяжестью, а рука мягко опустилась на плечо. — Как бы не была горька наша судьба, но, место в ней может найтись не только горю, но и счастью, если попробовать его отыскать. Прошедшее прошло, грядущее закрыто, но текущее даровано. И в наших руках сделать её приносящим нам радость.       Вампирша сухо усмехнулось, покачав головой. Молаг Бал бесповоротно забрал её счастье. Надежда давно сгинула у неё, каждая попытка оборачивалась ничем. Так что слова красивые, а такие бестолковые в своей наивности, от которых становилось мерзко. Наивность, идущая за ней следом надежда не дарят ничего, кроме боли. И Марион ещё поймет, когда она им всем преподаст урок. Как бы не пытался убедить в обратном в неосознанных попытках спастись, она понимала, что он такой же, как остальные. Полон мерзости или легко в ней утонет, стоит лишь подтолкнуть. Все смертные такие. Внезапно, уверенность Мариона заставила Лами взглянуть на него. Грустный и все же трепетно теплый, внимательный и… умиротворяющий. С которым в душе стало тише и спокойней. Но и не пусто, как она привыкла, а теплей.       Лами тут же отвернулась, не в силах выносить ни этот взгляд, ни чувства им порождённые.       «Наивный и верный богам, обрёкшим меня на мучения. Да и стоит покопаться в нем, так все его мерзости тут же откроются» — зло прорычали её мысли. — «И все же… он смотрит на меня не так, как другие» — тихо и растерянно возразила она.       — Что ж, я исповедовалась, как ты и пожелал. А пока идем же, совсем скоро уже ночь, — глухо бросила Лами.       — Пожалуй. И извини, что пришлось вспомнить больное, — виновато выдохнул он, почесывая щеку. — Но надеюсь, что это во благо, как и положено в исповеди.       — Спасибо, — глухо выдавила она губами.       И поняла, что звучала куда искренне, чем подумала.

***

      Последующие недели шли утомительно неспешно. Пожалуй, это был самый раздражающий этап в её играх. Когда приходилось усердно отыгрывать «добрую жрицу, верную Предкам», при этом не показывая, сколь отвратно ей было от каждого слова и каждой секунды пребывания. Видеть эти алтари, эту гигантскую хрустальную статую, что была бы куда красивее без крыльев, головы и щедро политая кровью всех, ходивших рядом. На стенах бы висели агонизирующие жрицы, срывающие свои гнусавые голоса в мольбе о спасении богу безразличному на их слова. Видеть отчаяние и осознание того же, что поняла она давным давно.       Что боги никогда тебе не ответят, а служение — лишь бесполезно прожитая жизнь. Главная твоя надежда — смерть. И придет она к тебе спустя вечность мучений.       Садистская улыбка появлялась от кошмарных мыслей. Каждое мучение, каждый крик и каждая капля крови заставляли пустоту внутри уступить блаженству: умиротворяющему всякие тревоги, пропитывающему возбуждающим удовольствием каждую мышцу. Но в то же время мимолетным, которым никогда не получится насытиться. Отвратная, — но стоит признать, — достойная издевка Молага Бала над ней. Того, кто до сих пор обрекает её на страдания. На бездонную пустоту.       А ведь она нестерпима до скрипа зубов. Это не примитивный голод или тоска. Это куда хуже. Ввергающее в бездну, где остальные ощущения имеют привкус пепла; каждая попытка уснуть — возвращает в ту самую ночь; ненависть и жажда чужой смерти заполняют разум стоит бросить взгляд на смертных. Мысли становятся чужими: без остановки шепчут её же ласковым голоском о собственной слабости, в красках рассуждая каким чудовищем она стала, и сколь это прекрасно. Продолжая аппетитно рассуждать о пытках очередного куска мяса на её пути, о различных способах убийства!       А вот Заркс молчит все так же, как и в ту ночь. И все остальные тоже. А их жрецы, бывшие братья и сестры, были так же отвратны как и свои божественные господа — полны осуждаемых ими же грехов и равнодушия к чужим страданиям. Скрывают пороки, притворяются праведниками, нередко ещё отвратней чем другие смертные. Полные того, чему она не поддавалась, служа Зарксу. Сколько она видела все это, пока искала у них помощи или простого утешения? Может, даже прощения за сотворенные грехи, за которые себя когда-то кляла.       Когда-то каждый из всех них заслужил пережить то же, что и она. Особенно они, наплевавшие на все её слова, мерзкие нутром прихлебатели богов, что бросили её в одиночестве чудовищем. А их заслуженные мучения служили справедливым удовольствием, мимолетным, не способным утолить, но сколь сладостным! Где отчаянные хрипы были приятней свиста флейты, кровь была слаще всякого вина, чужое тело становилось такой послушной игрушкой, которую можно было как угодно тянуть и ломать. А собственные мысли переставали быть врагами, становясь верными друзьями, что подскажут дельный совет!       Так было приятней. Проще. Ей не хотелось быть монстром, но, почему бы и нет, если нет причин отказываться? Если это приятно, правильно? Страдания заплаканных смертных? Жалкие и отвратные создания, которые только этого достойны. О её страданиях никто не плакался!       «Впрочем…» — Лами остановилась и рассеяно установилась в стеклянную поверхность витража. — «Хотя, ему ведь было не все равно. И не так, как другим»       О да, первый раз за все это время. То, чего она надеялась увидеть когда то. Удивительный и сбивающий устоявшуюся реальность, где такое было лишь иллюзией и что, к её раздражению, с каждым днем все никак не хотела развоплощаться, подтверждая её правоту. Сколько она за ним не следила, какие бы не давала прекрасные возможности показать свою мерзкую изнанку, ничего не работало! Ни капли грубости, пошлого намека или неуважения к ней или кому-либо. Наоборот, Марион норовил помочь советом или делом, утешить и подбодрить. Сама добросердечность!       Только вот на эту уловку Лами не велась. Она поверила однажды и убедилась, что насколько гнилые души у обманщиков. Только вот если в тот раз это был намеренный спектакль, сейчас… этого не могло быть. Марион был обычным смертным, и значит всякая его ложь должна быть заметна. Но к её раздражению целый месяц он не вёл себя как типичный смертный. Нет же, наоборот, пытался создать в её небьющимся сердце то, что Лами побоялась почувствовать в себе больше всего. Невыносимое и пропитывающие болью до самых глубин.       Надежду.       И вопреки всему своему естеству, Лами с ужасом чувствовала его, растущее внутри. Хрупкое как стекло и маленькое как цветок. С каждым пройденным днем, с каждым разговором, пока пристально следила за Марионом из теней. Видела как хмуро он качает головой да поучает на каждую её попытку заставить его сделать то, что разрушит его нелепый образ! Но при этом ведь даже не наказывает, хотя мог. Она же приспустила маску праведной жрицы! И с другими обходился не лучше, всё причитая, что «тем, кто несет голос Предков, нужно быть так же святы, как и они»!       Скулы на лице задвигались, стараясь сдержать вспыхнувшее желание сплюнуть в омерзении, пока пальцы впились в задрожавшую от злости ладонь.       «Потешаешься надо мной, не так ли, как тебя там… ах да, Марион» — Лами мрачно усмехнулась, медленно возобновляя шаг. — «Надеешься, что я брошусь к тебе, попытаюсь забыть о горьких уроках и снова бросишь в когти отчаяния? Не пытайся, я лишь усерднее буду пытаться увидеть твоё истинное лицо. Такое же простое и уродливое, как у всех!» — зло прорычала собственные мысли.       Но раз уж тот был так упрям, то нужен был толчок. Который заставит маску покрыться трещинами. А что как не смерть кого-то близкого заставит проявить свое нутро, словно вырванные из живота кишки? Тем более, что из-за Мариона игра утомляла и раздражала её куда сильнее обычного. В других храмах и монастырях, где все легко показывая все язвы своих гнилых душ, это было куда увлекательней, заставляя растягивать удовольствие. А здесь же нет. Плевать. Она найдет ещё с кем поиграться, а сейчас было важно заставить проиграть того, кто посмел испортить веселье и пытался заставить напороться на меч отчаяния, обагрённый её собственной кровью.       Может построить собственную смерть? О да, смерть «ученицы» могла стать хорошим началом, но, ей хотелось лично увидеть и этот сладостный момент и влиять со стороны. Нет, нужно было другое. Может жестко растерзать его друзей? Особенно ту, рыжую, о да, то что надо! Особенно когда она успела изрядно досадить Лами своим писклявым, не затыкающимся голоском! Ничего, раз так любит болтать, то вдоволь накричится, пока лишается собственного языка и попробует его же на вкус. И никаких звуков собственных хрипов — её же уши будут протыкать глаза!       Холод обжог её мертвенно синие губы, когда язык предвкушено облизнулся от вспыхнувшего перед глазами зрелища. О, как же он манящ, заставляет ускориться и направиться в сторону жреческих келий. Лами довольно ухмыльнулась, медленно сбрасывая с себя иллюзию живой жрицы и превращая свои бледные пальцы в багровые, как манящая её кровь, когти, накладывая себя чары, что скроют её от чужих глаз.       Только вот радость утихла, как взгляд уловил в коридоре чужое движение. Его источником был отнюдь не строгий монах, нет, а одетый в расписные незнакомые робы фигуры, что втроем несли…       «Марион?» — Лами присмотрелась и поняла, что это вправду был он. Металлический запах тут же ударил в ноздри, а тёмные струйки сочащиеся из лба дали ответ, почему тот не проснулся. — «И судя по стуку сердца, он вполне жив. А вот других нет в кельях, похоже они их уже унесли. Проклятье, как посмели мне испортить охоту?!» — возмутилась вампирша, желая разорвать наглецов на месте.       Однако, сделать она это ещё успеет. Хорошо бы понять, что вообще твориться и что с этим делать. Она ощущала как скоро произойдет что-то масштабное, ужасное… стоило готовиться к худшему. На мгновение вслух уловил чей голос, большое похожее на... пение?       Но, возможно это была иллюзия, голос был слишком мимолетен. Внимание её вернулось к Мариону, напряженно смотря как его грудь медленно вздымается. Неизвестные пыхтя несли его тело.       Чтобы не случилось, но умереть ему она не позволит, жизнь покинет его только от ЕЁ руки.       Культисты, к собственному счастью, пока не смели проявлять дерзость, чтобы добить его. Только уходили в неприметные чертоги храма, где за шкафом оказался потайной ход. Умно и поэтому не удивительно, что она его не заметила, хмуро упрекнув за невнимательность. В следующий раз стоит проверять храмы на такие ходы, ведь её жертвы могли сбежать.       Впрочем, это место явно предназначались не для побега. Различные знамена говорили об этом красноречиво. Они украшали стены до просторного зала. И увиденное заставило скривить Лами губы в вспыхнувшем раздражении.       Множество знамен, покрытых даэдрическими письменами, представлявшие собой пространные стихи. Золотые статуи рогатых даэдра, покрытые богатыми украшениями и свежей кровью, медленно стекающей на пол. Алтарь представлял из себя округлый пьедестал для статуи, возле которой плавая мутная жижа, что по запаху напоминала смесь крови, вина, пота и семени. Мерзко, но далеко не так, как сама статуя.       Несколько метров в высоту, она изображала собой, как нетрудно было догадаться, Властелина Удовольствий — Сангвина. Принц даэдра был слеплен из кусков свежего мяса, неведомо как слепившихся в единый отвратный организм, едва уловимо пульсирующий. Неспешно капали багровые капли, словно уродливое творение было покрыто множеством ран. В раскрытой пасти виднелись бесчисленные зубы, слишком маленькие для таких размеров и нетрудно понять, почему. Это были вырванные альтмерские зубы. Одеждой же служила тога из окровавленной желтой кожи, старательно сшитой швами друг с другом украшенной многочисленными бутонами роз. Рога были сделаны из чёрного камня, а глазами служили два шара из хрусталя, переливающихся красно-золотистым огнем светильников. Одна рука статуи держала золотой кубок, полный все той же жижи, пока другая была оплетена лианами и из её ладони вырастал целый букет из роз.       Лами поморщилась в отвращении. Вокруг стаути собрались разодетые в расписные алые тоги альтмеры. О, ирония: она знала их всех, особенно не удивил «отец» Кореман, у которого на пустой глазнице виднелся бутон розы. Он радостно приветствовал прибывших культистов.       Даэдропоклонники. Сколько раз она не встречалась, они всё оставались такими же мерзкими. Если служители «Предков» хотя бы пытались за внешним лоском скрыть своё гнилое нутро, то эти наоборот, демонстрировали пороки превеликой радостью, служа тем, кого Лами ненавидела и презирала, как и самих богов. Пускай это не был Молаг Бал, но его омерзительные сородичи, столь же жестоки и жадные до чужой боли. И если сама Лами упивалась чужими смертями, видя это справедливой карой, они лишь подносили дары своим господам, в слепоте своей считая, что этим получат благословение. Обычно, они просто выбирали замену для собственного жертвоприношения. К горечи вампирши, когда-то она тоже тешила себя такими иллюзиями, думая, что хоть кто-то из даэдра даст ей излечение.       Только вместо него она получила муки и ложь, из которых вырваться удалось лишь чудом. После чего не упускала шанса нести смерть жалким служителям, отправляя проверить, как оценят боги их «праведность».       Ей этого хотелось прямо сейчас. Клыки ноют от голода, жаждая свежей плоти, а язык придушенно вился в поисках горячей крови. Но неясное любопытство держало её желание в узде, словно шепча «не упусти того, что вот-вот грядет».       — Братья, сестры! — торжественно начал Кореман, стоя возле мясной статуи. — Знайте же, что наши труды в эту ночь будут вознаграждены! Десятилетия службы окончены, и как только свершится последняя жертва праведного слуги Мертвых Богов, произойдёт то, что все наши сердца так долго жаждали! Старый мир будет сожжен, создавая новый, где мы — выше забот или волнений! И нам доступна любая сила, не имея бремя запретов! — с фанатизмом выкрикивал тот, достав изогнутый кинжал, пока улюлюкающие культисты уложили Мариона на каменный стол.       «ПОРА!» — осознала Лами, оттолкнула телекинезом замахнувшегося кинжалом Коремана к стенке и сорвалась с места.       Её ладонь рассекла первого культиста на две восхитительно ровные половинки, что с хлюпаньем начали расслаиваться, являя сложенные органы. Не успели они забрызгать кровью пол, когти рассекли грудь второму, дав вновь заставили ощутить теплую кровь. Но, следующая жертва все-таки отреагировала, испуганно крикнув и вскинув руки. Лами лишь хищно ухмыльнулась: смертные, какие хрупкие, какие пугливые и беспомощные. Как же восхитительно после многих недель застоя вновь было почувствовать в своих когтях кровавую власть! И к слову о крови…       Хмыкнув, Лами взмахнула ладонью, взывая к хлынувшей из мертвецов крови. Игриво хихикнув, заставила обратиться жидкость в десяток дротиков. Мгновение — каждый полетел в культистов, превращая их в дырявые куски мертвой плоти. Их кровь послужила идеальными кольями, возникшие прямо перед остальными. Как же прекрасен и ярок был ужас в глазах каждого, особенно когда из их тел с чарующим хлюпаньем вырвались багровые острия под заливистый смех вампирши.       Следом, удар когтей разделил на ровные дольки голову ещё одного. Следующий взмах разрубил грудь оставшегося, обливая лицо Лами горячими каплями крови, заставляя её на мгновение задрожать от нахлынувшего наслаждения.       «Ах, чудесно!» — томно подумала вампирша, слизнув с губы алую каплю и смакуя её металлический привкус — самое вкусное, что она пробовала. — «Стоит признать, на что-то вы да сгодились в вашей ничтожной жизни. Может, даже хочется испить вашей крови, в конце-концов я бы сейчас не отказалась от освежающего глотка» — ухмыльнулась она, метнув взгляд к стонущему «отцу» Кореману.       Судя по алому следу на каменной стенке, Лами хорошенько приложила жреца. И недостаточно сильно, чтобы убить, давая Лами возможность неспешно расправиться с ним. Она с предвкушением подошла к нему, а Кореман попытался запустить в неё молнию. Она увернулась лёгким движением в сторону. А для новой атаки шанса уже не было — когти сжались вокруг его шеи. Лами с злорадством заглянула в его глаза, но отсутствие стража вызвало раздражение. Ярость и ненависть заставили её мрачно усмехнуться.       Забавно, похоже он ещё не до конца осознал свое положение или же был слишком фанатичен, чтобы признавать страх. Ничего, это всегда можно было исправить проверенными методами. Тем более он заслуживал каждую каплю будущих страданий, забрав ЕЁ добычу. О да, судьба других жрецов храма была очевидна — из чего ещё могла была сделана отвратная статуя?       Лами раздраженно прорычала. Даэдра, они и сейчас издевались над ней, отбирая то, что было её по праву! Но ничего, тогда и она заберет у них одну из их множества игрушек. Неравноценный обмен, но хоть какое то утешенье, верно?       — Ну что ж, «святой отец», кажется, ваш владыка не спешит вас спасать, — насмешливо оскалилась Лами, уже без стеснения показывая клыки, заменившие ей зубы. — Как жаль, но что поделать. Пожалуй, вы были не так праведны, как думали. Но ничего, взамен уже я вам подарю всё своё внимание, — ласково пообещала она, поглаживая его по щеке, делая там тут же налившуюся кровью порез.       Но следом она озадаченно нахмурилась, опять уловив слухом непонятное пение. Теперь оно звучало громче и… не стремилось утихать.       — Е-Еретичка, да сгоришь ты в пламене за свое наглое святотатство! — гневно прохрипел Кореман. — И не утешайся победой — ведь вижу по твоему лицу, что и ты чувствуешь, как пророчество вершится, — на его губах заиграла отчаянная улыбка. — А я все ещё могу завершить ритуал.       — Не думаю, — скептично возразила Лами, крепче сжимая хватку вокруг шеи.       Кореман безумно рассмеялся, и глаз его тут же закатился, засияв болезненно ярким алым светом. Душу Лами будто окатило ледяной водой, буквально крича о стремительном приближении чего то. Нет. Кого-то!       — ВЛАСТЕЛИН НАСЛАЖДЕНИЯ, ПУСТЬ ЖЕ СКРЕПИТ ТВОЙ ПОРТАЛ ТЕПЕРЬ УЖЕ ДУША МОЯ, ТВОЕГО ВЕРНОГО СЛУГИ, ЧТО ОТКРОЕТ ЗДЕСЬ ТЕБЕ ВРАТА! И ДА НАЧНЕТСЯ ТВОЁ ВРЕМЯ! — с каждым словом голос альтмера становился все более искажённым. Лами тут же сжала хватку до предела, догадавшись о собственном просчёте. Хруст! — голова отделилась от шеи.       Но было поздно и голова издала визг, заложивший уши, а тело «святого отца» взмыло в воздух. Затем задергалось, захрустело костями и, рвя кожу, деформировалось. Плоть исказилась, формируя из себя полуарку, к которой потянулась и мясная статуя, разрушаясь прямо на ходу и делая многометровую конструкцию, стремительно зарастающую золотом. Когда же последний кусочек мяса покрылся золотистой корочкой, в полости мерзкого творения зажглись искры, за которыми последовали молнии, а затем и ослепительная вспышка.       И когда ослепляющий свет ушел, Лами приоткрыла глаза и растеряно поняла, что теперь стояла посреди… улиц Алинора? Но как? Она же сюда не телепортировалась! Не успев и подумать, она услышала голос. Властный женский голос шёл отовсюду, сравнимый со звучанием лиры, но куда изящней и глубже. Слишком идеальный, дабы быть, но который она слышала повсюду.       — Часа своего мы ждали мы давно и время наконец настало, пока как ваше закончилось! — с восторженным триумфом пели Они, с каждым словом все больше маня посмотреть на небо.       Лами стиснула зубы, чувствуя как на шее стягивается невидимая хватка, душащая не только тело, но и душу. Как каждое услышанное слово въедаться в разум, старательно пытаясь вытравить из него всякую другую мысль, а задрожавшее тело будто противиться её воле, не давая издать и хрипа. А затем заставило посмотреть на небо.       Посреди затянутого красной дымкой неба виднелись две фигуры. Серокожие, покрытые сияющими алыми узорами с чёрными, как эбонит, рога на макушках. За спиной фигур виднелись тонкие хвосты. Даэдра. Сознание Лами вспыхнуло яростью, словно ответом на которую стала ласка, подобная теплым объятьям возлюбленного. Пустота внутри стремительно наполнялась, вспыхнул соблазн раствориться. Прежние цепи будто медленно соскальзывали с вампирши, а сладостный привкус крови вновь наполнял язык, пока разум наполняло пьянящее и непонятное блаженство. Однако оскалившаяся вампирша ответила этим лишь ещё большим сопротивлением, на что чужие чары отступили, возвращая прежнее состояние пустоты. Лами смогла освободиться, но не отвести взгляд.       А поэтому против воли, но Лами подмечала извращенные изгибы женских тел, что становились лишь вульгарнее в рубиново-золотых нарядах вкупе с множеством украшений. Ярче всего выделялся медальон с ярко сияющим рубином от которого веяло незнакомой магией. Однако, самым чарующим оказались их лица: подобные альтмерским, но доведенные до совершенства, от которого против воли завораживало дух. И тем менее в котором ясно чувствовался развращающий гламур, не способный описать словами, ибо они слишком просты, примитивны, недостаточно совершены.       Глаза их подобны переливающимся алым рубинам, плещущим в пурпурно-золотых огнях, смотрели прямо на неё. Она чувствовала, как свои собственные пальцы на руке.       — Услышьте же наши голоса, что завладеют вами до конца! И упейтесь же грехами, что цветут в сердцах ваших, славя Властелина Удовольствий, Сангвина нашего отца! — пели даэдра прекрасную сладостную песню. Против воли Лами вслушивалась со всем вниманием.       Даэдра опустились вниз, оказываясь возле мраморной статуи Аури-Эль, в их руках вспыхнул красный свет, пока сами они начали синхронно двигаться. Так, словно это был танец, плавный и изощренный, где с каждым оборотом воздух тяжелел, наполняясь запахом крови и вина. Сгустки потрескавшийся магии потянулись к обеим даэдрическим девам, полностью оплетая руки. После сестры, выкрикнули слова, от которых Лами болезненно прохрипела и осела на землю, чувствуя прокатившуюся волну магии. Будто вместо крови в ней забурлил расплавленный металл. И когда подняла взгляд, изумленно застыла.       Небо разрывалось на части, образуя словно рваную рану в форме отдаленно схожей на бутон цветка, переливающийся сотней всевозможных оттенков, создавая впечатление пылающим огнём из сотни цветов. Прекрасного, но в то же время противоестественного. Которого не должно было быть. Чем больше Лами смотрела, тем больнее становилось глазам.       — Примите же судьбу вашу славную, живите во владениях наших, забыв грусть и несчастие. Наслаждение найдите, какое хотите и сияйте же, других озарите! Да забудьте о жизнях прошлых, что к вам не вернутся, ведь раз и отныне, Сангвинова прихоть тут есть закон! — не просьба , но приказ от них, отразившийся эхом в её разуме, окутывая его подобно цепям.       Лами с неистовой яростью противиться даэдровой магии. Нет, как и тогда, она не позволит никому лишить её свободы, превращая в свою послушную куклу! Но каждая попытка освободиться давалась тяжело, пронзая обжигающей болью от которой клыки впивались друг в друга. Она пыталась не кричать. Чужая воля пыталась сильнее окутать её разум, и ласково нашёптывала: «Склонись».       «НЕТ!» — с отчаянным гневом возопила Лами, используя всё волшебство, дабы развеять окутавший её морок.       Он чудом развеялся. Лами тяжело выдохнула, облегченно чувствуя как удавка на шее ослабевает, а контроль на телом возвращается.       «Проклятье…» — вампирша привстала дрожащими ногами, чувствуя прикованный к ней взгляд.       Голодный, хищный и опасный. Подняв взгляд, она увидела тех самых даэдрических дев. Теперь над их головами ярко сиял полый нимб. Тот самый, который рисовали богам и их прихлебателям-святошам. Но другой, сияющий мучительно ярким красным светом. Да и не только он — все их тело казалось испускало легкое багровое сияние, Из глаз шёл красноватый туман, пока пальцы им заменяли гладкие и длинные когти, схожие с Лами, но длиннее и покрытые алыми узорами.       — Отныне же врата в Дворец Наслаждений наш открыт и земли ваши вскоре станут его частью, а вы найдете себе новых повелителей, ведь старые больше здесь не имеют ни капли власти! — обе разразились мелодичным смехом. Одна из сестёр из обвила мраморную статую Аури-Эля своими объятьями.       В тот же миг из его глаз полилась кровь, пока губы накрыл поцелуй даэдра, прикрывшей глаза в неясном удовольствии. Мрамор начал обращаться в золото; прямо на глазах статуя начала деформироваться, меняться, словно глина. Закутанного в тунику андрогина с рогами-короной и гибким тело с чувственными изгибами — идеальный союз женского и мужского. Чуждое и неотразимое, держащий в приподнятой левой руке богато украшенный бокал. Правую руку окутала корнями роза из рубинов, переливающейся бесчисленными гранями.       Следом из земли появились золотые арки, сиявшие даэдрическими письменами и драгоценными камнями, горящие цветами радуги. Орды гогочущих дремор вырвались из порталов, заполняли как улицы, так и небо.       — Встречайте же наших друзей — злобнейших грешников и мерзавцев. И да покоритесь каждому из них — бывшему сатрапу Короля Насилия, что теперь утопит вас в жестокой усладе. Чемпиона нашего отца, столь прекрасного, что он сразит ваше тело и дух. И Предвестницу Крови, от которой не скроетесь вы даже во снах! — пели они, пока из разлома на небе не упали на улицы Алинора трое.       Первым был рогатый дремора, облаченный в чёрный доспех и чье лицо было лишено кожи. Обнажая кровоточащие мышцы и чудовищный оскал, с пляшущими синими огнями полные животной злобы. Над головой парил ржавый нимб, обтянутый синей кожей. Вторым был альтмер, одетый в непревзойденно прекрасные золотые доспехи и белоснежными крыльями за спиной. Лицо сияло блистательной ласковой улыбкой. Образ, что невольно напоминал изображение Аури-Эля. А вот третья же являлась сплошным сгустком крови, беспрерывно двигающимся и принимающим фигуру, отдаленно похожую на женщину.       — Настань же новая эра, сплетенная хаосом, и окутает Нирн светом нашей власти, которой нет конца! Славься новый владыка этой земли, что есть Властелин Порока, и пусть все здесь станет таким, каким мы пожелаем!       Стоило словам завершиться, как Лами отбросила невидимая сила, швырнув теперь уже не на аккуратные дороги Алинора. Обратно в подземелья храма. Оглядевшись, она увидела открывающийся портал, из которого начали являться фигуры одетых в богато украшенные доспехи дремор.       «Сражаться бессмысленно, нужно бежать» — пронзила разум очевидная догадке, противиться которой не было желание. — «Но и оставить его я не позволю» — мрачно напомнила себе Лами, отыскав взглядом все ещё бессознательного Мариона.       Терять время было нельзя, и, притянув Мариона телекинезом, Лами уложила его на плечо. Бросив взгляд на бегущих к ней даэдра, она направила поток синего пламени, гадко ухмыльнувшись. Взрыв эхом отразился от стен коридора, пока она улетела прочь.

***

      Стоит признаться, Лами ведь никогда не думала, что сможет жить столь долго, дабы увидеть нечто, величаемое «Концом Всего». Видеть как в одно мгновение казалось неизменные порядки на Алиноре, обернулись прахом даэдрической волей. Даже больше — сама реальность начала сходить с ума, преображаясь пышным цветом и оставляя всё меньше привычного.       День и ночь исчезли, уступив место вечно багровому небу с плывущими облаками плавали, похожие на розы. Природные виды Алинора стремительно менялись, превращая прежние зелёно-розовые леса в огромные букеты сплава деревьев и роз. Воздух пропитывая пурпурным туманом, способным помутнить сознание. Даже земля побелела до боли в глазах, словно была сотворена из перемолотых костей, с расползающимися бесчисленными алыми лианами. Моря стали смесью вина и крови; окровавленные водопады теперь не текли вниз, а вверх. Их капли собирались в кристаллические структуры, пародировавшие дворцы и башни. Повсюду открывались врата — двери для бесчисленных чудовищ Принца Наслаждений, заполнившие всё от лесов до городов и неба.       И к слову о городах, о да, это было отдельное представление. Некоторые не менялись, подвергаясь лишь бездумным разрушениям. Другие становились сборищем для мерзких развлечений даэдра и многих обезумивших смертных, с упоением подражавших своих хозяевам. Творя то извращенные оргии, то кровавую бойню, полную агонизирующими в пытках несчастных. Порой делали всякую бессмыслицу, навроде созданий статуй и написание книг, которые немедля уничтожали и создавали заново. А потом повторяли заново, оставшись без сил.       Правда смертных даэдра чаще всего использовали для своих потех — сделать из него из него вопящую мясную мебель или же заживо съесть. Достаточно скромное проявление фантазии. Но порой города… менялись. Превращались в извращенные подобия себя, созданные из плоти, костей и золота. Менялись полностью, где на месте старых улиц и площадей вырастали полные извращенной изящности дворцы. Но в в каждом властвовали исключительно гости из Обливиона.       А вот Алинор был особенным. Сочетая в себе все сразу, центр бывшей столицы медленно, но уверенно трансформировался в нечто чужеродное. Пульсируя зловещими энергиями, его окраины были отданы во власть безумцев, заполнившие улицы кровью и телами несчастных, ставшие живым развлечением для жестоких сородичей.       Основная опасность была от даэдра. Ох, сколько же их было, заставляя вампиршу страшиться не числа, но разнообразия. Начиная от причудливых воинов в богато украшенных доспеха. Танцевали они чарующе, одновременно пытаясь убить. И заканчивая мертвенно-бледные змееподобными созданиями с длинными цепкими языками, походившими на коней. Только вот вместо сена они предпочитали плоть.       Что говорить о тех, представлявшие из себя непонятно что: квадратные чудовищах на трех тонких лапах, постоянно грохочущих. Так сильно, что смертные отрывали себе уши, пока даэдра называли эту какофонию музыкой и смеялись. Или жилистые трехметровые фигуры с гигантскими грудями вместо глаз и лонами вместо пастей. Вместо паха был гигантский мясной хлыст. И было далеко не самое худшее.       Вместе с даэдра были монстры, порождены их вторжением: живые, вечно стенающие, доспехи, ожившие статуи, порой надевавшие на себя мясо и кожу своих жертв, живые деревья, покрытые кровоточащими глазами, альтмеры с хрустальной кожей. Их касание превращало в себе подобных, пока сами альтмеры не застывали. И каждый отвратней другого, заставляя гадать что было хуже — даэдра или их творения?       К её радости, любого из них можно было убить. Лами сражалась и была свидетелем альтмерского падения. Мира, в котором она теперь не знала, что делать.       Пойти в услужение даэдра? Никогда. Не после того, как один такой своей потехи сломали её жизнь и превратили в чудовище! А позже уже другие обманули её с «излечением» и едва не навесили на шею рабский ошейник.       «За что потом дорого заплатили» — с мрачным злорадством напомнила себе Лами.       Помочь в борьбе с ними? Зачем? Происходящее было справедливой карой для гнилых кусков мяса, живших на Алиноре и не только. Полные грехов, которыми упивались, но не замаливали. Такие же мерзкие, как их мучители, просто до отвратного слабые. И хотелось ей искренне посмеяться над их судьбой, но… не выходило. Омерзение к даэдра и их деяниям, брало вверх.       Продолжать же старые игры уже не выходило, о нет. Даэдра забирали всё себе раз за разом. Отбирали единственное, заполнявшие её пустоту, вернув мучительное погружение! Снова. И единственное, что теперь оставалось — наблюдать.       Марион.       Вопреки первоначальному соблазну, она не развлеклась с его покрытым шрамами телом, не выдавила из горла мучительные крики и не вкусила полной предсмертной агонии крови. Хотя, как же настойчиво шептал ей голос, как руки желали содрать кожу, пока она несла его прочь из храма! Однако, что то в ней удержало от этого, заставив с раздраженным скрипом клыков вспоминать его приветливые лицо, обеспокоенные глаза, слова.       Ему не все равно.       «Опять хочу попасть в старую ловушку? Как странно, не наблюдала, чтобы я стала одной из безумцев Сангвина, упивающиеся болью» — жестоко усмехнулась вампирша. — «Глупость, но какая въедливая, проклятье разбери! Ничего, в этом мире безумия и греха себя уж он поможет выветрить из головы это. Такой же, просто крепко носящий маску, которую сорвет ветер будущего»       К её раздражению, этот момент все никак не хотел наступать. Ни с момента как она оставила его в одной незатейливой покинутой избушке. Дала время осознать случившееся. Ни сейчас, когда он уже какую неделю путешествовал по своей страдающей родине. Нет же! Пока её клыки яростно скрипели, Марион хоть и был мрачен, но все молился своим проклятым богам да помогал всем тем нечастным, не предавшимся общему безумию и смерти.       Жалкий упрямый дурак!       О нет, эта не была игра, Лами была в этом убеждена. Не после того, сколько раз она увидела, как Марион даже перед лицом возможной смерти отказывался показать мерзость его тщетной душонке! Когда беспрерывно целыми днями тайно наблюдала за ним! Когда выгодней было бы показать себя во всей красе как наедине с собой, так и перед теми кусками мяса, что иногда прибивались к нему! А ведь мало было этого — Марион ещё и молился ИМ! Богам, что покинули его родину, его народ и ни разу не явившийся!       Больнее всего то, что она надеялся уберечь свою душу от даэдровых когтей, которые до сих пор не добрались до него? Тогда он глупее, чем даже Лами казался. Эти твари не упустят ни единой. Лами хорошо знала их жадность. Может, Марион думал, что так призовет к себе чудо, которое всех спасёт?! А может просто бежал от отчаяния?       Догадки сменяли друг друга. Ни одна не подходила, чтобы успокоить клокотавшую в мертвом сердце ярость.       ВСЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НЕ ТАК! ПО СВОЕЙ СМЕРТНОЙ ПРИРОДЕ ОН НЕ МОЖЕТ БЫТЬ БЫТЬ ВЫШЕ ПОРОЧНОСТИ СОБСТВЕННЫХ ЭМОЦИЙ И ДУШИ!       Но чем отчаянней кричал это собственный голос, тем меньше она верила ему. И это пугало сильнее всяких даэдра. Когти, пропитанные кровью дрожали в нервной судороге. Каждый раз хотелось лихорадочно бежать от тех мыслей, что вспыхивали от этого осознания.       Только от самой себя не убежишь.       Нет. Только не как тогда. В тот недолгий миг Лами заставила свою ненависть угаснуть, позволяя уступить место слабому лучу надежды. Слушала этот по матерински заботливый голос, вселяющую в мертвое сердце теплую улыбку, блестящие чистотой глаза. Она заставила поверить, что не все смертные души прогнили. И куда это привело?       Вампирша бросила пустой взгляд на мертвенно белое запястье, будто снова увидев сияющие цепи. В которые Она когда-то заключила Лами. С непринужденной улыбкой и нежным как шелк смехом. Со словами, кошмарно и болезненно отражавшиеся в разуме. Которые никогда не забыть.       Даже тогда, когда её когти разорвали предательницу до последнего куска мяса, оставляя от тела лужу крови и побагровевшие кости.       «И мне снова предлагается вступить на тот же путь, не так ли? Ради чего? Неужели кому-то мало пережитых мной страданий?» — опустошенно спросила Лами сама не зная кого. — «Он такой же. даже хуже Неё, ведь не срывает маску даже когда в ней нет нужды! Наверняка ждет момента или просто цепляется за ускользающее. И стоит это разбить, как покажется вся хваленая упрямость. Всего лишь мираж. Добродушие было лишь мимолетным, и он будет таким же»       И почему то эта мысль пугала её ещё больше.       Лами помотала головой, желая выбросить из головы отвратительные воспоминания и неясные чувства. Унять вспыхнувшую боль и неясное тепло, от которых было так противно и все же так… приятно. Особенно когда она вспоминала их разговоры в храме. АРГХ. Всего лишь хрупкий смертный, но сколько хлопот! Вот уж нет, она дождется своей победы в их давно затянувшийся схватке.       Время было на её стороне, и вампирша ждала. Наблюдала за его унылой жизнью, в которой тот прятался от даэдра в землянках, лесах и пещерах, занимая свой скудный разум лишь молитвами, едой, да размышлениями. К её сожалению, было сложно — спокойная печаль могла говорить обо всем, а значит ни о чем. Закатывала глаза, каждый раз, когда тот геройствовал, покрывался ранами, несовместимые с жизнью.       Но каждый раз переживал, вызывая невольное уважение. Терпела его надоедливых спутников, слезно благодаривших каждый раз или продолжали застывать с таким забавным ужасом на своих мышцах. Хотя как же хотелось разорвать их всех, дабы окунуться в столь неожиданно приятную тишину, которую нередко поддерживал Марион.       В ней глухая пустота будто немного отступала, голос мыслей стихал, а эмоции слабели, позволяя ни о чем не думая, молча глядеть то на разведенный костер, то на Мариона. В те моменты было… спокойно. То, чего не было давно. Так давно.       А он, сколько Лами не ждала, не менялся. Становился похожим на побитую собаку, покрывался щетиной и ранами, стремительно худел. Вопреки ожиданиям, она не питала едкого злорадства, скорее уж раздражение. Может, его неизбежное скатывание к внешнему убожеству и было бы отрадно, но заставляло все больше задуматься, что однажды его мясная туша попросто не сможет пережить очередную рану.       Мысль об этом была неуютной. Необъяснимо охватывая омерзительным липким необъясним страхом. Причины Ламия не хотела знать, больше отдаваясь вспыхнувшей злостью. Погибнуть эта хрупкая мясная туша имеет право лишь тогда, когда она дождется своего и никак иначе!       Только вот другие активно пытались её слова оспорить, к счастью, безуспешно. Один раз все было иначе.       Однажды парочка дремор, в кристальных доспехах настигли упертого жрица. Стоит отдать должное — Марион, несмотря на всю жалкую смертную хрупкость, сопротивлялся достойно. Только силы были не равны, ведь где он и где порождения богов пустоты? А потому теперь все, что он из себя представлял — это кровоточащую кучу мяса, смотревшую в сияющие злорадством ухмылки врагов. Жалкое зрелище, прекрасно показывающая всю беспомощность и тщетность его веры и жизни. Где его боги, когда тот сражался? Где они теперь, когда даэдра уже подняли свои сияющими драгоценными камнями мечи, желая неспеша отрубить конечности? Что дала вся вся упёртость, продлившая неизбежную мучительную смерть на неделю-другую?       В чем смысл его жизни был вообще?       Поднять настроение прихожан, что умерли или сошли с ума? Парочка спасенных, что всё равно обречены? Их всё равно заключат в уже заготовленный камень душ? Так жалко, что можно надорваться от смеха. Такой конец был ещё сравнительно достоин для такой пустой жизни. Может быть Лами не увидела слом Мариона, но какая разница, она по иронии поняла то, что следовало понять в начале? Что мешает потом забрать камешек с его тщетной душонкой и мучить в своё удовольствие? Да, с телом не сравнится, но ничего. Манипуляции с душами она освоила достаточно, дабы найти забаву на пару дней. …       Но почему радость не приходит? Такая привычная и злорадная, теперь её нет. С каждым мигом становиться лишь больнее, где-то там, в давно не стучащем сердце, что не должно испытывать уже ничего. Словно острейшие когти медленно разрывают её, оставляя кровоточащие неясной горечью и тоской раны. А с каждым взглядом на даэдра возникает гневная мысль о несправедливости. Что этот… Марион не должен сейчас умереть. Он этого не заслужил.       Губы кривилтсь в нервной усмешке. Что? С чего бы? Какая чушь! Заслужил, как и любой смертный, в чьих гнилых жизнях нет ни капли смысла! Они заслуживают лишь мучений, приносящих праведное счастье, а не сочувствие! Особенно тогда, когда он предан богам, что бросили Её в мучениях и даже отказали в смерти!       И все же, чем дольше мысли шептал незаурядную истину, тем больше вампирша понимала, что потеряла былую уверенность. Марион не совершил ничего дурного, в отличии от других. Маска добродетели держалась на нем до последнего, хотя должна была рассыпаться в прах!       Вампирша бессильно прорычала, роясь рукой в своих светло-русых волосах, желая их вырвать. Левая рука бесцельно проходилась по бледной коже на правой, оставляя кровавые полосы. Но чем больше она пыталась отвлечься, тем отчетливее слыша его прежние слова, когда они были в храме. Видя вновь перед собой его полные заботы глаза, что вмиг вспыхивали тревогой и болью не за себя, но за неё. Возможно он поймет? Может он действительно не предаст, не обзовет чудовищем? И маска будет вовсе не маской? Разве он не был к ней добр тогда, разве не показал, что его неравнодушие было искренним? Разве правильно, если он сейчас умрет, а она откажет в спасении?       Отчаянно воя, Лами провела когтями по лицу, видя перед собой лишь самодовольные серые морды. Видела клинок, падающий на Мариона. На его лице застыло мрачное неповиновенье. Чувствуя отчаяния, Лами не желала это видеть.       ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ       ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ       Тело стало чужим, раздался яростный крик. Лами пронзила одного из мечников грудь своими когтями, чувствуя на языке приторно сладкий привкус даэдрической крови. Уклоняясь от ударов клинка, она повалила врага на землю, сжимала в руках голову так сильно, не утихли мерзкая смесь чавканья и хруста. В руках остались лишь безобразное мяса и белые обломки. Лами видела, слышала, чувствовала и не имела контроля, ни проблеска мысли. Только невыносимая ярость и отчаяние, покинувшее её осознание и покрытое кровью тело.       Рассеянно взглянув на побагровевшие когти, Лами лениво облизнула губы и, тяжело дыша, бессильно рухнула на колени. Звенящий хаос в голове медленно угасал, оставляя осознание сделанного. Чего она не должна была сделать, не зажигать в ней проклятую надежду, против которой она опять оказалась бессильна.       — Ламиэль?.. — тихо произнес голос, от которого все в ней вытянулось словно струна.       Она не хотела смотреть на него. На этого проклятого жрица, что должен был просто умереть, а не сотворить с ней непонятно что! Н, она все же посмотрела, понимая горькой обреченностью и в то же время… надеждой. Будь она проклята.       Губы застыли, не в силах выдавить уже приготовленные слова, когда в его глазах увидела изумление, неверие, но ни капли страха перед ней.       Почему? Разве перед ним не окровавленное чудовище, способное легко убить ради простой прихоти? Марион не должен был застыть в ужасе или броситься в бой? Не осознать, что сестра по вере была кровожадным монстром, носившим маску?       Или его волновало только, что теперь он увидел ту, о ком продолжал беспокоиться?       Лами рухнула на землю, ощущая как сознание покидает её, уволакивая в темноту.

***

      Сколько времени она провела так, летя в бесконечную бездну? Загадка. Лами нашла бы в этом отраду. Мгновение покоя посреди кошмаров прошлого, в которые она проваливалась, стоило измученному разуму попробовать поддаться сну. Там, где её поджигал Молаг Бал, чей хрипящий смех, пронизывающий холодом до костей сопровождал её сначала и до самого конца. Где обрывки той ночи вновь преследовали её в виде отвратительных картин, от которых было не отвернуться, всё ещё откликающиеся в теле огласками невыразимой агонии. Сменявшиеся бойней, где язык пронзал яркий металлический привкус, заставляя невольно облизывать губы.       Такой сладкий, опьяняющий и в то же время… отвратительный. Полный неясной горечи, с возникающими истерзанными тела, перекрашенными в красный цвет лицами. С мертвецами, что спокойно смотрели в мрачном осуждении. Одно мгновение пронизывало всю душу удушающим стыдом, а она пыталась сбежать от этого чувства.       Пока ноги не могли её держать. Лами начала опять падать, пролетая через бесчисленные распахнутые рты. Её не покидали уродливые морды даэдра, гнилые лица мертвецов и Она, с все той же обманчиво теплой улыбкой. Но сейчас Она приносила лишь ненависть и бессильную ярость. Вампирше казалось, что цепи снова обжигают запястья. А потом… она упала.       Рот наполнил вкус крови; красная пелена застилала взгляд. Тело сдавило под жидкостью. Лами отчаянно протянула руку, желая вдохнуть воздуха, но цепи тянули вниз. Пальцы медленно утопали следом. Легкие мучительно горели, топя в тишине мучительный крик.       Глаза заполнила темнота, чувства утихли, и Лами не поняла, когда всё закончилось. Она проснулась. Такой пустой, бессмысленной и все же… лучшей, чем сон. Она старательно избегала, но в этот раз… не смогла. Судорожно выдыхая, вампирша прислушалась к ощущениям и к безграничному облегчению поняла: обжигающего металла нет. Только въевшаяся в её кожу, — будто в душу — ткань белого платья.       Приоткрывая глаза, она растеряно поняла, что лежит в пещере. Пристав, она поняла, что её ждали новые сюрпризы — грубо сделанная, но все-таки постель с одеялом из животной шкуры. Рядом потрескивал костер. Подле, точа меч, сидел… Марион. Точно он, хоть и одетый далеко не в жреческую рясу, а в потасканную броню. Он отвлеченно смотрел в сторону, но дернув ухом, тут же бросил взгляд и тепло улыбнулся. Лами застыла, вспоминая все недавно случившееся.       — Очнулась всё же. Честно говоря я тревожился, что все-таки тут дело в чем похуже. Уж больно внезапно ты потеряла сознание, — заговорил жрец мягко. Вернув меч в ножи, зашагал к ней. — Как чувствуешь себя, сестра Ламиэль? Хочешь пить? Ничего болит?       Язык не слушался Лами. Она лишь покачала головой и тут же отвернулась. Отчаянно не желала смотреть на Мариона. Он… не испугался её? Привел в свое убежище? Следя за ним многие дни, она тут же распознала его, ведя глазами по каменным стенам и не знала, что думать. Посмеяться над такой неизмеримой глупостью, где жертва сама несла к себе потенциального хищника, которому и не требовалась помощь? Гневно отмахнуться от надоедливой заботы, опять проявленное им? Или притвориться благодарной, дабы усыпить его внимание и нанести удар?       Она… не знала. Не понимала, что хочет. Испытывала непреодолимый страх понять собственные мысли, одновременно звенящие тишиной и потрясавшие сотней рвущих друг друга голосов. Ведь в них было то, чего она не хотела слышать. Понимать. К счастью, буйность разума притихла.       Вопреки ожиданиям, Марион присел рядом, не смея нарушить молчание. Как тогда, когда она следила за ним. Со временем эта тишина стала… приятной. Хаос внутри утих, уступив треску пламени. Тот красовался переливающимся языками, невольно завораживая взгляд Лами.       Только ничего не вечно, как гласит горькая истина. Словно ползучие змеи, гнетущие вопросы окольцовывали её разум подобно душащим змеям. Неужели Марион так просто принял её истинный облик, раз не побоялся. Даже сейчас отмалчивается, не осыпая вопросами? Быть не может, бред достойный Владыки Безумия. Но другого ответа на происходящее у неё не было. Это было… глупо. Нет. Нет-нет-нет, безумно и бессмысленно. Хотя, может так хотел завоевать доверие, показать… что ему не все равно, как ей? Хотелось верить, но получалось с трудом. На месте Мариона Она бы быстро начала задавать вопросы, куда естественней в начале реагировала на то чудовище — Лами.       Он… был искренним, лишь желая дать ей сейчас покоя. Почему-то промелькнувшая по краям разума мысль въелась в мозг, как паразитический червь, от которого не избавиться. Вампирша, к своему недоумению, легко поверила в доброту. Слишком легко, как последняя дура, забывшая свой горький урок. Но сколько себя не упрекай, от этого в душе стало легче, слишком, дабы кривить душой и не принять эту мысль за истину.       Ведь ей хотелось в это верить.       Только следовал вопрос. Очевидный, но от того не менее гнетущий, пожалуй даже… пугающий. Но ответ был необходим, неизбежен и поэтому следовало не тянуть.       — Что дальше?.. — спросила Лами, понимая, едва слышит собственный голос, хриплый и напряженный, как струна.       — Не знаю, — тут же сказал Марион спокойный и расслабленный. После чего привстал и устало выдохнул, проведя рукой по волосам. — Пожалуй мне ещё нужно немного переждать, пока раны не затянуться до конца, а там можно и в путь. Слышал от одного рыцаря, что кое-какой замок на севере служит убежищем для всех, кто ещё не впал в безумие. Возможно можно там поискать дом, да и подумать как попробовать остановить этот кошмар.       — Остановить? — подняла бровь вампирша, не понимая глупая ли это шутка или идиотская серьезность.       — Если ничего не делать, то станет только хуже. Силы не равны, но терять нечего, да и это праведное дело, Предки не оставят нас, — уверенно улыбнулся Марион. — Я поделюсь чем смогу, если на этом наши пути расходятся. Но, всё же надеюсь, что нет. А коль так, то я буду рад твоему решению, сестра Ламиэль, — его рука потянулась к ней, так и застыв.       Вампирша хотела сразу ответить отказом, но, язык вновь предал её, заставив замолчать. Почему? Какой толк ей был следовать, когда итак ясно, что следить за ним… она больше не может. Это невыносимо! Она совсем не хотела этого!       Или нет?       Да и спасать Алинор и альтмеров от даэдра? Жалкая глупость не стоящая ни мгновения! Получили заслуженное и пусть же утонут во власти Властителя Разврата, к её превеликой радости! И пускай хоть за ними последует весь мир, такой же гнилой как и Алинор. Ни слезинки она по этому отвратительному порождению богов не прольет, даже если бы могла! ПУСТЬ ВСЕ СГОРИТ, НЕ ОСТАВЛЯЯ И ПЕПЛА, ВОТ ЖЕ ОНА, МЕСТЬ БРОСИВШИМ ЕЁ БОГАМ, ЧТО ЕСЛИ ТАК И ДОРОЖАТ СВОИМИ РАБАМИ, ТОГДА ИХ И СПАСУТ!       Эта мысль была приятной, питая праведным злорадством. Но, к своему недоумению… не той, что она могла сказать вслух Мариону. Он увидел её настоящей и не ушел, не проклял её и не продал. Хотя такого удобного момента ему ведь больше не будет. Она была так беззащитна и… он позаботился о ней. Она не знала почему. Так хотела понять, но испытывала лишь мучительное непонимание, сменяя одну догадку другой. И с каждой становилось лишь невыносимей, ведь это подпитывало её надежду. Желание разорвать роковую пяту одиночества.       И в конце-концов сдалась, решив, что дураков ей не понять. В конце концов не Принц Безумия её одарил вниманием. Да и что она теряет, если так подумать? Ей нечего будет делать в этом проклятом даэдра мире. Разве что стать их рабыней, чего они неизбежно захотят. И если победят, то выбора уже не будет. А она никогда не позволит навесить на себя цепи. Свобода — единственное, что эти чудовища ещё у неё не отняли. Она не простит себе потерю.       Раздражало сильно, но… Мариону она была благодарна за то, что он сделал. Это показывало её бессильному гнеув, что похоже маску бессмысленной и лицемерной добродетели не сорвать. Та была его лицом.       Но кто сказал, что даже в таком лице не найдется изъяна? Что в его мозгу не зарыты гнилые тайны, что он отчаянно прячет ото всех, думая, что сможет стать выше них? Что однажды не совершит грех, перечёркивающий всё? И тогда возможно ей стоит быть рядом, увидеть эту истину, понять, что все-таки она была… всегда была.       Желтая ладонь оказалась удивительно теплой, заставляя на мгновение дрогнуть от столь… приятного чувства. Что-то в глубине её откликнулось. Крепкая хватка пальцев почему то успокаивала, даря ощущение непонятной уверенности. Совсем не похоже на лапы Молага Бала.       — Значит вместе, сестра Ламиэль? — спросил Марион, ну утаив нотки облегчения.       — Просто Лами. Лами Беолфег, — поправила вампирша, почему-то улыбнувшись.       Может… может надежда оправдается?