3

– Люди склонны навешивать ярлыки, не вникая в суть, – он сдержанно улыбнулся, заметив тень недоумения в её глазах. – Твоя судьба не должна быть продолжением моей, помни об этом. Полная необъяснимой тревоги, она склонила голову набок, стараясь уловить его настроение. – Я не совсем понимаю Вас. – Совсем скоро в тиши грянет гром, дорогая, – невозмутимо усмехнувшись, он с нежностью взял её за руку, ласково поглаживая холодную ладонь, – тебе придётся многое пересмотреть. То внутреннее тепло, которым он пытался согреть её, и вся его родительская любовь в один миг показалась фальшивой, ненастоящей. Она лишь едва заметно дёрнулась. – Говорите так, словно вынуждены покинуть меня. Что-то происходит? – Возникли некоторые трудности, но не беспокойся, ничего критичного. Всё ещё не совсем понимая ход его мыслей и эту странную завуалированность фраз, она робко спросила: – Это как-то отразиться на мне? – О, нет, – глядя ей в глаза, он так и не отпускал её руку, – пока я жив, твоя судьба неприкосновенна. – Я не стану ничего говорить, пока мне, наконец, не объяснят, в чём конкретно меня обвиняют и какие тому есть доказательства, – Лаура устало откинулась на спинку кресла, раздумывая над тем, как сильно будет рад Грэм, когда узнает, по какой причине она отсутствует дома. Обстоятельства последних дней складывались сильно против неё и теперь она была вынуждена скрашивать свой и без того насыщенный досуг в прелестной просторной комнате без окон, зато с невероятной звукоизоляцией. В допросной. Также, чтобы она уж точно не заскучала, есть чудный собеседник в лице следователя, чьё имя она решила не запоминать за ненадобностью. Прошло уже пятнадцать минут сплошного молчания, прерываемого лишь редкими односложными вопросами. Атмосфера доверия не вселяла. Мёртвая тишина действовала на нервы, было слышно всё – от противного щёлканья автоматической ручки и до дыхания, а тёмные стены почти физически давили на мозги, создавая неприятную тупую боль в висках. – Двадцать пятого мая, около половины восьмого, Стефани Брокер была найдена мёртвой в собственной камере. Вопреки ожиданиям следователя, думающего увидеть в её реакции хоть каплю раскаяния, в глазах Лауры мелькнул интерес, пусть и всего на секунду. Она подалась ближе, задумчиво разглядывая свои руки, и, подстраиваясь под его тон, спросила: – Причина смерти? – голос её звучал совершенно буднично, словно они говорили о погоде. – В небольшой комнатке без острых углов вариантов не так много. – Она проткнула себе горло шариковой ручкой. Захлебнулась собственной кровью. Невольно представив эту картину Лектер поёжилась, и тут же непонимающе выдала: – Поправьте меня, если я не права, но насколько мне известно, любые предметы, предполагающие подобный исход событий, запрещены в психушке, разве нет? Тогда дело в обыкновенной халатности, и я здесь не причём. – Так и подумали бы, если бы на ручке не остались отпечатки пальцев, – следователь говорил негромко, ровно и чётко, чем только сильнее раздражал и без того раззадоренную Лауру, – Ваша ДНК. – Прелестно, – Лектер устремила взгляд в потолок, стараясь отвлечься от навязчивых мыслей, и сама прокрутила в голове цепочку событий, – выходит так, что я последняя, кто посещал Стефани Брокер, а после этого её нашли мёртвой? Камер, которые могли подтвердить мою невиновность нет, и свидетелей тоже нет, поскольку психически больные люди показания давать не могут. Я ничего не пропустила? Следователь лишь согласно кивнул, не желая отвечать на её иронию. – Вы разговаривали с Брокер одна, почему? Если бы взяли с собой кого-нибудь, то разрешить это дело было бы проще. Лаура состроила такое выражение лица, словно он сейчас сказал самую глупую вещь на свете. – Я – психиатр. Привыкла вести беседы пациентами наедине. – Теперь же Вы – главная подозреваемая. У Вас нет алиби, зато есть мотив. Улыбнувшись, она с любопытством посмотрела ему в глаза, оперевшись головой на руки. – Какой же? – Ваш отец, – абсолютно безучастным тоном парировал он. – Убийство Брокер гарантирует его свободу и, соответственно, жизнь, ведь Стефани была единственной, кто знала о его возможном местонахождении. – Вы серьезно? Убить ради свободы какого-то маньяка? У меня совсем другие приоритеты. Следователь откинулся на спинку стула, уставившись на неё, как будто искал в глазах хоть каплю раскаяния. Но не нашёл ничего. Даже малейшего сомнения. – Ладно, допустим. Как, по-вашему, я убила её? – Сейчас имеет место быть теория о том, что Вы передали ей свою ручку и, пользуясь глубокими познаниями в области психологии, сами заставили её совершить это. Стефани итак находилась в стрессовой ситуации, так что манипулировать ею, наверняка, было несложно. – Да Вы сами себе противоречите. Если бы я её убивала, я бы не оставила улик. Слишком глупо, согласитесь, проделать такой путь и выдумать такой план, но попасться на легчайшем пункте. Специалист по допросам глубоко вздохнул, его терпение явно иссякло. – Это не поможет вам в данной ситуации. Мы знаем, что у Вас был с ней конфликт, и, разумеется, не забудем о Ваших нескончаемых попытках добиться разрешения видеться с отцом ещё до побега. Всё это не выглядит случайностью. Повисло минутное молчание. Лаура прожигала взглядом своего "собеседника", пока тот терпеливо выжидал. – О чём Вы говорили с ней? – Я хотела узнать, как именно она связана с моим отцом, и как произошло убийство Чилтона. Но не услышала ничего, кроме жалких провокаций. Последними её словами было: "Вы страшнее своего отца." Это всё, больше я не смогла выудить из неё ни слова. – Что ж, вину Вы, значит, не принимаете? – Нет. – И всё же, – продолжал следователь, словно не замечая её уверенности, – это не снимает подозрений. Вы не можете отмахнуться от фактов. Брокер оказалась в Вам известном месте, и Вы были её последним посетителем. Однако следы ДНК на ручке явно указывают на вас. Лаура наклонила голову, поправляя пряди волос. Внутри нарастала напряжённая волна, но внешне она оставалась спокойной. – Вам не кажется, что в этой истории слишком много совпадений? Я не в том положении, чтобы решать, кто виновен, но это всё звучит предвзято. Он усмехнулся. – Вы хотите сказать, что кто-то другой интересовался её судьбой? Или, может, у Вас есть список подозреваемых? – Возможно, – уклончиво ответила она. – Но я предпочитаю сосредоточиться на своей невиновности. Может, Ваша история таит в себе больше вопросов, чем ответов. Ответьте мне на один: кто действительно выиграл от смерти Стефани? *** – Уже слишком поздно, чтобы абстрактно думать и предполагать, нужно что-то делать, пока у меня есть на то право. Уилл только вопросительно взглянул на неё, отпив кофе из кружки. Вернувшись с допроса домой, Лаура так и не смогла успокоить разыгравшиеся нервы. Суетилась на кухне, намывая и без того чистые бокалы, а после переключилась на комнатные цветы, вдруг вспомнив, что сейчас самое время их полить. Попытка усмирить свой пыл потерпела жестокий крах – обеспокоенная, она всё время мысленно возвращалась к разговору со следователем. Итоги весёлой беседы были не очень впечатляющими – до конца расследования страну не покидать и ждать суда. – Кто-то убил Стефани, Уилл, кому-то была выгодна её смерть. Кому? Она наконец села за стол, подпирая голову сжатыми в кулак руками. Поразмыслив с минуту, Грэм спокойно ответил: – Ганнибалу, например. – Он бы не стал подставлять меня, – полная уверенности в своих словах, она встретила его непонимающий взгляд, – он слишком любит меня, чтобы так обойтись со мной. К тому же, я не думаю, что он мог поделиться с ней чем-то лишним. Она знала ровно столько, сколько ему было нужно. – Всё происходит слишком быстро, тебе не кажется? Ганнибал будто забавляется с нами. Лаура согласно кивнула, вновь погружаясь в раздумья. Мысли о возможных мотивах двух убийств забили её светлую голову почти полностью, но к каким-то логичным итогам она так и не пришла. Не успев осознать и полностью разобрать смерть Чилтона, ей пришлось столкнуться с невозможными обвинениями в убийстве Стефани. Нужно ли это Ганнибалу? Она не так долго знала его, но он никогда не проявлял к ней жестокости или банального пренебрежения. С ролью отца он так и не справился, родителя ей заменил Грэм, который любил и заботился о ней, как о собственной дочери, однако Ганнибал не желал ей зла. Что же это? Если её отцу и нужна была смерть Фредерика, то, получив её, он бы не стал более вмешиваться в жизнь Брокер. Зачем? Он достаточно умело промыл ей мозги, и, если она и знала что-то, – что очень маловероятно – то просто не смогла бы об этом рассказать. Нет. Здесь было что-то ещё. Что-то очень незначительное и незаметное на первый взгляд. – Быть может, проблема во мне? – осторожно начала она, дождавшись, пока всё внимание Уилла будет вновь обращено к ней. – Смерть Стефани – абсолютно бесполезна, если подумать. Её не только убили, её убили и подставили меня. Понимаешь? Грэм с некоторым сомнением принял её идею, но в итоге кивнул. – Вполне возможно, но тогда дела твои плохи. Это должен быть кто-то очень близкий тебе или кто-то из ФБР, иначе откуда убийца мог знать все подробности дела Чилтона? Ты никому в последнее время дорогу не переходила? Кто-то из пациентов, может быть? – За последние несколько лет у меня конфликтов не было от слова вообще. Не считая, конечно, небольшого спора с Крофордом. – Хреново, Лори. Выходит, подозреваемых у нас нет? – Выходит, что нет. Уставшая от глупой неопределённости, она закрыла лицо рукой, вновь думая, как можно спасти собственное положение. Её не пугала испорченная биография, и, пожалуй, сейчас она больше беспокоилась о своём отце. – Придётся сделать выбор, – мягко начал Уилл, осторожно касаясь её руки, – пора отпустить его, понимаешь? Это дело губит тебя. Она осознавала это ещё с самого начала, осознаёт и сейчас, но это будто детское рвение добиться справедливости почти силой толкало её в спину. – Меня мучают кошмары, я всё чаще ловлю себя на мысли, что многие его убийства я могла предотвратить. Могла, но не сделала этого. Не заметила, не поняла, но жертвой моей внимательности стали совершенно безвинные люди. Теперь же, когда он вновь на свободе, я не смогу отделаться от угрызений совести. Он будет убивать, пока его не остановят. Сам он не остановится никогда. Поэтому я не могу, не могу бросить это. – Ты понимаешь, на какие риски идёшь? Не откажешься сейчас – дальше уже выбора не будет. Как и всегда, как заботливый взрослый, он говорил с ней как с глупым ребёнком, желающим совершить какую-нибудь пакость. Но сейчас многое изменилось. Лаура уже была не подростком, с которым можно было что обсудить или договориться, теперь можно или принять её выбор, или отвернуться. – Понимаю, но не откажусь. Они не найдут Ганнибала, не найдут даже улик, пока ему не наскучит обыденная жизнь. – Думаешь, ты сможешь выйти на него?Уверена, что он не тронет тебя? Принципиальность Ганнибала обычно не знает границ. – Нет, на меня у него рука не поднимется, – она вдруг усмехнулась, глядя ему в глаза, – а нож – уж тем более. – Тогда какие у нас варианты? – Если они смогут доказать, что убийство совершила я, то и побег Лектера с лёгкостью повесят на меня, – с долей иронии произнесла она. – Не знаю, стоит ли просить твоей помощь. Не уверена, что с этим можно помочь. Можно, конечно, принять вину и получить меньший срок за содействие, но это кажется мне не лучшей идеей. Понадеемся на моего адвоката? – Ты не договариваешь, Лори, – хитро прищурившись, он улыбнулся, – я ещё с твоих пятнадцати лет знаю этот взгляд. Что ты удумала? Лаура скептически выгнула бровь, улыбнувшись ему в ответ, а после и вовсе рассмеялась, неожиданно для себя почувствовав себя лёгкой, словно все проблемы на одно мгновение покинули её. – Есть вариант просто сбежать. Уилл её сарказма не оценил и резко переменился в лице, черты утратили ту наивную шутливость, сам он тут же стал слишком серьёзным. – Ты не пошутила сейчас, да? – Ну почему же, – попыталась отшутиться она, но, взвесив все за и против, выпалила. – Я ещё не думала об этом всерьёз, и вряд ли задумаюсь, но, если всё будет слишком плохо, то да, я не отрицаю такого исхода событий. – Я говорил тебе, что иногда ты бываешь слишком, – какое бы слово подобрать? – неординарной? Нет? Значит, скажу сейчас. Лектер никак не ответила на это, только задумчиво пожала плечами. Нависло молчание. Совсем не гнетущее, наоборот даже, умиротворяющее. Лаура прикрыла глаза, чувствуя себя очень усталой и сонной. В голове то и дело мелькали воспоминания, связанные с Ганнибалом. Как он учил её играть на клавесине, сидя рядом и напрявляя каждое её действие, как они гуляли по ночному городу в день её рождения, как он рассказывал ей о своих пациентах, занимаясь готовкой. Лектер вздрогнула, оглядываясь по сторонам, словно пыталась найти ответы на свои вопросы. Но ничего, лишь спокойная тишина и Грэм, допивающий уже, наверняка, остывший кофе. Если бы Ганнибал не был бы убийцей, то тоже был бы рядом с ней сейчас. Всё также заботился бы о ней, как это было тогда. Но судьба решила иначе. Всё, что сейчас напоминает о нём – этот самый дом, с которым она так и не смогла расстаться. Здесь слишком много его вещей, Лаура не изменила ничего. Вот тот самый холодильник, где он хранил человеческие органы, после готовил их на этой самой плите, или запекал в духовке. Она оставила всё неизменным, разве что спрятала записные книжки и некоторые фотографии, где они были вместе. Смотреть на них каждый день, зная, что уже ничего не будет как прежде, и их отношения больше никогда не станут такими доверительными, как были раньше, было тяжело. Но она не избавилась от них окончательно, все эти фотографии, как воспоминания, хранились в самом дальнем углу этого дома, куда заглядывала она крайне редко. Осталась одна только фотография, притронуться к которой она не смогла. Детская фотография сделанная ещё её матерью, где ей было около двух-трёх лет, где она даже не догадывалась, с какими трудностями ей придётся столкнуться. На обратной стороне надпись, ласковое обращение, и уже привычный нам каллиграфический почерк: "Mieloji Laurina". Ганнибал с особой нежностью хранил эту фотографию и специально поставил на самое видное место. Как бы она не злилась на отца, такой наглости себе попусту не позволила. В раздумьях о былом, Лектер совсем не заметила, как мысли стали сменяться сном, благо, хотя бы там её ничто не тревожило. Измотанная за день, она не услышала, как ушёл Уилл, стараясь как можно тише закрыть входную дверь, не услышала и телефонного звонка. Тишина и покой нарушались лишь завывающим ветром и мелким дождём, барабанящим по крыше. Сейчас, в этом самом моменте весь окружающий мир с его проблемами показался чем-то несерьёзным и недостойным внимания, каждая клеточка мозга сейчас копалась в архивах памяти, проматывая, словно плёнку, совместные моменты с Ганнибалом. Но счастье семейной жизни продлилось недолго, Лаура открыла глаза, сама не понимая, почему проснулась. Резко встала с дивана, про себя отметив, что за это стоит поблагодарить Уилла, и тут же почувствовала слабую тошноту и головокружение. За окном был ещё вечер, солнце только начало скрываться за горизонтом. Раздался звонок в дверь. Лектер, в попытке заставить мозги работать, проморгалась, после чего наспех поправила волосы и направилась на звук. Вероятно, этот нежданный некто и разбудил её. Совершенно нехотя, но она открыла дверь, так и не спросив, кому именно взбрело в голову посетить её без предупреждения. За дверью довольно привлекательная девушка лет двадцати пяти с огромным букетом – чёрт бы побрал их! – белых пионов. Даже сонная, она быстро поняла, что это и от кого. – Вы – Лаура Лектер? Голос девушки оказался слишком визгливым, и Лектер поморщилась, ощутив что головокружение усилилось, но она тут же натянула на лицо самую доброжелательную эмоцию, на которую была способна в тот момент и кивнула: – Да, это я. Особо не церемонясь, девушка вежливо улыбнулась, и протянула ей букет. – Тогда это для Вас, – и, будто не сдержав великую тайну, она шёпотом отметила, – внутри записка, кстати. – Полагаю, Вам сообщили только адрес и имя получателя, а отправитель предпочёл остаться в тени? – издевательским тоном заметила Лаура, принимая белый букет. Светлые бутоны пионов смотрелись слишком ярко на фоне засыпающего дня, и Лектер улыбнулась, уловив мягкий цветочный аромат. – Вы правы. Но, выходит, это человек Вам очень близок, раз Вы так легко отгадали? – Да, – усмехнувшись, она почувствовала как глаза предательски заслезились и поспешила попрощаться. Только закрыв дверь и вновь оказавшись в полном одиночестве она смогла спокойно выдохнуть. Пионы быстро нашли своё место в прозрачной вазе, заботливо наполненной холодной водой. И вот она вновь сидит за столом. Вновь насторожена и взволнована, а перед ней – букет и письмо, вложенное в цветы. Никто, кроме Ганнибала не знал о цветочных предпочтениях Лауры, поэтому сомнений не было. Что же заставило его проявить такую благосклонность? Но всё после, пора приступить к письму. Тихий шелест и дрожащие руки, сжимающие бумагу. "Дорогая Лаура, Я очень рад, что ты не забываешь меня. Мне неистово льстит твоё тщательное внимание к моему делу, но я не этого желал для тебя. Как бы не складывалась моя жизнь дальше, твоя судьба должна быть твоей. Мы уже говорили об этом, правда? Ты была ещё ребёнком с ярким огнём энтузиазма в глазах, и ты навсегда останешься такой в моей памяти. Сейчас ты наверняка сидишь в нашем доме. В нашем, потому что мы – семья. Ты не станешь этого отрицать, как бы тебе этого не хотелось. Я надеюсь, что ты не утратила ту искренность, с которой подходила ко всему тогда. Помню, как ты смеялась, наполняя пространство светом и теплом. Признаться, мне не хватает твоего смеха и той лёгкости твоего детского ума, возможно, именно это и заставило меня написать тебе. Никакое расстояние и время не прервёт наших родственных уз. Что бы не происходило ты – моя дочь. Ты не должна нести моё бремя и теряться среди темноты прошлого, mieloji Laurina. Я не стану препятствовать тебе и с удовольствием буду ждать, когда ты сможешь вновь посмотреть мне в глаза. С любовью, Твой отец." Глупое сердце забилось быстрее, а эмоции всё-таки нашли выход в слезах. Уязвимая и слабая в такой момент, она почувствовала сильное отвращение к себе и резко отбросила письмо куда-то назад. Ганнибал собрал здесь всё: и издёвку, и иронию, и любовь. Какой бы странной в его подаче она ни была, но это была любовь. Лаура знала, что всё это пустое, обман наивности, и он, наверняка, пытается манипулировать ей. Может, она просто хотела в это верить, но в глубине души, отдавая неприятной горечью и глухой болью рвалось откровение, которое Лектер, как бы не храбрилась, никогда не сможет произнести вслух – она любит его.