6

Кабинет адвоката располагался в здании, которое когда-то, вероятно, было чьей-то квартирой. Высокие потолки, лепнина на стенах, но теперь всё это выглядело обветшалым — как декорация, которую забыли снять после окончания спектакля. Лаура сидела на жёстком стуле, положив перед собой конверт со снимком, и чувствовала, как деревянные ножки уходят в пол, словно пытаясь утянуть её за собой. Адвокат — он представился Лоуренсом Беннетом, но Лаура забыла имя уже через минуту, осталась только фамилия — молча листал её дело. Толстая папка, перевязанная бечёвкой, лежала перед ним. Лаура успела заметить свою фамилию на обложке, напечатанную крупными буквами: ЛЕКТЕР. — Вы знаете, что вам грозит, мисс Лектер? — спросил он, не поднимая глаз. — Я убивала людей менее изощрённо, чем прокуратура собирается убить меня, — тихо ответила Лаура. — Но да, я представляю. Беннет наконец поднял на неё взгляд. В нём не было сочувствия. Не было и осуждения. Только усталая внимательность человека, который привык, что его клиенты редко бывают невиновны. — Вас обвиняют в пособничестве побегу особо опасного преступника, — начал он, загибая пальцы. — Ганнибал Лектер сбежал из-под стражи при обстоятельствах, которые следствие считает заранее спланированными. У вас нет алиби на момент побега. Вы неоднократно пытались добиться свидания с отцом в течение восьми лет. Ваши отпечатки найдены на ручке, которой была убита Стефани Брокер — единственный человек, который мог знать о местонахождении Ганнибала Лектера после побега. — Я не убивала Брокер, — ровно сказала Лаура. — Я не спрашиваю, убивали вы её или нет. — Беннет говорил так, будто объяснял ребёнку, почему нельзя трогать горячее. — Я говорю о том, что им не нужно доказывать вашу вину на сто процентов. Им нужно создать у присяжных ощущение, что вы — продолжение своего отца. И с этим, мисс Лектер, у них не будет проблем. Он откинулся на спинку кресла, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Вы дочь человека, который ел людей, мисс Лектер. Ваше имя — это уже половина обвинения. Остальное они докажут. Лаура почувствовала, как внутри неё что-то сжалось — не от страха, а от бешеной, почти детской несправедливости. Она не просила эту фамилию. Она не просила его. — Что вы мне предлагаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Беннет помолчал. Потом достал из папки один лист — не бумагу, а распечатку, судя по всему, из внутренней переписки прокуратуры. Лаура узнала этот почерк. Каллиграфические строки Ганнибала. Письмо. То самое письмо, которое она получила с пионами. Оно лежало здесь, в её деле, как вещественное доказательство. — Они нашли это в вашем доме, — сказал адвокат. — Обыск был санкционирован сегодня утром, пока вы были у Вёрджера. Я пытался вас предупредить, но вы не брали трубку. Лаура смотрела на письмо. Она помнила каждое слово. *«Никакое расстояние и время не прервёт наших родственных уз»*. Она не спрятала его. Оставила на столе, как дура, как та самая пятнадцатилетняя девочка, которая всё ещё ждала от отца знака. — Это письмо, — продолжил Беннет, — они расценивают как доказательство того, что вы поддерживаете связь с Ганнибалом Лектером после его побега. А также, — он сделал паузу, — как доказательство вашей осведомлённости о его местонахождении. — Я не знаю, где он, — голос Лауры прозвучал глухо, даже для неё самой. — Я знаю. Вы знаете. Но присяжные будут смотреть на эти строки, написанные рукой человека, который убил двенадцать человек, не считая тех, кого он съел. И они будут видеть не письмо от отца к дочери. Они будут видеть доказательство заговора. Лаура закрыла глаза. В голове пульсировала одна мысль, тяжёлая и липкая, как смола: *он знал. Ганнибал знал, что письмо найдут. Знал и всё равно отправил его.* Беннет ждал. Когда она открыла глаза, он положил перед ней второй лист — чистый, без единой пометки. — У меня есть для вас предложение, мисс Лектер. Оно исходит не от меня, но я обязан донести его до вас. — Какое? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Прокуратура готова снять обвинения в пособничестве побегу и снять подозрения в убийстве Стефани Брокер. При одном условии. Он замолчал, и тишина в кабинете стала тяжёлой, почти осязаемой. Где-то за стеной капала вода — мерно, бесконечно, как отсчёт времени, которого у неё почти не осталось. — Вы должны дать показания против вашего отца. Всё, что вы знаете о его методах, его связях, его возможных убежищах. Всё, что он говорил вам за эти годы. Имя за именем, адрес за адресом, воспоминание за воспоминанием. Лаура смотрела на чистый лист. Он лежал перед ней, белый и пустой, как снег, который только что выпал и ещё не успели затоптать. Она могла написать на нём всё, что угодно. Или ничего. — Если я откажусь? — Вы получите от пяти до двенадцати лет, — Беннет произнёс это так же буднично, как говорят о погоде. — В лучшем случае. Если они докажут причастность к убийству Брокер — а они очень хотят это доказать, мисс Лектер, — срок может быть значительно больше. До двадцати пяти. Двадцать пять лет. Она представила их — год за годом, пустыми, как эта белая страница. Выходить на свободу, когда ей будет за пятьдесят. Видеть, как Уилл стареет. Видеть, как Клэрис делает карьеру, которую у неё отняли. Видеть — или не видеть, потому что Ганнибал к тому времени либо умрёт, либо исчезнет настолько глубоко, что никто никогда его не найдёт. — Я могу подумать? — спросила она. — У вас есть два дня, — ответил адвокат. — После этого предложение будет снято. Он начал собирать бумаги — аккуратно, неторопливо, почти медитативно. Лаура смотрела на его руки — сухие, с выступающими венами — и думала о том, сколько таких разговоров они провели. Сколько людей сидело на этом стуле, глядя на чистый лист, и решало, кого предать: отца, себя или правду, которой не существует. — Я хочу забрать письмо, — сказала она. Беннет поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на удивление, но он не стал спорить. Достал из папки лист с каллиграфическими строками и протянул ей. — Я не рекомендую это делать, — сказал он. — Если вы решите сотрудничать, письмо может стать частью ваших показаний. Символ, так сказать. Отец пишет дочери, дочь передаёт письмо следствию. Это производит впечатление на присяжных. — Я не собираюсь передавать его следствию. — Тогда оно будет использовано против вас. Вы это понимаете? Лаура взяла письмо, аккуратно сложила его и спрятала во внутренний карман пальто. Бумага была тёплой от его рук — или ей просто показалось. — Понимаю. Она встала. Стул не скрипнул — она так и не смогла его прогреть. — Мисс Лектер, — окликнул её адвокат, когда она уже взялась за дверную ручку. — Если вы решите сотрудничать, это не сделает вас плохим человеком. Он не заслуживает вашей защиты. Лаура обернулась. В глазах у неё не было слёз — слёзы закончились много лет назад, в этой самой кухне, когда его нож скользнул по её шее, а он сжимал её в объятиях так, будто она была единственным, что у него осталось. — Вы правы, мистер Беннет, — сказала она. — Он не заслуживает. Она вышла в коридор, и дверь за ней закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Письмо в её кармане хранило тепло чужих рук — адвоката, который держал его, или того, кто написал эти строки. Она не знала. И не хотела знать. На улице её встретил холодный ветер, и Лаура на мгновение зажмурилась, подставляя лицо — так слепые ищут солнце, чтобы убедиться, что оно ещё существует. Машина стояла у тротуара, но она не села в неё. Пошла пешком, сама не зная куда, только бы не сидеть на месте, только бы не думать. Пальто было слишком тонким для этого ветра. Или это ветер был слишком холодным для этого времени года. Или она просто забыла, каково это — мёрзнуть, когда внутри всё уже давно превратилось в лёд. Письмо в кармане оттягивало ткань. Она чувствовала его вес — не физический, другой. Как будто эти несколько граммов бумаги тянули её к земле сильнее, чем собственное тело. Она могла бы выбросить его. Вон та урна на углу, равнодушная и грязная, приняла бы его без вопросов. Сожрала бы вместе с остатками чужих обедов и смятыми рекламными листовками, и никто никогда не узнал бы, что в ней лежало письмо, написанное рукой человека, который ел людей. Она не выбросила. Лаура остановилась у витрины книжного магазина, но не смотрела на книги. Смотрела на своё отражение в стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые она закусила до крови, сама не заметив когда. В отражении она была похожа на него. Не лицом — чем-то другим. Тем, как держала спину. Тем, как смотрела на мир — прямо, не мигая, будто пыталась разглядеть в нём что-то, чего другие не видят. Она отвела взгляд. В витрине стояла книга в тёмном переплёте. Лаура прочитала название дважды, прежде чем поняла, что оно значит. «Искусство войны». Сунь-Цзы. Она знала этот экземпляр. Он стоял в домашней библиотеке, на третьей полке, между Блейком и Данте. Ганнибал любил цитировать его за ужином, когда хотел казаться загадочным, или когда просто не хотел говорить о том, о чём она спрашивала. «Если знаешь врага и знаешь себя, не бойся результата ста битв». Она не знала, кто теперь её враг. ФБР? Собственное имя? Письмо, которое грело карман? Или она сама — та её часть, которая всё ещё ждала, что он вернётся и всё объяснит, и всё станет правильно, и нож на её шее окажется сном, а не памятью? Лаура отвернулась от витрины и пошла дальше. Домой. В дом, где её ждала тишина. В дом, где на кухне до сих пор пахло его готовкой, если очень долго не открывать окна. В дом, который она так и не смогла покинуть. Письмо в кармане было тёплым. Или ей просто казалось. *** Буэнос-Айрес, Аргентина Он сидел за столиком уличного кафе, где никто не смотрел на него дважды. Город любит тень, а тень любит тех, кто умеет в ней растворяться. Кофе остывал в чашке, газета лежала раскрытой на странице, где не было ничего важного — только чужие имена и чужие беды. Но пальцы его лежали на фотографии, которую он вырезал из местного бюллетеня три дня назад. Снимок был плохим. Газетная бумага, зернистость, дрожащая рука фотографа — или его собственное нетерпение, когда он вырывал эту страницу. Лаура выходила из здания суда. Лицо её было бледным, глаза смотрели в объектив с той смесью вызова и усталости, которую он знал так хорошо. Внизу — подпись: «Лаура Лектер, дочь известного преступника, вынуждена давать показания по делу об убийстве». Он смотрел на неё, и уголок его рта дрогнул — не улыбка, но что-то, что могло бы ею стать, если бы мир был устроен иначе. Рядом, на столе, лежало второе письмо. Неотправленное. На конверте — её имя, выведенное тем же каллиграфическим почерком, что и на первом. Но внутри — пустота. Он написал его трижды, и трижды сжёг, потому что слова, которые он хотел ей сказать, не могли лечь на бумагу. Не потому, что их нельзя было написать. Потому что, если бы она их прочитала, она бы поняла. А понимание было бы для неё опаснее, чем любая ложь. — Сеньор? — официантка стояла рядом, смущённая тем, что он так долго сидит над остывшим кофе. — Принести новый? Он поднял на неё взгляд — и женщина отступила на шаг, сама не зная почему. Не от угрозы. От того, что в этих глазах было что-то такое, что заставляло чувствовать себя прозрачной. — Нет, благодарю, — его голос был мягким, почти ласковым. — Я просто наслаждаюсь видом. Она ушла, и он снова посмотрел на фотографию. Лаура смотрела на него с газетной страницы, и в её глазах была та же решимость, что и тогда, на кухне, когда его нож уже коснулся её шеи, а она не закричала. Не попросила пощады. Смотрела на него так, будто хотела запомнить всё — каждую черту, каждую тень на его лице — чтобы потом, когда всё закончится, носить это внутри себя как улику. Как доказательство того, что он был. Он аккуратно сложил газету, спрятал её во внутренний карман пиджака, рядом с паспортом на чужое имя и деньгами, которых хватит на то, чтобы исчезнуть ещё раз. Или остаться. Письмо он оставил на столе. Официантка найдёт его вечером, когда будет убирать. Прочитает имя на конверте, удивится, пожмёт плечами и выбросит. Или не выбросит. Какая разница. Он встал, оставив на столе купюру, которой хватило бы на десять чашек кофе. Уходя, он не обернулся. Город провожал его равнодушным гулом, и ни одна душа не заметила, как человек с глазами цвета мёда растворился в толпе, унося с собой фотографию дочери, которая, возможно, уже решила его предать. Или уже решила не предавать. И это было единственное, что ещё могло заставить его сердце биться чаще.