7

Дом Лауры встретил его тишиной. Не той, которая бывает, когда никого нет, — а той, которая бывает, когда кто-то есть, но не хочет, чтобы его нашли. Уилл прошёл на кухню, и она стояла у окна, не оборачиваясь. Спина прямая, пальцы сцеплены на груди, и весь её силуэт в сером свете утра казался вырезанным из того же материала, что и стены — каменным, холодным, нерушимым. Он не стал здороваться. Не стал спрашивать, как она спала. — Ты виделась с адвокатом, — сказал он. — Вчера. — И? Она не ответила. Только чуть повернула голову, и он увидел край её скулы, бледной, как бумага, на которой ей предлагали написать всё, что она знает об отце. — Они предлагают сделку, — сказал он. Это не был вопрос. — Откуда ты знаешь? — Я знаю Джека. Я знаю, как работает система. Когда у них есть слабое звено, они давят. А ты — самое слабое звено в деле Ганнибала. Не потому что ты виновата. Потому что ты — его дочь. И для присяжных это одно и то же. Она наконец повернулась к нему, и он увидел её лицо полностью. Под глазами — тени, губы сжаты, но в глазах — не страх. Что-то другое. Что-то, что он видел у неё только раз — в ту ночь, когда она вышла из больницы после его ранения, и он понял, что она уже решила: она будет жить с этим грузом, даже если он её раздавит. — Они хотят, чтобы я дала показания против отца, — сказала она. — В обмен — снимают все обвинения. Пособничество побегу. Убийство Брокер. Всё. — И что ты ответила? — Что мне нужно подумать. У меня есть два дня. Он подошёл ближе, и она не отступила. Стояла прямо, глядя ему в глаза, и он вдруг понял, что не знает, чего боится больше: что она согласится или что откажется. — Ты не можешь согласиться, — сказал он. Голос прозвучал резче, чем он хотел. — Почему? — Потому что, если ты начнёшь давать показания против него, ты никогда не сможешь это отмотать назад. Даже если ты выйдешь на свободу, даже если они снимут все обвинения — ты навсегда останешься той, кто предал отца. Ты будешь нести это в себе до конца. И это, Лори, страшнее, чем любой срок. Она смотрела на него долго. Потом опустила глаза, и в этом движении было столько усталости, что ему захотелось взять её за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть на него снова — живой, настоящей, не этой каменной статуей, которой она становилась с каждым днём. — А если я откажусь? — спросила она тихо. — Двенадцать лет. Двадцать пять, если они докажут Брокер. Ты готов смотреть, как я гнию в тюрьме, только чтобы я не предавала человека, который чуть не перерезал мне горло? Слова ударили его так, как она, наверное, и хотела. Он знал эту её жестокость — не лектеровскую, нет, другую. Жестокость человека, который слишком долго выбирал между верностью себе и правдой, и ни то, ни другое не приносило ему счастья. — Я не готов, — сказал он. — Но я не готов и смотреть, как ты убиваешь себя, чтобы спасти свою шкуру. Она усмехнулась — горько, коротко, и в этом звуке было всё: и боль, и злость, и любовь, которую она не могла вырвать из себя, как бы ни старалась. — Моя шкура, Уилл, — это всё, что у меня есть. Ты научил меня этому. Помнишь? Когда я лежала в больнице после той ночи на кухне, ты сидел у моей кровати и говорил: «Главное — остаться в живых. Всё остальное вторично». Он закрыл глаза. Он помнил. Каждое слово. Каждую ночь, когда он держал её за руку и слушал, как работает аппарат искусственного дыхания, и молился — он, который никогда никому не молился, — чтобы она открыла глаза. Чтобы она задышала сама. Чтобы она осталась. — Я помню, — сказал он. — И я повторю это сейчас. Главное — остаться в живых. Но если ты согласишься, Лори, ты не останешься в живых. Ты останешься в теле, которое будет дышать и ходить, и есть, и спать, но тебя там не будет. Ты оставишь себя там, на этом стуле, когда будешь говорить им всё, что они хотят услышать. Она молчала. Долго. Так долго, что он уже решил, что она не ответит. Но она ответила. — А если я найду другой способ? — спросила она, и в её голосе появилось что-то новое. Не надежда — нет, надежды не было. Что-то другое. То, что он слышал в её голосе, когда она была ребёнком и говорила: «Я сама». — Какой? — спросил он. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, от чего у него похолодело внутри. — Ещё не знаю. Но я найду. *** На следующее утро она получила звонок от Крофорда. Не от секретаря, не от Уилла, который мог бы смягчить удар. От него самого. Голос был ровным, официальным, как у человека, который звонит, чтобы сообщить о смерти дальнего родственника, которого никогда не видел. — Приезжайте. Нам нужно поговорить. Она приехала. Кабинет Крофорда встретил её той же духотой, что и в прошлый раз, но теперь воздух казался не просто тяжёлым — враждебным. Лаура села на тот же стул, что и тогда, когда она впервые пришла к нему с требованием участвовать в поисках отца. Теперь стул казался выше, а Крофорд — дальше. Он не предложил ей кофе. Не спросил, как она. Просто открыл папку, которая лежала перед ним — новую папку, с её именем на обложке, и начал говорить. — Вас официально уведомляют, мисс Лектер, что вы отстраняетесь от участия в любых следственных действиях, связанных с розыском Ганнибала Лектера. Она молчала. — В связи с заведённым в отношении вас уголовным делом, — продолжал он, заглядывая в бумаги, хотя Лаура была уверена, что он знает каждое слово наизусть, — ваше присутствие в составе следственной группы признано невозможным. Все материалы, к которым вы имели доступ, будут пересмотрены. Любая информация, полученная вами в ходе предварительного расследования, отныне не может быть использована в качестве… — он запнулся, подбирая слово, — …оперативных данных. Лаура слушала, и ей казалось, что голос Крофорда доносится откуда-то издалека, как радио, которое включили в соседней комнате. Она смотрела на его руки — крупные, тяжёлые, лежащие на папке с её фамилией — и думала о том, что эти же руки когда-то хлопали её по плечу, когда она была ребёнком, и говорили: «Не бойся, мы его найдём». — Вы меня слушаете, мисс Лектер? Она подняла глаза. — Вы слышали, что вы больше не в деле. — В его голосе не было злорадства. Не было даже той усталой враждебности, что в прошлый раз. Было только то, что хуже всего: равнодушие. Она стала для него бумагой. Делом. Фамилией на обложке. — Я слышу, агент Крофорд, — сказала она. — Но я не понимаю, зачем вы позвали меня сюда, чтобы сообщить то, что можно было передать по телефону. Или по почте. Или через адвоката. Он посмотрел на неё, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть остатком того человека, который когда-то обещал её матери, что защитит её дочь. Но только на секунду. — Я хотел посмотреть вам в глаза, — сказал он. — Когда скажу это. — Чтобы убедиться, что я не стану делать глупостей? — Чтобы убедиться, что вы понимаете, насколько всё серьёзно. Лаура встала. Стул скрипнул по полу, и звук этот был неприятным, как будто она наступила на что-то живое. — Я всегда понимала, насколько всё серьёзно, агент Крофорд, — сказала она. — С самого начала. Она пошла к двери, и её каблуки стучали по полу, как метроном, отсчитывающий последние секунды. — Мисс Лектер, — окликнул он её, когда её рука уже лежала на дверной ручке. — Если вы что-то знаете — о том, где он, о том, что он планирует, — вы обязаны сообщить. Она обернулась. Её лицо было спокойным, и только глаза — эти глаза, которые иногда казались карими, а иногда, на свету, отливали красным — выдавали то, что творилось внутри. — Обязана, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Да. Я знаю. Она вышла, и дверь закрылась за ней, оставив Крофорда одного в его кабинете, где пахло старой бумагой и его собственным бессилием. *** Кабинет адвоката снова встретил её духотой и тишиной. Беннет сидел за столом, и на этот раз папка с её делом была закрыта. Перед ним лежал чистый лист. Тот самый. Белый, пустой, девственно нетронутый. Лаура смотрела на него и думала о том, что на этом листе может поместиться вся её жизнь — или закончиться. — Вы решили? — спросил адвокат. — Да. Она села на стул, который не смогла прогреть в прошлый раз, и положила руки на стол. Пальцы были холодными, но не дрожали. Она не дала бы им дрожать. — Я согласна сотрудничать. Беннет кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он достал ручку, положил её рядом с чистым листом, и Лаура вдруг подумала, что это похоже на сцену из фильма: адвокат, обвиняемая, чистый лист, и за окном — серое небо, которое не обещает ничего хорошего. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я подготовлю документы. Но сначала мне нужно, чтобы вы записали всё, что знаете. Всё, что может помочь следствию найти Ганнибала Лектера. Адреса, имена, методы связи. Всё. Он подвинул к ней лист, и она взяла ручку. Бумага была белой, гладкой, холодной. Она смотрела на неё, и в голове проносились картины: замок Лектеров, где он учил её играть на клавесине; кухня, где он резал овощи и рассказывал о пациентах; ночь, когда его нож скользнул по её шее, а он прижимал её к себе и шептал: «Не бойся, я не сделаю тебе больно». Она начала писать. «Ганнибал Лектер предпочитает места, где может сохранять анонимность. Ему нужны города с большой международной прослойкой, где никто не задаёт лишних вопросов. В прошлом он проявлял интерес к Южной Америке, особенно к Аргентине, где у его семьи были связи. Он свободно говорит по-испански и по-португальски, что позволяет ему легко интегрироваться в местную среду» Это была правда. Всё это была правда. Каждое слово — истина, которую она знала с детства. Аргентина, язык, связи семьи Лектеров — всё это было реальным, всё это могло помочь следствию. Но не это было главным. «У него есть несколько фальшивых паспортов. Имена: Ллойд Уэллс, Пол Маршалл, Жан-Пьер Леблан. Последний раз он использовал имя Леблана при въезде в Италию в 2014 году. Возможно, он продолжает использовать эту легенду или создал новую на её основе». Ложь. Все эти имена были настоящими — когда-то. Но они были сожжены, заменены, стёрты. Ганнибал не пользовался ими годами. Он был умнее. Он был всегда на шаг впереди. И она давала им имена, которые вели в никуда. Следы, которые обрывались. Адреса, которые были пусты уже десять лет. «У него есть привычка возвращаться в места, где он чувствует себя в безопасности. Один из таких адресов — вилла в окрестностях Флоренции, которую он приобрёл под именем доктора Фелла. Возможно, он вернётся туда, когда давление спадет». Вилла была продана три года назад. Новые владельцы перестроили её, сменили сад, выкорчевали розы, которые сажал Ганнибал. Там больше ничего не осталось. Ни следа. Ни памяти. Только стены, которые ничего не помнят. Она писала, и каждое слово было правдой. И каждое слово было ложью. Потому что правда, которую она говорила, была старой, мёртвой, бесполезной. А та правда, которая могла бы его найти — она осталась в её голове, запертая в самом дальнем углу дворца памяти, куда никто не мог войти. Беннет читал через её плечо, и она чувствовала его одобрение. Он видел в этих строчках спасение — для неё, для дела, для правосудия. Он не знал, что каждое слово, которое она пишет, — это кирпич в стене, которую она возводит между отцом и теми, кто хочет его поймать. Она отложила ручку. Лист был исписан мелким, аккуратным почерком — не ганнибаловской каллиграфией, нет, её собственным, чуть угловатым, торопливым. Три страницы. Три страницы правды, которая ничего не стоила. — Этого достаточно? — спросила она. Беннет взял листы, пробежал глазами, кивнул. — Более чем. Я передам это в прокуратуру. Скорее всего, они захотят задать вам уточняющие вопросы, но это уже формальность. Обвинения будут сняты. Она кивнула, и внутри неё что-то сжалось. Не боль. Не страх. Что-то другое. То, что она чувствовала каждый раз, когда закрывала дверь в комнату, где хранила его вещи. То, что она чувствовала, когда смотрела на его фотографию и не могла её выбросить. То, что она чувствовала, когда его нож коснулся её шеи, а она всё равно прошептала: «Я люблю тебя». — Мисс Лектер? — Беннет смотрел на неё с беспокойством. — Вам плохо? Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали. — Нет, — сказала она. — Всё хорошо. Она встала, и стул не скрипнул — в этот раз она его всё-таки согрела. Письмо в её кармане было тёплым. Бумага, которую она исписала, лежала на столе, и на ней ещё не высохли чернила. — Мистер Беннет, — сказала она, уже взявшись за дверную ручку. — Когда вы передадите это в прокуратуру, скажите им, что я готова отвечать на любые вопросы. Но только лично. Я не буду давать письменных показаний. — Почему? — удивился он. Она обернулась, и на её лице появилась улыбка. Такая же, как у него. Такая же спокойная, такая же непроницаемая, такая же пугающая. — Потому что я хочу видеть их лица, когда они поймут, что ничего не получат. Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Беннет остался сидеть, глядя на исписанные листы, и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Всё, что она написала, было правдой. Он проверит — он обязательно проверит, потому что это его работа, — но он знал, что всё это правда. И всё же ему казалось, что его обманули. Он не мог объяснить почему. Просто смотрел на эти три страницы мелкого, торопливого почерка и думал о том, что дочь Ганнибала Лектера только что сделала выбор, который спасёт её жизнь. Или разрушит её окончательно. *** Дом Лауры, час спустя Она стояла у окна, и в руках держала письмо. То самое. С пионами. С каллиграфическими строками, которые она перечитывала столько раз, что бумага стала мягкой на сгибах. «Никакое расстояние и время не прервёт наших родственных уз». Она поднесла письмо к свече, которую зажгла, сама не зная зачем. Пламя лизнуло край бумаги, и она смотрела, как огонь пожирает строку за строкой, слово за словом, букву за буквой. Как чернила чернеют, скручиваются, исчезают. Как бумага превращается в пепел, лёгкий, серый, невесомый. Письмо горело долго. Или быстро — она не заметила. Она смотрела на огонь и думала о том, что сейчас, в этот самый момент, он, возможно, сидит в каком-нибудь кафе, пьёт остывший кофе и смотрит на её фотографию. Или идёт по набережной, и ветер треплет его волосы, и он не оглядывается, потому что знает — его время ещё не пришло. Она дождалась, когда догорит последний клочок, и только тогда задула свечу. — Прости меня, — прошептала она в пустоту. — Я не могла иначе.