8

Они встретились в городе, на нейтральной территории. Марго выбрала маленькую кофейню в районе, где Лаура никогда раньше не бывала, — узкие улочки, выцветшие вывески, равнодушные лица прохожих. Место, где никто не смотрит слишком долго и не запоминает лиц. Марго уже сидела за столиком у окна, когда Лаура вошла. На ней был строгий тёмный костюм, волосы собраны в низкий пучок, и в её облике не было ничего от той женщины, которая провожала её в комнату брата. Тогда она казалась уставшей, почти сломленной. Сейчас она сидела с прямой спиной, сложив руки на столе, и в её глазах была та же холодная внимательность, что и у людей, привыкших считать каждое слово. — Вы пришли, — сказала Марго вместо приветствия. — Вы сказали, что это важно. — Я сказала, что это касается вашего отца. Для вас это всегда важно, даже если вы не хотите этого признавать. Лаура села напротив, и официантка принесла ей кофе — чёрный, без сахара, как она любила. Она не заказывала. Марго наблюдала за её реакцией, и на её губах мелькнуло подобие улыбки. — Я помню, — сказала Марго. — Вы приходили к нам в кабинет с отцом, когда были ребёнком. Вы пили горячий шоколад и слушали, как он говорит о музыке. Вы смотрели на него так, будто он был единственным человеком в комнате. А он смотрел на вас так, будто вы были единственным, что имело значение. Лаура не ответила. Она взяла чашку, но не отпила — просто согревала ладони о тёплую керамику. — Зачем вы хотели меня видеть, Марго? Марго помолчала. В её глазах мелькнуло что-то — не боль, не злость, что-то более сложное, что Лаура не смогла прочитать сразу. — Мой брат думает, что вы — ключ к Ганнибалу, — сказала она наконец. — Он убеждён, что отец выйдет на вас, и тогда Мейсон получит то, что хочет. Месть. Или, по крайней мере, удовлетворение от того, что увидит, как Ганнибала поймают. — А вы? Что думаете вы? Марго посмотрела ей в глаза, и в этом взгляде было что-то, от чего Лаура почувствовала, как по спине пробежал холод. — Я думаю, что мой брат заслужил всё, что с ним случилось, — сказала Марго. Голос её был ровным, почти спокойным, но слова падали в тишину, как камни в воду. — Я думаю, что Ганнибал Лектер — чудовище. Но он — чудовище, которое избавило меня от того, от чего я не могла избавиться сама. Лаура молчала, и Марго продолжила: — Вы знаете, почему я пришла к вашему отцу? Не к психиатру — к нему. Я пришла, потому что хотела, чтобы он помог мне избавиться от брата. Не убить. Я не знала тогда, что он способен на это. Я просто хотела, чтобы он научил меня не бояться. Не ненавидеть. Не хотеть каждую ночь, чтобы Мейсон перестал дышать. — И он научил? — Он научил меня, что ненависть — это не слабость. Что её можно использовать. Что она может стать силой, если направить её в правильное русло. — Марго сделала паузу, и её пальцы сжались на чашке так сильно, что побелели костяшки. — А потом он искалечил Мейсона. И я поняла, что он сделал это не для меня. Он сделал это для себя. Я была просто… предлогом. Лаура смотрела на неё, и в её голове крутилась одна мысль, слишком опасная, чтобы произносить её вслух: *он всегда так делает. Использует нас. Нашу боль. Нашу любовь. И мы позволяем ему, потому что без него мы не знаем, кто мы*. — Почему вы рассказываете мне это? — спросила она. — Потому что вы должны знать, с кем имеете дело, — Марго наклонилась ближе, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Мой брат не остановится. Он потратил всё состояние, чтобы найти Ганнибала. Он купил полицию, ФБР, пол-Балтимора. Если вы встанете у него на пути, он раздавит вас. И не потому, что вы дочь Ганнибала. А потому, что вы — единственная ниточка, которая ведёт к нему. — Вы предупреждаете меня? Или угрожаете? Марго откинулась на спинку стула, и её лицо снова стало непроницаемым. — Я предлагаю вам союз, — сказала она. — Не потому, что я хочу защитить вас. И не потому, что я хочу защитить Ганнибала. Я хочу, чтобы Мейсон не получил того, что хочет. Он хочет мести. Он хочет увидеть, как Ганнибала поймают, как его будут судить, как его посадят в клетку, где он будет гнить до конца своих дней. Я хочу, чтобы он этого не получил. — А чего хотите вы? Марго посмотрела на неё долго, очень долго. Потом встала, бросила на стол купюру, которой хватило бы на десять чашек кофе, и надела пальто. — Я хочу, чтобы он исчез, — сказала она. — Не был пойман. Не был наказан. Просто исчез. Чтобы Мейсон никогда не узнал, что с ним стало. Чтобы он провёл остаток своих дней, гадая, жив ли Ганнибал, где он, вернётся ли он, чтобы закончить начатое. Это — единственное наказание, которого заслуживает мой брат. Она направилась к выходу, но у двери остановилась и обернулась. — Если вы решите помочь Ганнибалу скрыться — я не буду вам мешать. Если вы решите сдать его властям — я не стану вас останавливать. Но если мой брат узнает, где он, и попытается добраться до него первым… — она замолчала, и её глаза стали холодными, как лёд. — Тогда я стану вашим врагом. Не его. Вашим. Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим звоном колокольчика. Лаура осталась сидеть, глядя на остывший кофе, и думала о том, что Марго Вёрджер — самый опасный человек из всех, кого она встретила за последние дни. Не потому, что она была жестока. А потому, что в её словах не было лжи. *** Здание суда встречало её холодным блеском мраморных полов и запахом политуры, въевшимся в стены за десятилетия заседаний. Лаура шла по коридору, и её шаги гулко отдавались в пустоте, как удары метронома, отсчитывающего время, которого у неё почти не осталось. У дверей зала её ждал Беннет. Он выглядел свежим, выспавшимся, уверенным — в отличие от неё, которая не сомкнула глаз всю ночь. Он взял её под локоть, и его пальцы были тёплыми, живыми, и это почему-то раздражало. — Вы готовы? — спросил он. — Нет, — честно ответила она. — Но это не имеет значения. Он улыбнулся — той улыбкой, которая, наверное, стоила его клиентам многих тысяч долларов, — и открыл перед ней дверь. Зал был полон. Лаура не ожидала такого количества людей — репортёры, зеваки, полицейские в штатском, несколько знакомых лиц из ФБР, которые смотрели на неё с любопытством и опаской, как на зверя в клетке. Крофорд сидел во втором ряду, с каменным лицом, и не смотрел на неё. Уилла не было. Она села на скамью подсудимых, и дерево было холодным, как в тот день в кабинете адвоката, когда она держала в руках чистое письмо. Судья вошёл, и все встали. Лаура встала последней, и её пальцы сжимали край стола так сильно, что ногти оставляли белые следы на тёмном дереве. — Обвинение зачитывает материалы дела, — сказал судья, и его голос был ровным, как линия горизонта. Прокурор поднялся. Мужчина лет пятидесяти, с гладко зачёсанными волосами и лицом, которое, наверное, казалось приятным на фотографиях в газетах. Он начал говорить, и каждое его слово падало в тишину, как капля воды в стакан, который вот-вот переполнится. «Обвиняемая, Лаура Лектер, дочь серийного убийцы Ганнибала Лектера, обвиняется в пособничестве побегу особо опасного преступника…» Лаура слушала, и голос прокурора казался ей голосом из другого мира. Она смотрела на его губы, которые произносили её имя, её фамилию, её преступления, и думала о том, что этот человек никогда не видел Ганнибала. Никогда не сидел с ним за одним столом. Никогда не слышал, как он играет Гольдберга. Никогда не чувствовал его рук на своих плечах, когда он учил её не бояться темноты. «…письмо, найденное при обыске, содержит прямые указания на поддерживаемую связь…» Письмо. Она сожгла его вчера, но в деле была копия. Она смотрела на неё сейчас — на лист бумаги, который лежал перед судьёй, и видела знакомые строки: «Никакое расстояние и время не прервёт наших родственных уз» Она не пожалела, что сожгла оригинал. Это было единственное, что она могла у него отнять. — Ваша честь, — голос Беннета вывел её из оцепенения. — Моя подзащитная готова сотрудничать со следствием. Ею уже даны письменные показания, которые проливают свет на возможное местонахождение Ганнибала Лектера и его методы конспирации. Мы просим суд принять это во внимание при вынесении решения о мере пресечения. В зале зашумели. Лаура не смотрела на репортёров, но слышала, как скрипят ручки, как щёлкают затворы камер. Она смотрела на свои руки, сложенные на столе, и думала о том, что сейчас, в этот самый момент, эти слова летят по проводам, печатаются в газетах, появляются на экранах телевизоров. «Дочь Ганнибала Лектера даёт показания против отца» Она представила, как он читает это. Сидит в каком-нибудь кафе, с чашкой остывшего кофе, и смотрит на её лицо на экране телефона. И уголок его рта дрожит — не от злости, нет, от чего-то другого. От того, что она предала его. От того, что она выбрала себя. Она хотела, чтобы он знал. Чтобы он понял. Чтобы он… что? Простил? Понял? Или приехал и сказал ей, что всё в порядке, что она всё сделала правильно, что он не злится? Судья что-то говорил, Беннет что-то отвечал, прокурор возражал, но она не слышала слов. Она слышала только шум крови в ушах и стук сердца, который бился слишком быстро, слишком громко, слишком… виновато. — Мисс Лектер, — голос судьи пробился сквозь шум. — Вы подтверждаете, что добровольно согласились сотрудничать со следствием? Она подняла голову. В зале было тихо. Все смотрели на неё. — Да, — сказала она. — Подтверждаю. — И вы осознаёте, что ваши показания будут использованы в суде против вашего отца? Она посмотрела на Крофорда. Он смотрел на неё в упор, и в его глазах было что-то, чего она не могла понять. Не облегчение. Не подозрение. Что-то другое. Почти… уважение. Она отвела взгляд. — Осознаю. Судья кивнул, и заседание пошло дальше. Лаура сидела прямо, смотрела перед собой и думала о том, что через несколько часов эти слова увидят тысячи людей. И среди них — один человек, который прочитает их и подумает, что она его предала. Она не знала, что он подумает на самом деле. Но она знала, что он не поверит. Он никогда не верил тому, что писали в газетах. *** Отдел поведенческого анализа утопал в бумагах. Три дня прошло с тех пор, как показания Лауры легли на стол Крофорда, и три дня его люди пытались проверить каждое слово, каждый адрес, каждое имя. Ничего не сходилось. — Вилла во Флоренции, — докладывал молодой агент, разворачивая перед Крофордом спутниковые снимки. — Продана три года назад. Новые владельцы — семейная пара из Милана, никаких связей с Ганнибалом Лектером или его окружением. При продаже использовались реальные документы, никаких следов подделки. — А паспорта? — спросил Крофорд. — Ллойд Уэллс, Пол Маршалл, Жан-Пьер Леблан? — Леблан въехал в Италию в 2014 году и покинул страну через три недели. Дальнейший след теряется. Уэллс и Маршалл — мёртвые души. Паспорта были оформлены, но никогда не использовались для пересечения границ. Последняя активность по этим документам — пять лет назад. Крофорд потёр переносицу. Голова болела уже который день, и кофе не помогал. — А Аргентина? Связи семьи Лектеров? — Здесь интереснее, — агент подвинул другую папку. — У семьи действительно были связи в Буэнос-Айресе. Недвижимость, банковские счета, несколько доверенных лиц, которые до сих пор активны. Но — и это большое «но», Джек — всё это было проверено ещё в первый раз, когда Ганнибала поймали. Ничего нового. Все нити ведут в пустоту. Крофорд смотрел на карту Южной Америки, которая висела на стене, и думал. Всё, что написала Лаура, было правдой. Каждое слово — факт, который можно проверить. Но ни один из этих фактов не приближал их к Ганнибалу. Он взял её показания и перечитал в четвёртый раз. *«Ганнибал Лектер предпочитает места, где может сохранять анонимность. Ему нужны города с большой международной прослойкой… Он свободно говорит по-испански и по-португальски… У него есть привычка возвращаться в места, где он чувствует себя в безопасности»*. Всё это было правдой. Всё это было бесполезно. Он отбросил бумаги и посмотрел на Уилла, который молча сидел в углу, не вмешиваясь в разговор. — Что ты думаешь? — спросил Крофорд. Уилл поднял на него глаза. В них не было удивления — только усталость и что-то, что Крофорд не мог прочитать. — Думаю, что ты ищешь там, где ничего нет, — сказал Уилл. — Что ты имеешь в виду? — Она дала вам факты. Настоящие факты. Имена, адреса, даты. Всё, что вы просили. Всё, что она знала. — Он сделал паузу и посмотрел на карту, которая висела на стене. — Но она не сказала вам, что всё это старо. Что эти имена мертвы. Что эти адреса пусты. Она сказала вам правду, Джек. Просто не ту правду, которая вам нужна. Крофорд сжал челюсть. Он знал это. Знал с того момента, как прочитал первую страницу. Но он не хотел в это верить. — Ты думаешь, она намеренно дала нам ложный след? — Я думаю, она дала вам то, что вы просили, — Уилл встал, и его лицо было бледным, но спокойным. — Вы хотели, чтобы она предала отца. Она предала. Просто она предала его так, как могла. Не убивая. Не сдавая. А пряча его за правдой, которая ничего не стоит. В кабинете повисла тишина. Агенты перестали перебирать бумаги, и все смотрели на Уилла, который стоял у окна и смотрел на серое небо. — Она умнее, чем вы думаете, — сказал он тихо. — И она любит его больше, чем вы можете себе представить. Вы просили её выбрать между отцом и свободой. Она выбрала и то, и другое. И теперь вы сидите с кучей бумаг, которые ведут в никуда, а она — на свободе. И вы ничего не можете с этим сделать. Крофорд молчал. Он хотел возразить, сказать, что это не так, что они найдут зацепки, что рано или поздно правда выплывет наружу. Но он знал, что Уилл прав. Он знал это с самого начала. — Что будем делать? — спросил он наконец. Уилл обернулся, и на его лице появилась странная улыбка — невесёлая, почти печальная. — Будем искать, — сказал он. — Как искали до неё. Потому что другого пути нет. *** Марсель, Франция Он увидел это в телефоне официантки. Она стояла у стойки, листая новости, и на экране мелькнуло знакомое лицо. Он не мог разглядеть текст — было слишком далеко, — но он узнал её. Спина прямая, волосы собраны на затылке, взгляд устремлён в объектив с той смесью вызова и усталости, которую он знал так хорошо. — Извините, — сказал он, подходя к стойке, и его голос был мягким, почти застенчивым. — Я не хотел беспокоить, но мне показалось, что я узнал эту женщину. Моя знакомая много лет назад. Как её зовут? Официантка, девушка лет двадцати с живыми глазами и быстрыми руками, улыбнулась и протянула ему телефон. — Это дочь того монстра, — сказала она, и в её голосе было что-то от восхищения и отвращения одновременно. — Даёт показания против отца. Говорят, она знает всё — адреса, имена, тайники. Если его поймают, это будет её заслуга. Он взял телефон, и его пальцы не дрогнули. Он читал статью — быстро, жадно, как читал когда-то медицинские отчёты, которые могли спасти жизнь пациента. «Лаура Лектер согласилась сотрудничать со следствием… предоставила письменные показания… назвала имена, адреса, методы конспирации…» Он дочитал до конца, вернул телефон и улыбнулся официантке. — Благодарю, — сказал он. — Я давно не видел её. Приятно знать, что у неё всё хорошо. Официантка смотрела на него с недоумением — наверное, ждала другой реакции, ужаса или восхищения, чего угодно, только не этой спокойной, почти равнодушной улыбки. Он вернулся за свой столик, и кофе остыл, и газета лежала нераскрытой, и солнце клонилось к закату, окрашивая стены домов в цвет старой крови. Он сидел неподвижно, и в его голове не было мыслей. Только одна картинка: она сидит на стуле в кабинете адвоката, сжимает в руках ручку и пишет. Пишет его имя. Его адреса. Его тайны. Пишет всё, что он когда-то доверил ей, в надежде, что она поймёт, что она сохранит, что она будет хранить это в себе, как он хранил её смех в самые тёмные ночи. Он думал о том, что она выбрала. Свободу. Жизнь. Возможность не быть им. И он не мог винить её за это. Он думал о том, что когда она писала эти строки, она, наверное, плакала. Или не плакала. Она никогда не плакала при нём — даже тогда, на кухне, когда его нож коснулся её шеи, и она смотрела на него с той странной улыбкой, которая говорила: «Я знаю. Я всегда знала, что ты сможешь. И я всё равно люблю тебя». Он поднял глаза, и в окне кафе отражался его профиль — спокойный, бесстрастный, такой же, как всегда. Только глаза были другими. В них было что-то, чего он не видел в себе много лет. Что-то, что он не мог назвать. Боль? Нет. Боль он знал. Он ел её, пил её, спал с ней в одной постели. Это было не боль. Разочарование? Возможно. Он всегда думал, что она выберет его. Не потому, что она была слабой. А потому, что она была его. Его кровь, его дочь, его единственная связь с миром, который он оставил, потому что он был слишком мал для него. Она выбрала себя. И это было правильно. Он встал, оставил на столе купюру и вышел на улицу. Марсель встречал его вечерним шумом и запахом моря, и он шёл по набережной, и ветер трепал его волосы, и никто не смотрел на него дважды. Он думал о том, что теперь она свободна. Что обвинения сняты. Что она может жить своей жизнью — той, которую он для неё выбрал, когда не забрал её с собой. Когда оставил в доме, где её ждала только тишина. Когда написал письмо, которое знал — найдут. Она сделала свой выбор. Теперь он должен сделать свой. Он остановился у парапета, глядя на тёмную воду, и его пальцы нащупали в кармане то, что он носил с собой все эти месяцы. Фотография. Та самая, которую он вырезал из газеты. Он обещал себе, что избавится от неё. Он разорвал её в Буэнос-Айресе, бросил в воду, смотрел, как она исчезает. Но на следующий день купил новую газету. Вырезал ту же фотографию. Положил в карман. Он достал её сейчас, посмотрел на её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые она закусила до крови. И на её губах — тень улыбки. Той самой, которая была у неё, когда она была ребёнком и говорила: «Я сама». Он поднёс фотографию к губам — жест, которого он не позволял себе никогда, но позволял сейчас, потому что никто не видел. Потом аккуратно сложил её и спрятал обратно в карман, рядом с паспортом на чужое имя. Он не бросит её. Не сегодня. Он повернулся и пошёл прочь, и город принял его в свою тень, как принимал всегда. Завтра он уедет. Дальше, чем вчера. Дальше, чем она сможет найти. Но сегодня он был здесь, и в его кармане лежала её фотография, и он думал о том, что, может быть, когда-нибудь, когда всё закончится, она поймёт. Он оставил ей свободу. Он отдал ей свою свободу, чтобы она могла выбрать свою. И если она выбрала жизнь без него — это было правильно. Это было единственное, что он мог для неё сделать.