9

Она не слышала, как он вошёл. Услышала только, как заскрипела половица в прихожей, и замерла у окна, не оборачиваясь. За окном было серо, и дождь моросил, и капли стекали по стеклу, как слёзы, которые она не позволяла себе плакать. — Дверь была не заперта, — сказал Уиллс упрёком заботливого родителя, хотя и не без раздражения, — Это неосторожно. — Я знаю. — Ты знаешь, но не запираешь. Она наконец повернулась. Он стоял в дверях кухни, в пальто, с которого ещё не стекла вода, и смотрел на неё так, как смотрел всегда — пристально, внимательно, будто пытался прочитать что-то, написанное между строк. Но в этом взгляде было что-то новое. Что-то, чего она не видела раньше. Или видела, но не позволяла себе заметить. — Я не запираю, потому что мне нечего прятать, — сказала она, сухо усмехнувшись этой иронии. — Всё, что могло быть против меня, уже лежит в деле. Письмо сожжено. Показания даны. Дом обыскан. Осталась только я. И я ни-ко-му не нужна. Он шагнул ближе, и она почувствовала запах дождя и табака — запах, который знала с детства. Он всегда пах так. Когда она падала с велосипеда и он поднимал её, отряхивал коленки и говорил: «Ничего страшного, Лори, ты справишься». Когда она лежала в больнице после той ночи на кухне, и он сидел у её кровати и держал за руку, и не отпускал даже когда она засыпала. Когда она впервые сказала ему, что боится стать такой, как отец, а он ответил: «Ты — не он. Ты — моя». — Ты нужна, — грубо отрезал он, словно сама мысль о том, чтобы рассуждать о ней как о каком-то предмете, не имеющим ценности было оскорбительно. — Ты нужна мне. Она не ответила. Стояла у окна, и её пальцы сжимали подоконник так сильно, что ногти побелели. Он подошёл ближе, и теперь они стояли друг напротив друга, и она чувствовала тепло его тела, запах его кожи, и сердце билось где-то в горле, и она не знала, боится ли она или хочет, чтобы он сделал ещё один шаг. — Ты знаешь, — сказала она. Это не был вопрос. — Да. — С самого начала? — Нет. Не с самого. — Он помолчал, и его рука поднялась, чтобы коснуться её щеки, но замерла в дюйме от лица, как будто он ждал разрешения. — Сначала я думал, что ты действительно сдала его. Что выбрала себя. И я не мог тебя за это винить. Я сам учил тебя, что главное — остаться в живых. — А потом? — Потом я увидел показания. — Его пальцы наконец коснулись её лица — легко, почти невесомо, и она не отстранилась. — Три страницы. Адреса, имена, даты. Всё правда. Всё старо. Всё ведёт в никуда. Ты дала им то, что они просили, но не то, что им нужно. Она закрыла глаза. Его пальцы скользнули по её скуле, и она почувствовала, как дрожат его руки — он, который всегда был таким спокойным, таким надёжным, сейчас дрожал. Отчего-то ей стало только хуже. Она ненавидела видеть его таким, ненавидела, что является причиной его беспокойства, ненавидела, что ничего не может с этим сделать. — Я не могла иначе, — прошептала она, искренне, так, как могла только с ним. — Если бы я отказалась, они бы посадили меня. Если бы я сказала правду — настоящую правду — они бы нашли его. Это только иллюзия выбора, Уилл, на деле это ловушка, и я... — Ты выбрала и то, и другое, — закончил он за неё. — Ты выбрала себя и его. И это… это самый ганнибаловский ход, который я когда-либо видел. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он был так близко, что она видела каждую морщинку вокруг его глаз, каждую седую прядь в его волосах. Он был старше, чем в тот день, когда впервые пришёл в этот дом. Старше, чем тогда, в больнице, когда она держала его за руку и молилась, чтобы он не умер. Старше, чем она его помнила. Но глаза у него были те же. Тёплые, усталые, внимательные. И в них сейчас было что-то, что заставляло её сердце биться быстрее. — Я боялась, что ты будешь злиться, — сказала она. — Что ты скажешь, что я поступила неправильно. Что я должна была быть умнее и поступить по-другому. — Как? — Сдать его по-настоящему. Или отказаться от сделки и принять наказание. Всё, что угодно, только не это. Не эту полуправду, которая делает меня… такой же, как он. Или, может быть, даже хуже. Отец презирал лжецов. И сам воспитал такую дочь. Он покачал головой, и его пальцы легли ей на затылок, запутались в волосах, и она почувствовала, как тепло разливается по спине, как напряжение уходит из плеч, как мир перестаёт быть таким холодным и пустым. — Ты не такая, как он, — сказал он. — Он никогда бы не выбрал тебя. Он выбрал бы себя. Всегда. А ты выбрала… ты выбрала всех. Себя. Его. Меня. Даже Крофорда, которому ты наврала в лицо. Ты пытаешься спасти всех, Лори. Даже тех, кто не заслуживает спасения. — Ты заслуживаешь, — прошептала она, и её рука легла ему на грудь, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как маяк в тумане. — Ты всегда заслуживал. Он наклонился, и его губы коснулись её лба — легко, почти благоговейно, как будто она была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. Она закрыла глаза, и в голове крутились обрывки мыслей: он целует меня, Уилл целует меня, тот, кто поднимал меня, когда я падала, кто держал за руку в больнице, кто говорил, что я — его, теперь целует меня... И что-то в этом казалось ей неправильным. – Я боялась, что ты станешь смотреть на меня иначе... Боялась, что после того, что сделал мой отец... Слова дрогнули, но так и не скатились с её языка. Она крепко сжала его ладони, смотярина него, отчаянно ища только одного – понимания. – Он пытался убить тебя. Он пытался убить меня, свою собственную дочь, и что он тогда? Это не монстр, Уилл. Хуже. И я его дочь. Он взял её лицо в ладони, и его пальцы были тёплыми, и он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел — не как на пациента, не как на дочь Ганнибала, не как на обвиняемую. Просто как на неё. На Лауру. Так же, как и восемь лет назад. — Я вижу тебя, — сказал он. — Только тебя. Я всегда видел только тебя. Он поцеловал её. Не в лоб, не в щёку — в губы. Мягко, неуверенно, как будто пробуя на вкус то, чего так долго боялся попробовать. Она ответила, и её пальцы вцепились в его пальто, и она чувствовала, как он дрожит — такой сильный и надёжный, единственный, кто действительно видел её. Дождь барабанил по крыше. В доме было тихо. И впервые за много лет Лаура Лектер почувствовала, что она не одна. *** Особняк Вёрджеров утопал в полумраке. Мейсон любил темноту — в ней не было зеркал, не было отражений, не было лица, которое смотрело на него с каждым утром, напоминая о том, что он потерял. Он лежал в своей постели, и аппарат искусственного дыхания отсчитывал каждый вдох, и в его единственном глазу отражался свет монитора, на котором были развёрнуты документы. — Читай ещё раз, — приказал он. Человек в чёрном костюме, стоявший у изголовья, начал заново: — Показания Лауры Лектер содержат три страницы. Восемь имён, пять адресов, три предполагаемых маршрута побега. Вся информация проверена ФБР. Вилла во Флоренции — пуста. Паспорта на имена Уэллс, Маршалл и Леблан — неактивны. Аргентинские связи семьи Лектеров — проверены и не дали результатов. Все нити ведут в тупик. Мейсон молчал. Его палец — единственный, который слушался, — медленно стучал по кнопке пульта, и этот стук был единственным звуком в комнате, кроме монотонного дыхания аппарата. — Тупик, — повторил он. — Она даёт показания против отца, и это ведёт в тупик. Ты понимаешь, что это значит? Человек в костюме промолчал. — Это значит, что она наврала. — Голос Мейсона был тихим, почти довольным, но в нём чувствовалось то, что заставляло его подчинённых опускать глаза. — Она наврала им всем. Крофорду. Судье. Прокурору. Всем, кто хотел поверить, что дочь чудовища готова стать праведницей. — Мы не можем этого доказать, — осторожно заметил человек, косясь на него. — Формально все указанные факты верны. Если она будет настаивать, что это всё, что она знает… — Она будет настаивать. — Мейсон медленно повернул голову, и его единственный глаз уставился на собесественника. — Потому что она — дочь своего отца. А он никогда не говорил правду, если она не служила его целям. Она тоже. Она дала им правду, которая ничего не стоит, и они купились. Но я — не купился. Он сделал паузу, и аппарат дыхания зашипел громче, как будто сам воздух сопротивлялся тому, что он собирался сказать. — Я хочу, чтобы вы нашли его раньше, чем она. — Но она дала ложные показания. Если она не знает, где он… — Она знает. — Мейсон усмехнулся, и это была не улыбка, а оскал, обнаживший зубы, которые остались у него после того, что сделал Ганнибал. — Она знает, где он. Может, не адрес. Но она знает, как он думает. Куда он пойдёт. Что он сделает. Она носит его в своей голове, как он носил её в своём сердце. И я хочу, чтобы вы нашли его через неё. — Как? — Следите за ней. Каждый шаг, каждый звонок, каждую машину, которая останавливается у её дома. Если она выйдет на связь с ним — вы узнаете это первыми. Если он выйдет на неё — вы будете там. И тогда, — он перевёл дыхание, и его голос стал тише, почти шёпотом, — тогда вы поймаете его. Живым. Мне нужен он живым. — А если она не выйдет на связь? — Выйдет, – проговорил он так, словно это самой собой разумеющееся, и закрыл глаз, и в темноте его лицо казалось черепом, обтянутым кожей. — Она не сможет не выйти. Она любит его. И он любит её. Это единственное, что у них есть. И я сделаю так, чтобы это стало их гибелью. Человек в костюме кивнул и вышел. Мейсон остался один. Аппарат дышал за него, и в тишине ему казалось, что он слышит другой звук — далёкий, почти неразличимый. Смех. Смех Ганнибала Лектера, который смотрел на него тогда, в комнате с зеркалами, и говорил: «Вы хотите узнать, что такое боль? Я покажу вам». Смех того, кто когда-то разделил его жизнь на "до" и "после". Он сжал пальцы в кулак, и ногти впились в ладонь. Он жаждал мести, самой отвратительной и жестокой, он хотел чтобы он страдал. Что бы случилось потом? Он не думал. Мейсон Верджер жил одной этой местью. — Я найду тебя, — прошептал он в темноту, и в этих словах было столько же триумфа, сколько и омерзения. Его тёмная коса поблёскивала в лучах весеннего солнца, а Мейсон, впервые за долгое время, улыбался. *** Она нашла его утром, когда выходила из дома. Конверт лежал на крыльце, прижатый камнем, чтобы не улетел. Белая бумага, никаких пометок, только её имя, написанное аккуратным, чуть угловатым почерком. Не ганнибаловским. Другим. Она огляделась. Улица была пуста. Дождь кончился, и в лужах отражалось серое небо, и ни одна машина не стояла у тротуара, ни один прохожий не шёл по противоположной стороне. Она подняла конверт и вскрыла его. Внутри был один лист, сложенный втрое. «Мисс Лектер» Мой брат знает, что ваши показания были ложными. Он не может доказать этого, но ему и не нужно. Ему достаточно знать, что вы — единственная, кто может привести его к Ганнибалу. За вами будут следить. Ваш дом, ваш телефон, ваши встречи. Он не остановится. Я не могу защитить вас. Но я могу предупредить. Будьте осторожны. Если вы выйдете на связь с отцом — они узнают. Если он выйдет на вас — они будут ждать. Он хочет поймать Ганнибала. Но если не сможет — он возьмёт вас. Вы — ключ. А ключи, как известно, можно сломать. М.В. «P.S. Я не прошу вам доверять. Я прошу вас быть умнее. Это единственное, что вас спасёт» Лаура перечитала письмо дважды. Потом сложила его и спрятала в карман, рядом с пеплом от письма, которое она сожгла. В голове было пусто и холодно, как в комнате, где выбили окна. Марго предупредила. Значит, Марго не враг. Или враг, который хочет, чтобы она думала иначе. Или союзник, который не может позволить себе выглядеть как союзник. Или никто. Просто ещё один человек, который играет в свою игру, где ставки слишком высоки, чтобы проиграть. Она посмотрела на небо. Дождь кончился, но тучи не расходились. Они висели низко, тяжёлые, серые, готовые пролиться новой водой на старую землю. Она знала Марго давно. Видела её. Понимала, возможно. И если она враг... Это обещает новые проблемы. Она достала телефон и набрала номер. — Уилл, — сказала она, когда он ответил. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Она не сказала ему, что произошло. Не по телефону. Она выросла в доме, где знали: слова — это улики. А улики могут убить. И съесть, вследствие. Но теперь, стоя у крыльца своего дома, того, где когда-то правила рука Ганнибала, она закрывает глаза, впервые желая просто исчезнуть. Её отец явно оказывал на неё плохое влияние.