10

Кабинет Беннета теперь казался Лауре не просто чужим — враждебным. Она сидела на том же стуле, смотрела на тот же стол, но всё здесь выглядело иначе. Острее. Холоднее. Как будто после её последнего визита кто-то снял с мебели защитную плёнку, и теперь грани проступали наружу, готовые поранить. Беннет выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, галстук сидел криво, и он нервно перебирал бумаги, хотя она знала: он помнит каждую строчку наизусть. — Появились новые обстоятельства по делу Стефани Брокер, — сказал он, и его голос звучал глухо, как будто он говорил из-за стены. — Не хочу вас обнадёживать, но… есть вероятность, что обвинения могут быть пересмотрены. Лаура молчала. Она знала этот тон. «Не хочу вас обнадёживать» всегда означало «то, что я сейчас скажу, может разрушить вашу жизнь, но я скажу это вежливо». — Рассказывайте. Беннет подвинул к ней тонкую папку. На обложке — имя Брокер, дата, гриф «Конфиденциально». Лаура открыла её и увидела фотографии. Не трупа — она уже видела труп. Другие. Снимки вещей, изъятых из камеры Брокер после её смерти. Рисунки. Те самые, которые она видела в тот день, когда пришла к ней в первый раз. Геометрические фигуры, треугольники, квадраты, спирали, наложенные друг на друга в странном, почти гипнотическом ритме. — Экспертиза показала, что это шифр, — сказал Беннет. — Примитивный, но шифр. Брокер кодировала сообщения. — Шифр? Для кого? Не помню, чтобы у неё были друзья сокамерники. Или это её своеобразный личный дневник? — Этого мы не знаем. Но сообщения были. И они не были адресованы Ганнибалу Лектеру. — Он помолчал, давая ей время осмыслить. — Почерковедческая экспертиза показала, что надпись на теле Чилтона — на литовском — выполнена другим человеком. Не Брокер. — Надпись на литовском — дело рук моего отца, — сказала Лаура. — Кажется, я уже говорила об этом. Она смотрела на рисунки, и в голове складывалась картинка. Брокер — пешка. Кто-то использовал её, чтобы убить Чилтона. А потом пришёл Ганнибал и оставил послание. Или наоборот. Или… — Вы хотите сказать, что убийца Чилтона и убийца Брокер — разные люди? — спросила она. — Я хочу сказать, что ваши отпечатки на ручке — не единственная странность в этом деле, — ответил Беннет, с точностью дотошного человека поправляя очки на переносице. — И если адвокат Брокер сможет доказать, что она действовала под влиянием третьего лица, всё дело может быть пересмотрено. Включая обвинения против вас. Лаура закрыла папку. В голове шумело. Если Брокер была пешкой, значит, кто-то намеренно подставил её. Кто-то знал, что она придёт к Брокер. Кто-то знал, что она оставит отпечатки. — Кто вёл дело после её смерти? — спросила она. — Местная полиция. Но материалы переданы в ФБР. Крофорд лично запросил их вчера. Лаура усмехнулась. Крофорд, который отстранил её от дела, теперь копается в нём сам. Ирония. — Спасибо, мистер Беннет. Она встала, и стул не скрипнул — она так и не смогла его прогреть. — Мисс Лектер, — окликнул он её, когда она уже взялась за дверную ручку. — Если вы что-то знаете… если вы понимаете, кто мог это сделать… вы должны сказать. Она обернулась. В его глазах была тревога — не за дело, за неё. Это было непривычно. — Я уже сказала всё, что знала. Она вышла, и дверь закрылась с тихим щелчком. В коридоре было пусто, и её шаги гулко отдавались в тишине, как удары метронома, отсчитывающего время, которого у неё почти не осталось. *** Она заметила машину сразу. Чёрный тонированный седан, припаркованный в двадцати метрах от её дома, за углом, у засохшего куста сирени. Ничего криминального — в этом районе парковались чужие машины, и никто не обращал на них внимания. Но Лаура обратила. Она прошла мимо, не сбавляя шага, не оборачиваясь. Ключи в замке, дверь открылась, порог — и она внутри, с тяжёлым стуком захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она ждала минуту, две, три. Ни звука. Только тишина и её дыхание, слишком громкое в этой пустоте. Она подошла к окну, выглянула из-за шторы. Машина стояла на месте. Двигатель не работал, но она знала — внутри кто-то есть. Она чувствовала это. Так же, как чувствовала, когда отец смотрел на неё в темноте, а она не видела его, но знала — он здесь. Мейсон. Марго предупреждала. «За вами будут следить». Она надеялась, что у неё будет больше времени. Ошиблась. Идиотка. Она отошла от окна. В голове проносились обрывки мыслей: они знают, где я живу. Медлят. Могут выйти прямо сейчас и прикончить но сидят и ждут. Чего? Или, кого? Она не знала. Но знала одно: она не может оставаться здесь. Больше нет. Она накинула пальто, сунула в карман телефон, ключи, письмо Марго. Вышла через чёрный ход, во двор, потом через калитку в переулок, и только там, за углом, позволила себе выдохнуть. Машины здесь не было. Только мусорные баки и старый тополь, который помнил её ребёнком. Она пошла быстро, почти бегом, не оглядываясь. Город был серым, и люди спешили по своим делам, и никто не смотрел на женщину в тёмном пальто, которая шла так, будто за ней гнались. Никто не гнался. Пока что за ней просто наблюдали. *** Она пришла к нему, когда уже темнело. Фонари зажглись, и их свет падал на мокрый асфальт, и лужи отражали жёлтые круги, как сотни маленьких солнц, утонувших в воде. Она постучала. Дверь открылась почти сразу — как будто он ждал. — Лори, — сказал Уилл. В его голосе не было удивления. Только то, что она уже начала узнавать: тепло, тревога, что-то ещё, для чего у неё не было слов. — За мной следят, — сказала она. — Чёрный седан, у дома. Я не знала, куда идти. Он не спросил, уверена ли она. Не сказал, что ей показалось. Просто взял её за руку — холодную, дрожащую — и втянул внутрь. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. — Ты в безопасности. Здесь тебя никто не найдёт. Она стояла в его прихожей, и её пальцы всё ещё сжимали его руку, и она не могла разжать их, потому что если она отпустит — она упадёт. — Я видела письмо Марго, — сказала она, и голос её звучал глухо, как будто она говорила из глубины колодца. — Она предупредила. Я думала, у меня есть время. Но они уже здесь. Он не ответил. Вместо этого он обнял её — осторожно, как будто она была хрупкой, как будто боялся сломать. Она уткнулась лицом ему в плечо, и пальто пахло дождём и табаком, и его руки лежали на её спине, тяжёлые, тёплые, живые. — Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я думала, если я дам им эти показания, всё закончится. Но оно не закончилось. Оно только началось. — Знаю. Она подняла голову и посмотрела на него. Он был так близко, что она видела каждую морщинку, каждую седую прядь, каждую тень в его глазах. Он был старше, чем в её воспоминаниях. Старше, чем в тот день, когда она впервые сказала ему: «Я боюсь стать как он». Он ответил тогда: «Ты — не он. Ты — моя». — Ты помнишь, что ты сказал мне тогда? — спросила она. — Когда я лежала в больнице и боялась, что никогда не проснусь? — Я сказал много всего. Я был… не в себе. — Ты сказал: «Главное — остаться в живых. Всё остальное вторично». — Она помолчала, и её пальцы коснулись его щеки — легко, почти невесомо. — Я осталась. Я сделала то, что ты сказал. Но теперь я не знаю… зачем. Зачем я осталась, если всё, что я делаю, — это бегу? Он накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей, и он смотрел на неё так, как смотрел всегда — пристально, внимательно, будто пытался прочитать что-то, написанное между строк. — Ты осталась не для того, чтобы бегать. Ты осталась, чтобы быть здесь. Чтобы быть с теми, кто тебе нужен. Чтобы быть нужной. — Ты нужен мне, — сказала она, и слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. — Я не знаю, что это значит. Я не знаю, правильно ли это. Но ты… ты единственный, с кем я не боюсь. Он молчал. Его рука лежала на её затылке, пальцы запутались в волосах, и он смотрел на неё так, будто решал что-то, что нельзя было решить словами. — Я тоже боюсь, — сказал он наконец. — Я боюсь, что не смогу тебя защитить. Что моей любви — если это любовь — будет недостаточно. Что я сделаю тебе больно, потому что я… я не умею иначе. — Ты никогда не делал мне больно, — прошептала она. — Только спасал. Всегда только спасал. Он поцеловал её. Не в лоб, не в щёку — в губы. Мягко, неуверенно, но в этом поцелуе было что-то ещё. Не вопрос. Не надежда. Обещание. Она ответила, и её пальцы вцепились в его свитер, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как маяк в тумане. И впервые за много дней ей показалось, что она может дышать. Они стояли в прихожей, обнявшись, и за окном темнело, и фонари зажигались, и мир за стенами этого дома существовал, но не имел значения. По крайней мере, сейчас. — Останься, — сказал он. Она кивнула. Он взял её за руку и повёл в дом, и она шла за ним, чувствуя тепло его пальцев, и думала о том, что, может быть, это и есть то, ради чего она осталась. Не для свободы. Не для мести. Не для отца. Для себя. *** Здание суда ночью выглядело мрачным и чужим. Крофорд стоял у окна в пустом кабинете, и его отражение смотрело на него из темноты — усталое, с глубокими морщинами, с глазами, которые видели слишком много, чтобы верить в правосудие. На столе лежало заявление. Он перечитывал его в пятый раз, и каждое слово казалось ему слишком тяжёлым, слишком острым, слишком… окончательным. «…имеются основания полагать, что показания, данные Лаурой Лектер 12 марта, не соответствуют действительности и были предоставлены с целью введения следствия в заблуждение…» Он подписал. Ручка скрипнула по бумаге, и этот звук показался ему слишком громким в тишине. — Вы уверены? — спросил голос из глубины кабинета. Он обернулся. Уилл стоял в дверях, не раздеваясь, с лицом, которое ничего не выражало. Крофорд не слышал, как он вошёл. — Я не спрашивал вашего мнения. — Вы не спрашивали, – тихо подтвердил он, его голос не дрогнул. – Я его даю. Уилл шагнул в кабинет, и свет упал на его лицо, и Крофорд увидел то, что не видел раньше. Усталость. Тревогу. И что-то ещё — то, что делало его взгляд тяжёлым, почти непереносимым. — Если вы подадите это заявление, её посадят. Не за пособничество побегу. Не за убийство Брокер. За дачу ложных показаний. Три года, Джек. Как минимум. — Я знаю. — И вы всё равно это делаете. Крофорд отложил ручку и посмотрел на Уилла в упор. В его глазах не было сомнения. Не было жестокости. Только холодная, безжалостная вера в то, что правда — даже самая горькая — стоит любой цены. — Она наврала нам, Уилл. Она дала показания, которые ни к чему не привели. Мы потратили недели, проверяя адреса, которые были пусты десять лет. Мы следовали по следам, которые она сама заметала. И всё это время — всё это время — она знала, что мы ничего не найдём. — Она спасла свою жизнь. — Она предала правосудие. Уилл усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Крофорд на мгновение отвёл взгляд. — Правосудие, — повторил Уилл. — Ты говоришь о правосудии. Тот же суд, который приговорил её к двенадцати годам за то, что она — дочь своего отца? Те же прокуроры, которые предлагали сделку: «Сдай отца — получишь свободу»? Это, по-твоему, правосудие? — Это закон. — Закон, который просит дочь предать отца, чтобы спасти себя. Закон, который не может найти Ганнибала Лектера восемь лет и теперь хочет посадить его дочь, потому что это проще, чем искать его по-настоящему. Потому что Лаура, хочешь ты признать это или нет, для тебя более лёгкая нажива. Тебе достаточно её фамилии, но ты даже не смотришь на то, кто она есть, — Уилл подошёл к столу и положил руку на заявление. — Ты знаешь, что она не виновата. Ты знаешь, что она не убивала Брокер. Ты знаешь, что она не помогала отцу бежать. И ты всё равно делаешь это. Почему? Крофорд молчал. В окне отражалось его лицо, и он видел в нём то, что пытался скрыть годами: страх. Не перед Ганнибалом. Перед тем, что он стал таким же, как те, кого презирал. Жестоким. Безжалостным. Готовым пожертвовать невиновным, чтобы поймать виновного. — Потому что я не знаю другого способа, — сказал он наконец. — Потому что если она не приведёт нас к нему — никто не приведёт. Потому что он убьёт снова. И снова. И каждый раз, когда это произойдёт, я буду знать, что мог остановить его, но не сделал этого, потому что пожалел его дочь. Уилл убрал руку с заявления. Его лицо было бледным, но спокойным. — И пожтому для тебя лучшее решение посадить девочку, которой просто не повезло родиться дочерью Ганнибала? Ты в себе? – она чуть склонился над столом, его голос стал тише. – Ты не поймаешь его так. Давлением. Шантажом. Угрозами. Он умнее. Он всегда был умнее. И если ты посадишь её — он исчезнет навсегда. Ты никогда его не найдёшь. И будешь знать, что потерял единственную зацепку, которая у тебя была, потому что решил, что жестокость — это то же самое, что правосудие. — А ты? — Крофорд поднял голову, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то, кроме усталости. — Ты защищаешь её, потому что она — дочь Ганнибала? Или потому что она — женщина, которую ты… — он не закончил. Уилл остановился у двери, не оборачиваясь. Свет падал на его спину, и тень тянулась по полу, длинная и одинокая. — Потому что она — единственное, что осталось у меня от человека, которым я был до того, как встретил твоего монстра, — сказал он. — Потому что я люблю её. И я не позволю тебе сломать её, Джек. Даже если ты считаешь, что это справедливо. Он вышел, и дверь закрылась с глухим стуком. Крофорд остался сидеть, глядя на заявление, которое лежало на столе, подписанное, готовое к отправке. Его рука снова потянулась к нему, но он не взял. Он смотрел на бумагу и думал о том, что Уилл прав. Она не виновата. Она не убивала. Она не помогала бежать. Она просто пыталась выжить. Но она была дочерью Ганнибала. И это, в глазах закона, было единственным, что имело значение. Он убрал руку. Заявление осталось лежать на столе. Не сегодня. Он не знал, отправит ли его завтра. Не знал, хватит ли у него сил отказаться от единственной зацепки, которая у них была. Не знал, сможет ли он смотреть в глаза Уиллу, если Лаура сядет в тюрьму по его вине. Он не знал ничего. Кроме того, что правосудие — это не всегда справедливость. А иногда — просто выбор, кого принести в жертву. Он закрыл глаза. В темноте под веками он увидел её лицо. Лауры. Такой, какой она была в пятнадцать — испуганной, но гордой. Такой, какой она была сегодня — уставшей, но несломленной. Он подумал о том, что, может быть, Уилл прав. Может быть, жестокость — это не правосудие. Может быть, иногда достаточно просто… не делать ничего. Он встал, подошёл к окну. Внизу горели фонари, и лужи отражали жёлтые круги, и город спал, не зная, какое решение только что принял человек, который должен был быть его защитником.