14

Особняк Вёрджеров утопал в полумраке. Мейсон смотрел на экран, где светились строчки отчета, и его единственный глаз сузился до щелочки. Аппарат дыхания шипел в тишине. — Прочтите ещё раз, — сказал он. Голос был тихим, почти ласковым. — ДНК, изъятая из образца волос, не совпадает с генетическим материалом Ганнибала Лектера, — зачитал человек в чёрном костюме. — Образец принадлежит мужчине шестидесяти двух лет, европейское происхождение. Вероятность ошибки — менее одного процента. Мейсон молчал. Его палец — единственный, который слушался, — медленно стучал по кнопке пульта. — Вы сказали, что это он. — Мы ошиблись. Человек в Париже подходил под описание. Тот же рост, те же повадки. Но это не Лектер. — Кто-то, кто так похож на него, что мои люди не заметили разницы, — Мейсон перевёл дыхание, и аппарат зашипел громче. — Кто-то, кто сидел в кафе, пил кофе, читал газету и позволял себя сфотографировать. Кто-то, кто дал моим людям взять свой волос. Это была ловушка. Он знал, что мы следим. Он дал нам волос, который никуда не ведёт. Человек в костюме молчал. — Найдите того, кто сидел в том кафе, — сказал Мейсон. — И когда найдёте… приведите его ко мне. Я хочу знать, кто он. И почему он играет в игры, которые не для него. — А Лектер? — Лектер где-то там. И он знает, что мы ищем его. Но теперь у меня есть другой способ заставить его выйти из тени. Он не пришёл, когда мы подставили его дочь. Но он придёт, когда мы её сломаем. Он нажал кнопку, и экран погас. — Приготовьте машину. Я хочу видеть её. — Но мы не знаем… — Приготовьте машину. --- Отдел поведенческого анализа работал в режиме, близком к аварийному. Крофорд не спал уже вторые сутки. На столе лежали две папки: Луис Вильямс и Фредди Килгберг. — Это один и тот же человек, — сказал агент, входя без стука. — Анализ лица подтвердил. Разные паспорта, разные биографии, но лицо одно. Пластическая хирургия, минимальные изменения. Крофорд разложил фотографии рядом. Вильямс — тихий охранник, которого никто не запоминал. Килгберг — наглый журналист с острым взглядом. — Фредди Килгберг — настоящее имя, — продолжал агент. — Луис Вильямс — легенда, созданная, чтобы устроиться в больницу. Килгберг начинал как журналист-расследователь. Писал о коррупции, о людях, которые не хотели, чтобы о них писали. Два года назад осуждён за распространение порнографии. Дело сфабриковано. Кто-то с деньгами и связями хотел, чтобы он замолчал. Крофорд откинулся на спинку стула. — Мейсон Вёрджер. У него деньги, связи, мотив. Он нанял Килгберга, чтобы тот подставил Лауру. Знал: если дочь окажется под следствием, отец выйдет из тени. — Это всего лишь теория. — Это не теория. Килгберг устраивается в больницу, знакомится с Брокер, использует её, чтобы убить Чилтона. Подбрасывает ручку с отпечатками Лауры. Убивает Брокер, чтобы замести следы. И всё это — чтобы Лектер вышел. А Лектер молчал. Не потому, что не хотел. А потому, что знал: если выйдет, дочь будет в ещё большей опасности. — Что будем делать? Крофорд повернулся. Его лицо было бледным. — Найдите Килгберга. Живого. Мне нужно, чтобы он сказал это в суде. Чтобы Лауру оправдали. Потому что если она сядет за то, что защищала отца, а настоящий преступник останется на свободе — это будет моя вина. *** Балтимор встретил его дождём. Килгберг сидел в съёмной квартире на окраине, смотрел в окно и ждал. Денег он получил сполна. Свободы у него не было — он жил под чужим именем и боялся открыть дверь незнакомцам. Он сделал то, за что ему платили. Подставил дочь Ганнибала Лектера. Убил Брокер, чтобы замести следы. И теперь он ждал. В дверь постучали. Три удара. Ровных, неторопливых. Не полиция. Полиция стучит громче. Не сосед. Сосед стучит неуверенно. Килгберг подошёл к двери, посмотрел в глазок. Коридор был пуст. Он прижался ухом к двери — тишина. Он открыл. На пороге стоял мужчина. Высокий, седой, в идеально сидящем пальто. Его глаза были цвета мёда. Килгберг знал это лицо. Он видел его на фотографиях, в деле, которое собирал для Мейсона. Но на фотографиях это было просто лицо. Здесь, в коридоре, в полумраке, оно было приговором. — Добрый вечер, мистер Килгберг, — голос был мягким, почти ласковым. — Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас Вильямсом? Килгберг попятился. Его рука потянулась к двери, но Лектер уже был внутри. Он вошёл так тихо, так плавно, что казалось — он был здесь всегда. — Не надо, — голос Килгберга сорвался. — Я просто делал свою работу. Мне платили. Я не знал, что она ваша дочь… — Знали. — Ганнибал закрыл дверь. Щёлкнул замок. — Вы знали всё. Вы знали, кто она. Вы знали, что, подставив её, вы заставите меня выйти. Вы знали, что Мейсон заплатит. Вы знали всё, мистер Килгберг. Он шагнул в комнату. Килгберг отступил к стене. Его руки дрожали. Он смотрел в глаза Лектера — спокойные, глубокие, в которых не было ничего. Ни гнева. Ни ненависти. Только пустота, в которой он, Килгберг, был не человеком. Он был пятном. — Я заплачу. У меня есть деньги… — Вы использовали мою дочь. — Ганнибал говорил ровно, без повышения тона. — Вы сделали её мишенью. Вы заставили её поверить, что она одна. Вы сломали её. — Он сделал паузу. — Вы осквернили мою кровь. Килгберг смотрел на его руки. Ганнибал достал перчатки. Надел их медленно, аккуратно. Те же руки, которые держали скальпель, спасая жизни. Те же руки, которые держали нож, забирая их. Килгберг понял, что никто не придёт. Никто не спасёт его. — Пожалуйста… у меня есть семья… — Нет. — Ганнибал наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Вы солгали. Вы сказали ФБР, что у вас нет родственников. Что вы один. Что вас никто не ищет. Это было правдой. Вы один, мистер Килгберг. И всегда были одни. Он шагнул ближе. — Вы думали, что играете с тенью. Что тень не может ударить в ответ. Но тень, мистер Килгберг, — это всего лишь место, где ждёт тело. Рука Лектера сжала его шею. Не рывком — плавно, с расчётом. Килгберг захрипел, его ноги оторвались от пола. Он смотрел в глаза человека, который держал его на весу, и видел в них не гнев. Не ненависть. Холодную, безжалостную уверенность человека, который имел право судить. Потому что его кровь была осквернена. И кровь требовала платы. Ганнибал держал его ровно столько, сколько нужно. Ни больше. Ни меньше. Когда тело перестало дёргаться, он опустил его на пол, как опускают ненужную вещь. Аккуратно. Без лишнего шума. Он снял перчатки, спрятал их в карман. Посмотрел на тело, которое лежало у его ног. — Вы выбрали не ту кровь, — сказал он тихо. — Вы выбрали не ту игру. Он вышел в коридор. Дверь закрылась с тихим щелчком. В подъезде было пусто. Он вышел на улицу, и дождь всё так же моросил, и город был серым, и никто не смотрел на человека в идеальном пальто, который шёл по тротуару, не оглядываясь. Он думал о ней. О Лауре. О том, как она сидит в суде и смотрит в пустоту. О том, как её голос становится ровным, почти механическим. О том, как она позволяет Уиллу обнять её, потому что выбирает быть слабой на мгновение. Он не придёт к ней. Не сегодня. Его присутствие — боль для неё. Он знал это. Но он мог сделать так, чтобы те, кто посмел тронуть его кровь, получили то, что заслуживают. Он остановился на мосту, посмотрел на тёмную воду. В его голове был план. Не месть. Месть — для слабых. Это было восстановление порядка. Кто-то посмел осквернить его кровь. Кровь требовала платы. Кровь получила плату. Он достал из кармана фотографию — ту, что вырезал из газеты в Буэнос-Айресе. Смотрел на её лицо. — Я здесь, — сказал он тихо. — И никто не смеет трогать моё. Он спрятал фотографию и пошёл прочь. Город принял его в свою тень. Но завтра они узнают. Завтра они поймут, что Ганнибал Лектер вернулся. --- Она проснулась от того, что его дыхание изменилось. Не стало громче или тише — просто другим. Она лежала неподвижно, слушая, как он просыпается: сначала пальцы на её спине дрогнули, потом он втянул воздух, потом замер, проверяя, спит ли она. Она не шевелилась. Она ждала. Его рука скользнула с её спины на талию. Не лаская — просто лежала, тяжелая, тёплая. Она чувствовала, как его большой палец рисует на её коже круги. Медленно. Почему-то ей казалось, что он считает. Или запоминает. Она открыла глаза. В комнате было серо, шторы не пропускали света, и его лицо было в тени. Но она знала, что он смотрит на неё. Она повернулась к нему — медленно, чтобы не разорвать касание. Их лица оказались близко. Она видела каждую морщинку вокруг его глаз, каждую седую прядь, каждый след от времени, который она знала с детства. Он не сказал ничего. Не спросил, как она спала. Не сказал, что всё будет хорошо. Он смотрел на неё, и она смотрела на него, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. Она положила ладонь ему на грудь. Чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно. Её пальцы скользнули выше, к шее, к щеке. Он не двигался. Не закрыл глаза. Смотрел, как её рука изучает его лицо, как её пальцы останавливаются на его губах. Она провела по ним подушечкой пальца. Он поцеловал её палец — легко, почти невесомо. Не романтично. Просто — ответ. Она подвинулась ближе. Теперь их тела касались — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Она чувствовала тепло его кожи, его дыхание на своей шее. Он обнял её — не спеша, не сжимая, просто положил руку на поясницу, притягивая ровно настолько, чтобы не осталось пустоты. Она уткнулась лицом ему в плечо. Не плакала. Не говорила. Дышала в такт с ним. Её рука лежала у него на груди, и она чувствовала, как его сердце постепенно выравнивается, подстраиваясь под её дыхание. Они лежали так долго. Свет за окном менялся с серого на золотой, тени на стенах двигались, и они не двигались вместе с ними. Он гладил её по спине — широкими, медленными движениями, от лопаток до поясницы. Она отвечала — её пальцы водили по его ключицам, по шее, по плечам. Изучали. Запоминали. Когда она подняла голову, он уже смотрел на неё. Она не спросила, о чём он думает. Он не спросил, о чём она. Она наклонилась и поцеловала его. Не спрашивая. Не сомневаясь. Он ответил, и её пальцы вцепились в его плечи, и она чувствовала, как его рука скользит по её спине, притягивая ближе, и её тело выгибалось навстречу, и в этом движении не было ни стеснения, ни неуверенности. Потом они лежали, переплетённые, и она слушала, как его дыхание выравнивается, как сердце замедляется, как он гладит её волосы — машинально, не думая. Она прижалась щекой к его груди, и он обнял её, и они лежали так, пока солнце не поднялось выше. Она не знала, который час. Не хотела знать. — Лори, — сказал он. Не спросил. Позвал. Она подняла голову. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни жалости, ни тревоги. Только то, что она научилась узнавать. Присутствие. Она не ответила. Она просто положила голову обратно ему на грудь. И он обнял её крепче. И они лежали в тишине, и за окном просыпался город, и мир существовал где-то там, за стенами этого дома. Здесь было только это. Только они. Только сейчас. Она закрыла глаза. Не спала. Просто чувствовала. Его дыхание. Его руки. Его сердце, которое билось под её щекой. Это было всё, что ей было нужно. — Я никуда не пойду, — сказал он тихо. Не в ухо. Просто — в тишину. Она не ответила. Но её пальцы сжались на его руке. И он понял.