17

Мейсон не замечал темноты. Он смотрел на экран, где светились строчки новостей, и его единственный глаз горел бешенством, которое не находило выхода. — Она выжила, — сказал человек в чёрном костюме, стоящий у изголовья. — Операция прошла успешно. Врачи говорят, что она будет жить. Мейсон молчал. Его палец — единственный, который слушался, — медленно стучал по кнопке пульта, и этот стук был единственным звуком в комнате, кроме монотонного дыхания аппарата. — Выжила, — повторил он, и голос его был тихим, почти ласковым. — Мои люди ударили ножом в живот, а она выжила. — Мы не ожидали, что она… — Что она выживет? — Мейсон повернул голову, и его единственный глаз уставился на собесественника. — Я плачу вам не за то, чтобы вы ожидали. Я плачу вам за результат. Человек в костюме опустил глаза. — Исправьте это, — сказал Мейсон. — Сегодня. Пока она в больнице. Пока она слаба. Пока у неё нет защиты. — Больница под охраной. Крофорд усилил посты… — Крофорд не проблема. — Мейсон закрыл глаз, и в темноте его лицо казалось черепом, обтянутым кожей. — Проблема в том, что вы боитесь. А бояться нечего. Она лежит в палате, привязанная к капельнице. Она не сможет убежать. Не сможет закричать. Вы войдёте, сделаете то, за что вам платят, и выйдете. Через десять минут всё будет кончено. — А если кто-то увидит? — Никто не увидит. — Мейсон открыл глаз, и в нём блеснуло что-то, от чего человек в костюме отступил на шаг. — В больнице всегда кто-то умирает. Сердечный приступ. Тромб. Осложнения после операции. Вы умный человек. Придумаете что-нибудь. Человек в костюме молчал. — Я хочу, чтобы она была мертва к утру, — сказал Мейсон. — Если вы не справитесь, я найду того, кто справится. А вас… — он помолчал, и его губы растянулись в улыбке. — Вас я скормлю собакам. Как в тот раз. Человек в костюме кивнул и вышел. Мейсон остался один. Аппарат дыхания шипел в тишине, и он смотрел в потолок, и в его голове крутилась одна мысль, сладкая, как кровь: *сегодня она умрёт. Сегодня Ганнибал Лектер потеряет всё, что у него есть*. --- Больница встретила его запахом антисептика и тишиной. Ганнибал шёл по коридору, и его шаги не слышались на кафельном полу. На нём был белый халат, который он снял с вешалки в ординаторской, и табличка с чужим именем, и лицо, которое никто не запоминал. Он знал план больницы. Знал, где камеры, где посты охраны, где запасные выходы. Он знал, что Крофорд усилил охрану, но Крофорд не знал, что охрана — это только люди. А люди боятся. И ошибаются. Он подошёл к посту медсестры. Девушка сидела за столом, листая журнал, и её глаза слипались от усталости. Он улыбнулся — той улыбкой, которая заставляла забыть обо всём. — Извините, — сказал он, и голос его был мягким, почти застенчивым. — Я из лаборатории. Мне нужно взять анализ у пациентки из сто двенадцатой. Срочно. Врач сказал, что это важно. Медсестра посмотрела на него, и на её лице мелькнуло сомнение. — У неё круглосуточная охрана. Крофорд… — Я знаю. — Он наклонился ближе, и его голос стал тише. — Но если я не возьму анализ сейчас, мы можем потерять её. А мы не хотим этого, правда? Медсестра кивнула. Она смотрела в его глаза — цвета мёда, спокойные, глубокие, — и ей казалось, что она видит в них дно, которого нет. — Я проведу вас, — сказала она. Он улыбнулся. — Не стоит. Вы нужны здесь. Я справлюсь сам. Он пошёл по коридору, и его шаги были быстрыми, точными. Он знал, что у него мало времени. Человек Мейсона придёт сегодня. Может быть, через час. Может быть, через десять минут. Он должен успеть. Он подошёл к палате. Дверь была закрыта, и у входа стоял полицейский. Молодой, с бледным лицом и руками, которые дрожали. Ганнибал улыбнулся. — Доктор Лоуренс, — сказал он, показывая табличку. — Мне нужно проверить состояние пациентки. Полицейский посмотрел на него, и в его глазах было недоверие. — У меня приказ никого не пускать. — Я знаю. — Ганнибал сделал шаг ближе, и его голос стал тише. — Но если я не проверю её сейчас, она может умереть. Вы этого хотите? Полицейский молчал. Его рука лежала на кобуре, и пальцы сжимали рукоятку. Ганнибал смотрел на него, и в его глазах было спокойствие, которое заставляло забыть о страхе. — Я буду внутри пять минут, — сказал он. — Вы можете стоять у двери и слушать. Если что-то пойдёт не так, вы войдёте. Но если я не войду сейчас, она умрёт. И вы будете знать, что могли это остановить. Полицейский отступил. Ганнибал кивнул и вошёл в палату. Она лежала на кровати, белая, как простыня, и капельница отсчитывала секунды. Он подошёл к ней, и его рука легла на её лоб — холодный, сухой. — Лаура, — сказал он тихо. — Лаура, проснись. Она не шевелилась. Её дыхание было ровным, и веки сомкнуты, и она была так похожа на ту девочку, которая спала в его доме, когда он играл на клавесине, а она слушала, и улыбалась во сне. — Лаура, — повторил он. — Ты должна проснуться. Она открыла глаза. Медленно, как будто поднималась из глубокой воды. Посмотрела на него, и в её глазах не было страха. — Ты пришёл, — прошептала она. — Я обещал. Она попыталась сесть, но не смогла. Боль в животе скрутила её, и она замерла, закусив губу. — Не двигайся, — сказал он. — Я сделаю всё сам. Он отключил капельницу, снял датчики, проверил пульс. Его движения были быстрыми, точными, как у хирурга. — Нас могут увидеть, — сказала она. — Охрана. Крофорд… — Не увидят. — Он достал из кармана шприц. Прозрачная жидкость. Снотворное. — Я подготовил всё. Машина ждёт у запасного выхода. Через пятнадцать минут мы будем далеко. Она смотрела на шприц, и в её глазах мелькнуло что-то, чего он не мог прочитать. — Ты усыпишь меня? — Только на время. — Он взял её за руку, и его пальцы были тёплыми, уверенными. — Твоё тело не готово к такому. Боль будет слишком сильной. Так будет лучше. Она кивнула. Не спорила. Не боялась. — Уилл знает? — спросила она. — Он знает. — Он придёт? — Когда всё кончится. — Он посмотрел на неё, и в его глазах было то, чего она не видела много лет. Не нежность. Не гордость. Обещание. — Я верну тебя. Когда всё кончится. Она закрыла глаза. Он ввёл шприц в капельницу, и жидкость потекла по трубке, прозрачная, холодная. Она почувствовала, как мир начинает плыть, как тяжелеют руки, как сон подступает к глазам. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Ты знаешь? Он не ответил. Он смотрел на неё, и его лицо было спокойным, и только руки — эти руки, которые держали скальпель и нож, — лежали на её руке, неподвижные. — Я знаю, — сказал он наконец. — Спи. Она закрыла глаза, и её дыхание стало ровным, и она уснула. Он сидел рядом, держа её за руку, и смотрел на её лицо — бледное, спокойное, с тёмными кругами под глазами. Он думал о том, что она сказала. *Я люблю тебя*. Он не заслуживал этих слов. Но он взял их. Как брал всё, что могло пригодиться. Как брал жизнь, когда она была нужна. Как брал смерть, когда она была неизбежна. Дверь открылась. Он поднял голову. На пороге стоял человек. В чёрном костюме, с лицом, которое он не знал, но мог угадать. Рука в кармане. Глаза на Лауре. Дыхание сбитое. Человек из Мейсона. — Доктор, — сказал человек, и голос его был тихим, неуверенным. — Вам нужно выйти. Ганнибал встал. Медленно. Плавно. Его лицо было спокойным, и только глаза — эти глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться, — смотрели на человека с холодным интересом. — Я не закончил, — сказал он. — Выйдите, — повторил человек, и его рука выскользнула из кармана. В ней был шприц. Такой же, как у Ганнибала. Только с другим содержимым. Ганнибал улыбнулся. Такая же улыбка, как тогда, в кабинете, когда он смотрел на Мейсона и говорил: *«Вы хотите узнать, что такое боль? Я покажу вам»*. — Вы пришли убить её, — сказал он. Не спросил. Сказал. Человек молчал. Его рука дрожала. Он смотрел в глаза Ганнибала, и ему казалось, что он падает, что пол уходит из-под ног, что мир сужается до одной точки — спокойных, глубоких глаз, которые не выражали ничего. — Мейсон послал вас, — продолжал Ганнибал. — Он сказал, что если вы не сделаете это, он скормит вас собакам. Как в тот раз. Человек отступил на шаг. Его спина ударилась о дверь. — Не бойтесь, — сказал Ганнибал, и голос его был мягким, почти ласковым. — Я не буду кормить вас собакам. Это было бы жестоко. Он шагнул ближе. Человек поднял руку со шприцем, но Ганнибал перехватил её, и его пальцы сжались на запястье, и человек почувствовал, как кости хрустят, как боль пронзает руку, как шприц падает на пол. — Вы выбрали не ту кровь, — сказал Ганнибал. — Вы выбрали не ту игру. Он поднял шприц. Посмотрел на него. Прозрачная жидкость. Воздух. — Мейсон хотел, чтобы она умерла. — Он посмотрел на человека, и в его глазах было что-то, от чего тот забыл, как дышать. — Он получит то, что хотел. Но не так. Он ввёл шприц в шею человека. Быстро. Точно. Тот захрипел, его глаза расширились, и он начал оседать на пол. Ганнибал подхватил его, опустил на пол аккуратно, без шума. Как учил когда-то. В тишине. Он выпрямился. Посмотрел на тело. Потом на Лауру. Она спала. Её лицо было спокойным. Она не видела. Не слышала. — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел, чтобы ты это видела. Он наклонился, поднял её на руки. Она была лёгкой, как перо, и он держал её так, будто она была хрупкой, будто боялся сломать. Он вышел в коридор. Полицейский стоял у двери, и его лицо было бледным. — Она потеряла сознание, — сказал Ганнибал. — Мне нужно срочно отвезти её в реанимацию. Полицейский шагнул в сторону. Ганнибал прошёл мимо, и его шаги были быстрыми, ровными. Он знал, что у него есть пять минут. Может быть, десять. Потом кто-нибудь войдёт в палату. Увидит тело. Поднимет тревогу. Он спустился по лестнице, прошёл через запасной выход. Машина ждала у тротуара, и дверца была открыта, и двигатель работал. Он опустил Лауру на заднее сиденье, и она не проснулась. Её дыхание было ровным, и веки сомкнуты, и она была так похожа на ту девочку, которая спала в его доме, когда он играл на клавесине, а она слушала и улыбалась во сне. Он сел рядом, и дверца закрылась, и машина тронулась. — В аэропорт, — сказал он. — Быстрее. Машина выехала на пустую улицу, и город остался позади. Ганнибал смотрел на Лауру, на её лицо — бледное, спокойное, с тёмными кругами под глазами. Он думал о том, что она сказала. *Я люблю тебя*. Он не заслуживал этих слов. Но он взял их. Как брал всё, что могло пригодиться. Как брал жизнь, когда она была нужна. Как брал смерть, когда она была неизбежна. — Я верну тебя, — сказал он тихо. — Когда всё кончится. Я обещаю. Машина ехала в ночь, и Лаура спала, и Ганнибал смотрел на неё, и в его глазах было то, чего никто не видел много лет. Не нежность. Не гордость. Просто — она. Его дочь. Его кровь. Та, ради которой стоило возвращаться. Та, которую он не оставит. Никогда.