Пылающая кровь. Глава 1.

      … Май 1949 год …       … Севастополь …       … Главная база ВМФ Черноморского флота …       Возле причала военно-морской базы кипела работа. Массивные портовые краны трудились совместно с небольшими, едва заметными на фоне громад зданий, тракторами и грузовиками, а люди на их фоне были подобны муравьями. Но даже их, казалось бы, незначительная помощь, была как никогда нужна.       Город-герой Севастополь, главная база Черноморского флота СССР, неделю назад подвергся крупномасштабной атаке противника. Десятки кораблей Сирен, вышедших из Зеркального моря, атаковали городской порт, а на город и прилегающие территории налетели вражеские самолёты. В ответ береговые батареи, вместе со знаменитой тридцатой бронебашенной, забрасывали снарядами плотный строй Сирен. Тридцать пятая же батарея была до сих пор не введена в строй после войны, но работы на ней велись в ускоренном темпе, ведь сверху поступил приказ, что нужно её сделать, как сказали, — «Ко вчера».       В это же время Советская Украина смогла вывести эскадру в море, чтобы дать бой кораблям Сирен. Она, совместно с Севастополь, самой старшей сестрой класса одноимённого класса, вышли в море на корпусах, приняв бой и отведя на себя основную часть внимание кораблей противника, в то время как крейсера Ворошилов, Молотов, Куйбышев и две сестры, Красный Кавказ и Красный Крым, попытались взять в клещи силы Сирен, попутно отстреливая их из своих мощных и скорострельных орудий.       Спустя несколько часов ожесточённого боя против массовых единиц Сирен, атака была отбита. Город был защищён, но и его защитникам досталось. Прежний флагман Черноморского Флота — Севастополь — получила несколько подводных пробоин в носовой части и частично снесённую дымовую трубу, из-за чего выход в море, некоторое время, стал для неё проблематичным. Десантный крейсер, она же Красный Крым, получила несколько повреждений, из-за чего выход в открытое море так же стал для неё затруднительным.       В обычное время это бы не стало такой проблемой, ремонтные мощности Севастополя могли бы за полмесяца закончить ремонт всех повреждений. Ведь помимо умеренно повреждённых Севастополя, Крыма и ещё нескольких Кансен, были и опалённые огнём и поцарапанные металлом Украина, Ворошилов, Молотов, ремонт которых занял бы пару дней, но ситуация не позволяла этого.       Дело в том, что на восьмое число планировался выход в море эскадры для последующего штурма Зеркального моря, откуда и началась эта атака. После Мартовских событий, когда сестра Советской Украины — Советский Союз, возглавила атаку на Зеркальное море в Финском заливе, командование стало более трезво, и в то же время более рационально смотреть на угрозу этих морей и на возможность их штурма.       Разведданные собранные подводными лодками позволили составить план для атаки в Чёрном море, и отказываться от него было уже поздно. Ввиду этого, Советская Украина и Октябрьский вызвали в Севастополь из Новороссийска вторую Черноморскую эскадру под командованием большого крейсера проекта 69И — Севастополь.       Одно и то же имя у двух девушек, которые были в одном флоте было, пускай и относительно редким, но не невозможным событием. Севастополь, которая сестра Гангуту и остальным, готовилась к завершению службы. Её корпус должны были списать, а её саму отправить на берег, но вторжение Сирен нарушило эти планы, а теперь, после двух лет, уже стало понятно, что даже самые старые корабли, у которых есть Кансен, будут нужны в будущем. Вопрос о списании более не поднимался. На схожесть имён стали смотреть сквозь пальцы, пытаясь только не ставить тёзок в одну и ту же формацию, чтобы не путать.       Теперь же объединённый флот из двух, пускай не полных эскадр, завершал последние приготовления, перед тем как пойти на штурм Зеркального моря.       — Да уж … — протянул Филипп Сергеевич Октябрьский, адмирал черноморского флота, смотря на то, как последние рабочие покидали палубу Советской Украины, которая вскоре готовилась повести флот в море, — сколько же времени мы потеряли на всё это.       — Согласна, — прозвучал сухой голос за его спиной. Девушка медленно подошла, с едва слышимым стуком каблуков, и встала бок о бок с адмиралом, — это нападение стало для нас неприятной неожиданностью.       — Да, согласен — проглядели, — сухо ухмыльнулся Октябрьский, повернув голову к девушке, — эта наша с тобой ошибка, Украина, — сказал он, смотря на флагман черноморского флота.       — Мы слишком сильно и усердно готовились к атаке на Зеркальное море, поэтому я с вами полностью согласна, товарищ, — сказала она, сложив руки под грудью, — это станет уроком на будущее для нас и для всех наших товарищей, которые не допустят этой ошибки впредь. Моя сестра не допустит этого, как и ваши коллеги, Филипп Сергеевич.       — Верно говоришь, — ответил Октябрьский, когда улыбка на пару секунл показалась на его лице, после чего стремительно угасла, — но сейчас из Москвы начнётся постоянный трезвон из ставки и прочее, ведь из-за этого у нас сдвинулись сроки введение в строй репарационников, — сказал он, указывая взглядом в сторону.       Украина проследила за взглядом адмирала в сторону сухих доков, в которых стояли недвижимой громадой стальных корпусов, которые ждали своего часа. Там были корабли многих классов. Это были трофейные корабли стран Оси, которые попали по репарациям в СССР и сейчас готовились к введению в строй под советским флагом. Такие корабли были и на Тихом океане, и на Балтике, но именно черноморскому флоту представилась возможность ввести в строй первые отечественные корабли с подобным прошлым.       Хотя большую часть трофеев составляли эсминцы, в порту стояло два корабля, которые резко выделялись на их фоне. Первый силуэт был достаточно приземистым, узким и длинным, с достаточно крупными и протяжёнными надстройками и четырьмя башнями в каждой из которых было по два орудия. Этот корпус, который в итальянском флоте носил имя «Дюка д’Аоста», чья Кансен сейчас сражалась в Гибралтаре, был переименован в «Керчь», и теперь лишь ждал своего вступления в строй.       Второй корабль был куда больше. Массивный, широкий корпус, с протяжённым полубаком, тремя трёх орудийными, массивными башнями и маленькими башенками установок ПВО, которые создавали ощущение небольших домиков, окружавших собой средневековый замок, коим была надстройка.       Этот корпус прежде носил имя «Витторио Венето» — один из двух итальянских линкоров, переданных в СССР по репарациям и получивший имя «Феодосия». Другой же линейный корабль — «Джулио Чезаре» — Всё ещё находился в Николаеве на переоборудовании.       Феодосию перевели в Севастополь всего пару недель назад, с целью окончательной подготовки к призыву Кансен, ведь командование решило, что установку для «Дублированного» призыва, будет лучше всего установить именно в Севастополе.       — Ну, всё же подготовлено для того, чтобы проявить их, товарищ Октябрьский? — спросила Украина, которая всю последнюю неделю полностью потратила на подготовке эскадры к выходу в море.       — Да, — уверенно заявил адмирал, — мы уже почти полностью подготовили необходимые компоненты, так что к вашему возвращению мы уже будем готовы проявить Керчь.       — Керчь? Не Феодосию? — спросила Украина, немного удивившись. Она не курировала этот конкретный вопрос, полностью оставив их в ведомстве Октябрьского и его людей. — А что так?       — Слишком рискованно. Это всё же будет первый крупный корабль, призванный по этому Греко-Американскому способу, и рисковать линкором я не хочу.       — Справедливо, — подняв одну руку к подбородку, согласилась Украина, — вполне себе справедливо. Потерять бы один из лучших линкоров в европейских водах не в бою… было бы очень обидно…       — Один из лучших? — чуть приподнял бровь, спросил Октябрьский. — Я думал, что лучшими были немцы с англичанами.       — Хе-хех, — чуть хихикнула Украина, после чего, чуть наигранно вздохнула, — сразу видно, адмирал, что вы не особо интересовались тяжёлыми кораблями. А если кратко, по сухим характеристикам, то класс Литторио был лучшим линкором в европейских водах, участвовавшем во Второй Мировой войне. Если немного углубляться, то они в какой-то степени приходятся роднёй моему двадцать третьему проекту.       — Честно, не знал… вернее, не интересовался особенно, — сказал Октябрьский, чуть неуклюже почесав затылок, — надо будет по этому поводу Льва Михайловича спросить, как свидимся.       Пока их беседа продолжалась, на кораблях заканчивались последние приготовления к выходу. Было видно, что корпуса уже стояли под парами, а девушки, те, которых было видно, всячески готовились, занимаясь кто чем. Вновь тихое цоканье каблуков из-за спины, заставили Украину и Октябрьского, чуть примерить громкость своих голосов.       — Товарищ Украина, товарищ адмирал, — поприветствовала их подошедшая Кансен озорным тоном, — разрешите доложить, флот в обозначенном вами составе готов выйти в море. Повреждения устранены, запасы топлива, боеприпасов и провизии пополнены.       — Благодарю, Севастополь, — кивнула Советская Украина своей заместительнице.       Севастополь — младший флагман черноморского флота, большой крейсер Пр.69И и флагман второй, крейсерской, эскадры. Она принадлежала к тому же проекту, что и Кронштадт, которая занимала то же положение при Советском Союзе, что и она при Советской Украине. Сёстры виделись нечасто, а после начала войны, так и вовсе поддерживали общение почти исключительно по почте.       Несмотря на то, что они с Кронштадт были сёстрами, её вооружение довольно заметно отличалось от вооружения её сестры. Имея схожие обводы корпуса, бронирование, живучесть и вспомогательную и зенитную артиллерию, главный калибр Севастополь был представлен немецкими орудиями калибром в триста восемьдесят миллиметров, которые планировались к установке на линейный корабль «Гнейзенау», но достались Советам.       Советская Украина повернулась к Октябрьскому:       — Адмирал, разрешите откланяться, — с ухмылкой сказала она, — долг зовёт.       — Спокойного моря и светлого неба, — подняв руку вверх, сказал Октябрьский.       Севастополь и Советская Украина кивнули, после чего, развернувшись на каблуках, ушли к своим корпусам. Филипп Сергеевич остался стоять на том же месте на набережной. Он уважал своих подопечных, но придерживался мнения, что Кансен и сами могут выйти в моря, тем более, что у него были дела куда более важные.       

******

      Через несколько часов, Советская Украина, Севастополь, Ворошилов, Молотов, Куйбышев, Фрунзе, Дзержинский и Ташкент, вместе со своей небольшой свитой коллег эсминцок, совместно с Ереваном. Старая Севастополь, которая всё ещё стояла у стенки и ремонтировала обвес после битвы, осталась в порту. Вместе с ней были крейсерши Красный Кавказ, Красный Крым и пришедшие из Новороссийска Червона Украина и Память Меркурия. Имелся и небольшой отряд эсминок, которых оставили в городе по тем или иным причинам.       Бывший флагман Черноморского Флота, которая застала ещё царскую власть и которая, вместе со своими сёстрами открыто поддержала Октябрьскую революцию, теперь была вынуждена уступить место Советской Украине, но сохранила авторитет. Вот только она тут была одна. Три её сестры были там, на Балтике, а она была тут. Они переписывались и даже ездили друг к другу в гости, но всё равно это не давало ей покоя. Она не смогла быть рядом с Петропавловск, когда та была тяжело ранена, она не переживала с ними блокаду — ничего из этого. Погрузившись в свои мысли, буквально на миг, она быстро отмахнулась от них, покачав головой, после чего поспешно поднесла чашку к губам:       — Как всё кончится, попрошу перевода на Балтику, — хмыкнула она, отпив немного чая.       — И оставишь меня тут одну? — задорный голос Памяти Меркурия прозвучал справа от неё.       Девушка с серебристыми волосами быстро налила напиток себе в чашку, плюхнувшись в кресло рядом с Севастополем. Её кивер привычно лёг на стол, чуть в сторону от них.       — Почему же одну?! — вопросительно подняв бровь, весёлым голосом, спросила Севастополь. — Ты же слышала недавние вести — твоя сестра в Бизерте дала бой Сиренам и теперь воюет вместе с Итальянцами и Испанцами против Сирен. Быть может, когда всё это кончится, она со всеми остальными вернётся к нам.       — Это вряд ли, — грустно ответила Память, опустив взгляд, — Очаков — имперка до мозга и костей. К тому же, когда она уходила, мы с ней поссорились. И, вот я не знаю, захочет ли она вообще со мной видеться…       — Понимаю, — медленно кивнула Севастополь с широкой улыбкой на лице, отпив ещё немного чая из своей чашки, — знаешь, в конце концов, не попробуешь, не узнаешь! Сколько лет уже прошло с тех пор?!       На лице Памяти появилась тёплая улыбка:       — Ху!.. наверное ты права. Как говориться, поживём увидим! — сказала она и почти что залпом осушила свою чашку чая. — Йоу-ху! — чуть икнула она, после чего откинулась на спинку кресла, запрокинув голову назад.       — Кстати, — всё тем же весёлым голосом начала Севастополь, — что там слышно от Мирабо? Когда она там собирается снова посетить нас?       — Мирабо? — удивлённо переспросила Память, вновь подняв голову, чтобы видеть Севастополь. Она несколько раз задумчиво постучала пальцем по подбородку, после чего сказала, — С начала войны она прислала письма четыре, наверное. Говорила, что она в Петропавловске-Камчатском… что она там делала, я, правда, не знаю. А когда она приедет сюда… как-то не говорила об этом.       — Ахахаха! — грустно захохотала Севастополь, впервые за весь разговор повернув голову в сторону моря, которое окрасилось в ярко-оранжевый цвет под лучами заходящего за горизонт моря. — Ты такая же, как и я …вдали от сестёр, по которым скучаешь.       — Да… похоже, — согласилась Память, — знаешь, когда всё это кончится тоже попрошусь в отпуск. Навещу Мирабо, попробую с Очаков помериться. Аврору, может навещу.       — Хе-хе-хех! Да… Аврору надо бы навестить, — согласившись кивнула Севастополь, после чего на её лице появилась мягкая улыбка. — Красивый сегодня закат.       — Да… красивый, — согласилась Память Меркурия, так же расслабленно усевшись в кресле.       

******

      — Ускорьте работы на Севастополе. Нужно чтобы она могла вернуться в строй в ближайшее время, — сказал Филипп Октябрьский собравшимся в его кабинете людям. — Керчь ведь уже подготовлена к проявлению?       Научный сотрудник — невысокий мужчина с моноклем на левом глазу — кивнул головой:       — Да, ввод в строй лёгкого крейсера «Керчь» можно провести хоть сейчас, — сказал он, листая свой планшет.        — Прямо сейчас нам не надо, — протяжно кивнул адмирал, медленно выверяя шагами кабинет, — Ставка не хочет рисковать, вызывая новых Кансен по новой технологии без какой-либо подстраховки, так что мы дождёмся возвращения Советской Украины.       — Так, а разве Керчь не лёгкий крейсер? — спросил один из офицеров, сидевших тут же. — Почему та же Севастополь не может её, случись что, усмирить?       — Усмирить-то она её усмирит, — сказал Октябрьский, медленно постукивая пальцем по столу, — но скажите мне, Альберт Викторович, готовы ли вы взять на себя ответственность за разрушение дока и гибель рабочих, если, не дай бог, это случится? — спросил он, смотря на офицера, чей пыл тут же погас.       — Я понял вас, товарищ адмирал, — склонив голову, сказал он.       — Я рад, что смог переубедить вас, — протянул Октябрьский, медленно подойдя к окну, откуда открывался вид на бухту. — Однако это не должно мешать нашим планам. Скажите, вы же можете начать приготовления для проявления Феодосии? Чтобы к возвращению Украины мы были бы готовы к проявлению их обеих?       — Эм … да, мы можем это сделать, — торопливо ответил учёный, — если мы начнём завтра …       — Сегодня, — перебил его Октябрьский и бросил взгляд на заходящее солнце, — начинайте всё сегодня. Если мы успеем всё подготовить к моменту возвращения Украины, то мы, быть может, даже сможем угнаться за сроками.       — Есть, — кивнул инженер, спешно вставая со своего места, разрешите идти, товарищ адмирал.       — Да, — кивнул ему в след Октябрьский и продолжил, — далее на повестки дня, товарищи, ситуация в городе.       — Филипп Сергеевич, — встал со своего места майор Виктор Карлович Виркенс, командующий тридцатой батареей, — части Севастопольского гарнизона и корпуса морской пехоты обеспечивают безопасность в городе. Население понимающе относится к введённым мерам.       — А что по системам обнаружения? — спросил адмирал, обращаясь к остальным.       Другой майор поднялся со своего места:       — Радарная станция была повреждена в последней атаке противника. Мы работаем над устранением неполадок на протяжении всего этого времени. Но основные силы, по вашему приказу, были брошены на восстановление корабельного состава, так что у нас задержка.       Октябрьский вновь занял место во главе стола, задумчиво постукивая пальцами по толстому дереву.       — Ясно, — наконец сказал он, нахмурившись, — в таком случае, ускорьте работу над восстановлением радиолокационной станции. Она очень хорошо показала себя в прошлый раз…       Октябрьский потянулся за телефоном, стоявшем на столе и принялся набирать номер, прокручивая колесо, после чего поднёс трубку к уху. Послышались гудки, после чего послышался голос.       — Генерал-Полковник Николай Пухов, слушает? — спросил человек, взявший трубку.       — Николай Павлович, это адмирал Октябрьский вас беспокоит, — спокойным голосом сказал Октябрьский.       — Филипп Сергеевич, — сразу же изменился голос по ту сторону телефонного кабеля, — чем обязан?       — Понимаете какое дело, Николай Павлович, в ходе последней атаки противника у нас были повреждены средства обнаружения противника близ Севастополя. Мы устраняем проблемы, но, сами понимаете, какая ситуация складывается вокруг нас.       — Да, да, — согласился Пухов понимающим тоном, — понимаю вас, товарищ адмирал.       — В связи с этим, я бы хотел бы попросить вас, чтобы ваши Орлы, пока мы не устраним проблемы, прикрыли нас.       — Понял вас, Филип Сергеевич, — сказал Пухов, — я сейчас же организую усиленные патрули вокруг Севастополя. Личного состава для этого хватит.       — Премного благодарен вам, товарищ, — чуть улыбнулся Октябрьский, не смею вас более задерживать.       — Хорошо, товарищ адмирал, — ответил ему Пухов, прежде чем положить телефон.       Как только совещание завершилось, и проблема с неосведомлённостью Севастопольского гарнизона об возможных атаках была частично решена, то Октябрьский с чувством выполненного долга откинулся на кресле и, смотря на заходящее солнце, закурил сигарету.       

******

      Дальний морской разведчик A-20Ж Бостон, прозванный «Жучком», уже успел зарекомендовать себя во многих ролях. Этот самолёт, который ценили что пилоты, что механики, был приспособлен для выполнения разных ролей: тяжёлый истребитель, и ночной истребитель, и бомбардировщик, и минный заградитель, и разведчик, и торпедоносец … и только в изначальной роли штурмовика он оказался не очень.       Капитан Евгений Ходунков уже достаточно долго летал на этой машине. Начиная с Крымской операции и до сих пор. Он знал почти каждый винтик в самолёте, на котором летал уже на протяжении почти что пяти лет. За это время он научился управлению самолётом почти во всех погодных условиях, поэтому, когда вечером поступило сообщение о потребности в разведывательных полётах вдоль Крымского побережья, близ Севастополя, он тут же вызвался. За ночь ему пришлось сделать несколько вылетов: в первый раз поднялся в воздух, провожая последние лучи солнца, теперь же он встречал рассвет за штурвалом.       Его усталый взгляд скользнул к приборной панели,       — Топлива … на три часа … высота километр … — сухо сказал он, медленно проверяя показания приборов, — время … шесть часов двадцать девять минут, — сказал он, после чего нажал на небольшой тумблер, включая внутреннюю связь. — Товарищи, я хочу поздравить вас с восходом нового дня!       — Уху! — радостно поддержал командира, усталым, сонным голосом борт стрелок, чья роль в экипаже вообще была непонятна в данной ситуации. — Пришло время возвращаться!..       — Тебе лишь бы поскорее на землю попасть, — прозвучал второй, не менее усталый голос, который принадлежал штурману, сидевшему в передней, остеклённой кабине, на месте, которое в обычное время занимал корректировщик, — хотя сейчас я согласен с тобой. Капитан, наш патруль уже должен заканчиваться.       — Знаю я, знаю, — усмехнулся Ходунков, — Вы правы, давайте уже возвращаться.       Сразу после своих слов, вновь щёлкнул тумблер, включая дальнюю связь.       — Земля, говорит борт сорок три, область патрулирования чиста, возвращаемся на аэродром, — сказал он.       Последовал короткий миг, пока по радиоканалу были слышны лишь статические помехи, после чего прозвучал голос:       — Борт сорок три, это земля, уах, с добрым утром, — устало зевнул диспетчер сонным голосом, — принято. Возвращайтесь на аэродром. Борт семьдесят три уже в воздухе.       — Принято, — ответил Евгений, после чего вновь щёлкнул тумблер, переключая связь на внутреннюю.       — Семьдесят три? — спросил борт стрелок. — Это же борт капитана Афанасьева, верно?       — Да, то борт Сеньки, — ответил штурман, спокойным голосом, после чего неуверенно добавил. — Странно, он же, вроде в отпуск месяц назад ушёл, разве нет?       — Вы же знаете Афанасьева, — с усмешкой в голосе заметил Ходунков, — его же только попроси — он тут же будет смирно стоять тут же, ожидая приказа, — сказал он, осторожно положив руки на штурвал.       Лёгкое движение штурвала чуть на себя и вправо. Самолёт лёг в манёвр, и стал медленно поворачиваться через правое крыло, ложась на курс, ведущий к побережью. Неожиданно громкий голос борт-стрелка прорезал радиоэфир, подобно выстрелу в мирной ночи:       — Эй! Что это там?! — вскрикнул он, заставив всех чуть подскочить со своих мест от неожиданности.       — Где? — недоумевающе спросил штурман, почти что, полностью выпав из своего и прильнув к холодному остеклению носовой кабины. — Что ты там увидел?!       — А-а-а-эм … — неуверенно, пытаясь подобрать слова, чтобы сориентироваться в координатах, чтобы указать точное направление, — Юго … Юго-запад двести десять, двести пятнадцать градусов … — протараторил он, в панике пытаясь разглядеть едва видимые чёрные силуэты на поверхности воды.       Тем временем самолёт продолжил выполнять манёвр, но вместо того, чтобы перейти в горизонтальный полёт, прямиком к Крымскому берегу, Ходунков не вывел самолёт из манёвра, и лишь толкнул штурвал от себя введя его в частичное пике, призванное снизить высоту.       «Жучок» сделал почти что полный разворот, попутно снизившись на несколько сот метров, прежде чем, наконец, вернуться в горизонтальный полёт. Штурман прильнул к стеклу, выискивая то, что до этого увидел борт стрелок.       Время тянулось словно кисель, туго и медленно. Все затаили дыхание, нервно мотая головой, пытаясь найти те непонятные объекты. Наконец, штурман заговорил:       — С права по борту! Доверни, дай посмотреть.       Самолёт скользнул на крыло, заходя в плавный правый поворот. А20 наклонился на правое крыло, и вынырнул из-под облаков, позволяя всему экипажу увидеть морскую гладь под собой, и в ту же секунду, когда это произошло, все тут же ахнули.       Там, на поверхности море, примерно в десяти километрах от них, курсом на северо-восток, шло корабельное соединение. Кораблей было много, настолько, что штурман сбился раза два, пока считал их количество, но в итоге остановился на числе тридцать семь.       Тридцать семь — цифра, прозвучавшая по внутренней связи, была подобна смертному приговору. Они видели, куда направляется вся эта армада, и, что ещё хуже, они прекрасно знали, что сил противостоять им у Севастополя не было. Да, большая часть кораблей в этой армаде были крейсерами и эсминцами Сирен, но вот ядро ордера представляло собой огромную угрозу. Рассекая морскую гладь, шли два массивных силуэта огромных кораблей, несомненно, линкоров. Первый был с пятью башнями, и суммарно тринадцатью орудиями, второй же был куда больше — длиннее, шире. Его борта были испещрены меньшими башнями, что придавало ему схожесть с готическими соборами.       Несколько мгновений, которые казались всем вечностью, они смотрели на корабли под собой, не смея произнести и звука. Самолёт пролетел несколько секунд, не меняя курса и скорости, пока штурман не заметил движение на корпусах кораблей — их зенитные орудия двинулись, став наводиться на летящий самолёт:       — Нас заметили! Они собираются стрелять! — прокричал он в страхе, но Ходунков был быстрее.       Резким движением штурвала, капитан бросила самолёт в левый крен, уходя вниз и влево, мешая зенитным установкам кораблей МЕТА и Сирен взять их в прицел. Штурман, который высунулся из кресла сильнее всех, был прижат перегрузкой к стенке кабины, а стрелок был вжат в кресло.       Тяжёлый самолёт выполнил полубочку, вновь выходя в горизонтальный полёт. Над кабиной пилота пронеслись несколько трассирующих следов. Остальные прошли куда дальше, но и они заставили капитана напрячься.       — Приём! — закричал Ходунков, щёлкнув тумблером-переключателем. — Земля! Противник обнаружен! Более тридцати вымпелов! Идут на Северо-Восток со скоростью двадцать узлов! Текущие координаты сорок четыре тридцать два!       — Что?! — воскликнул диспетчер, явно не ожидавший такого сообщения. — Сорок третий! Повтори! — громким голосом потребовал он.       Ходунков повторил снова своё сообщение, в то время, как самолёт стал медленно набирать высоту, скрываясь в облаках. Он видел, как ещё больше трассирующих снарядов и пуль стали проноситься вблизи корпуса его жучка. Несколько из них даже глухо ударились о корпус самолёта, но не нанеся ему тяжёлых повреждений.       Выслушав его ещё раз, диспетчер ответил:       — Сорок третий, оставайтесь близ противника и сообщайте о его перемещениях. К вам направляются три борта. Приём.       — Вас понял, — кивнул сам себе Ходунков, выводя самолёт в горизонтальный полёт и закладывая левый крен, — ожидаю сменщика.       — Они скоро будут, сорок третий … держитесь там, — сказал диспетчер, прежде чем связь прервалась.       

******

      Новость об обнаружении вражеских кораблей застала Филиппа Октябрьского в постели. Яростный стук в его дверь подняли его и уже в тот момент он насторожился — нечасто, даже во время Великой Отечественной его так будили. Второй же раз он насторожился, когда увидел погоны того, кто стучал в дверь — майор. Майоры просто так не бегают как посыльные, что уж там, за руль нечасто садятся. Новость о приближающейся эскадре стала холодным душем, который окатил адмирала, столь же неожиданно, сколько и пугающе. Он молниеносно оделся и вскоре прибыл в штаб, в котором уже кипела работа, едва граничащая с паникой.       — Быстро, доклад! — рявкнул он, проскрежетав зубами, подходя к тактической карте, возле которой уже столпились офицеры и Кансен.       Слово взяла Севастополь, чьё молодое лицо выражало крайнюю обеспокоенность, а голос был холодным, профессиональным:       — По данным авиаразведки там три дюжины кораблей различных классов. Основу составляют эсминцы и крейсера Сирен, — она замолчала, протягивая лежавшие рядом с ней фотоснимки, которые чудом успели сделать авиаторы, — но, что гораздо хуже, замечены и другие корабли. Точно два линкора, судя по всему, итальянской постройки.       — Класс «Литторио», — насторожённо сказал Октябрьский, смотря на самый большой корабль на фотографии, — а второй… кто это? Не узнаю я что-то силуэт.       — Судя по всему, «Конти ди Кавур», — сказала Севастополь, вспомнив изначальный силуэт класса Джулио Чезаре, когда же она подняла глаза и увидела непонимание во взглядах остальных, ей пришлось пояснять, — так они выглядели до модернизации в середине тридцатых, им тогда подняли скорость и увеличили калибр, но сняли центральную башню. Этот же — ещё до модернизации.       Севастополь вновь опустила голову к фотографиям, сверля их взглядом. Пробежавшись по ней глазами она, облизнув губы, подняла голову, посмотрев на Октябрьского и неожиданно для себя серьёзным тоном объявила:        — Товарищ адмирал, у нас недостаточно сил, чтобы отбить эту атаку…       Все молча склонили головы, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было бы возразить Севастополь, хоть и понимали, что это всё тщетно — она была права. На три дюжины кораблей противника приходилась лишь дюжина собственных, которые в большинстве своём ещё и уступали по характеристикам.       — Сколько у нас есть времени до их прибытия?       — Около трёх-четырёх часов, — подавленным голосом ответила Севастополь, опустив глаза в пол, — не более.       — Так, быстро, — мрачным тоном объявил Октябрьский, — свяжитесь с командованием воздушных сил! Нам нужны все самолёты и все пилоты!       — Уже сделали, — прозвучало ему в ответ.       — Нет! — покачал головой Октябрьский, — сообщите в украинское и кавказское воздушное командование. — Наших самолётов может и не хватить.       — Есть! — кто-то отдал честь, прежде чем удалиться, выполнять приказ.       — Отряды морской пехоты и береговой обороны предупреждены? — спросил он, повернувшись к другому майору.       — Так точно, товарищ адмирал! — ответил он, — сообщили вместе с тем, как за вами послать. Они уже готовятся!       — Ясно! А береговые батареи готовы? — спросил он, повернувшись к Виркенсу.       — Тридцатка готова дать бой! — стоическим, уверенным голосом сказал он, после чего добавил. — Остальные батареи, как мне известно, так же оповещены.       — Хорошо, — кивнул Октябрьский, отпуская майора на его место службу.       Оставалось последнее дело, которое ему оставалось, и к которому он меньше всего хотел приступать. Он поднял глаза на Севастополь, которая молча стояла чуть в стороне.       — Адмирал, — начала она, смотря ему прямо в глаза, будто бы читая его мысли. Её малиново-красные глаза будто бы не позволяли ему скрывать свои эмоции, — я понимаю, — слабо кивнула она, с лёгкой, беззаботной улыбкой на лице.       — Я не хочу отправлять тебя на смерть, Севастополь, — сказал он чуть виноватым голосом, — тебя или кого-либо ещё. Не хотел ни раньше, ни сейчас.       — Знаю, — со звонким смехом в голосе ответила девушка, чуть прикрыв рукой рот, — но выбора нет. С Украиной мы связаться не можем, пока она в Зеркальном море, а других сил у нас нет… Я, да и все мы готовы пойти на это, — закончила она с гордой, азартной ухмылкой на лице.       Октябрьский зажмурился на долю секунды.       — Хорошо, я даю разрешение на выход в море. Выводи эскадру и готовься к обороне города.       — Ха-ха-ха-хах! Я другого и не ожидала! — весело сказала Севастополь, разворачиваясь на носках, и поспешно удаляясь к остальным девушкам.       — Только… будьте осторожны… — услышала она вслед голос Октябрьского, на что она кивнула, и тихо ответила:       — Хорошо, — сказала она, прежде чем скрыться из виду.       Октябрьский повернулся к последнему, находящемуся тут человеку — главному инженеру по введению в строй репарационных кораблей, который забрёл сюда в середине разговора.       — Адмирал, Керчь готова вступить в строй хоть сейчас, только приказ отдайте.       — Нет, — покачал головой адмирал.       — Что?! Почему нет?! — воскликнул инженер, широко распахнув глаза. — Разве нам не нужен каждый вымпел?!       — Керчь не принесёт пользы, — проскрежетал зубами Октябрьский, — там два линкора, и только один из них можно назвать равный Севастополь, второй же — сильнее во много крат! — он замолчал, глядя на инженера, после чего молча кивнул сам себе. — А вот Феодосия… точно! Быстро, как только можете подготовьте Феодосию к запуску. Перетаскиваете оборудование с Керчи, делайте что хотите, но введите в строй линкор как можно скорее!       Инженер был несколько поражён неожиданными переменами в голосе адмирала и его предложением, но, тем не менее, смог найти в себе силы подать голос:       — Н-но! Но как же приказ ставки?! — воскликнул он, чуть заикаясь. — Вы так просто его проигнорируете?! А риски? Вы понимаете, сколько всего может пойти не так?!       — Умолкните! — сурово рыкнул Октябрьский, ткнув пальцем в грудь инженера. — Вы ничего не понимаете! Если мы сейчас последуем тому, что нам приказали из Москвы, то от Севастополя не останется и камня на камне. Так будет, если мы ничего не сделаем. А риски? Это ваша работа минимизировать риски и сделать так, чтобы всё получилось. И сейчас меня интересует только одно — вступление в строй Феодосии! Либо ВЫ сможете ввести её в строй, либо мы все сдохнем!       Инженер отступил на секунду и отвёл взгляд в сторону.       — Я вас понял, товарищ адмирал, — твёрдым голосом, сказал он, вновь подняв глаза на Октябрьского. — Будьте уверенны, что Феодосия войдёт в строй за максимально короткие сроки.       Октябрьский медленно кивнул:       — Хорошо. Вы свободны, приступайте к работе, — холодным, стальным голосом, сказал адмирал.       — Так точно! — отдал честь инженер, прежде чем развернуться на месте и спешно удалиться из кабинета, оставив адмирала Филиппа Октябрьского одного.       

******

      Работы над восстановлением корпусов Кансен были спешно завершены, и девушки в полном составе вышли в море на ближний рейд Севастополя, находясь под прикрытием береговых батарей. В небе уже крутились самолёты почти всех классов, от небольших, оставшихся ещё с войны Яков и Лавочкиных, до новейших Мигов. Там же были и штурмовики, и средние бомбардировщики, Туполевы и «Бостоны». На воде в гавани на волнах болтались небольшие торпедные катера, экипажи которых были смертниками и набирались из добровольцев, которые знали на что шли. Применение этих сил было редкостью, но они, всё же использовались. Они должны были быть подобны кавалерийскому отряду, который в самый нужный момент налетел бы на ослабевшие и занятые силы противника.       Севастополь стояла на носу своего корпуса смотря как на горизонте медленно появлялись дымы от приближающихся кораблей противника. Она нахмурилась, после чего обратилась к Кансен, что стояли за её спиной.       — Сёстры мои! Супостат решил воспользоваться нашей слабостью и подло напасть на наш дом! — её обычно тихий голос звучал уверенностью, злостью и, едва слышимым смехом. — Не дадим им свершить задуманное! Во имя Родины сделайте сегодня всё возможное для победы!       Четыре массивные башни спешно повернулись в сторону противника. Монструозные, двенадцати дюймовые пушки поднялись на нужный угол наведения. За миг до выстрела радиоэфир снова прорезал голос Севастополь:       — За Родину! За Сталина! Слава Революции! — а следом пушки извергли огонь и сталь в сторону врага.