Под гром уходящего года. Глава 3. Бой курант.

      — Должна сказать, что твоё появление тут весьма удивительно, — осторожно помешивая сахар, сказала Союз, осторожно поглядывая в сторону своей собеседницы.       — Соглашусь с вами, госпожа Союз, — слабо улыбнулась Очаков, сидя напротив одной из могущественнейших Кансен на всём Евразийском континенте. — Я и сама год назад не могла представить, что побываю в Петербурге.       Союз позволила себе лёгкую улыбку:       — Воистину, жизнь непредсказуема.       — Именно так, — согласилась Очаков, отпив немного из своей чашки.       Союз последовала её примеру, пробуя на язык вкус тёмной багровой жидкости, которую Советская Россия прислала ей в подарок из Англии. И этот сорт чая оказался столь хорошим, что она сделала себе мысленную пометку поблагодарить свою младшую сестру за гостинец и по возможности попросить ещё.       Отставив чашку обратно на стол, Союз перевела взор на Очаков.       — Ты ведь прибыла не спонтанно, а с каким-то умыслом, не так ли? — приподняв бровь, спросила она.       Очаков позволила себе проглотить чай, также отставив чашку, прежде чем заговорить.       — Верно, — подтвердила она, смотря на Союз. — Ах, если бы у меня всё было проще…       Её взгляд остановился на столе, словно она пыталась взглядом пробурить его, а затем имперка продолжила свой рассказ.       — Недавно со мной связалась моя старая подруга, которая поведала мне довольно… интересную историю, — осторожно начала Очаков, глядя на Союз. — Конкретно о тех, кто пропал во время «Исхода».       Воздух в комнате в один момент стал ледяным. Казалось, что Союз, что Очаков замерили на месте, смотря друг на друга.       — Что? — стальным тоном спросила Союз, пристально смотря в лицо крейсерше и нависая над ней. — Что. Ты. Узнала?       — Я не могу рассказать тебе всё, — совершенно серьёзно ответила Очаков, пытаясь выстоять под давящим взглядом флагмана Балтийского флота. — В конце концов, если бы они хотели сообщить о себе, то они бы это сделали. Скажу только, что сбежали они намеренно.       — Пусть будет так, — Союз сверлила крейсершу взглядом и сжала кисть правой руки в кулак. — К чему ты это мне рассказываешь?       — Потому что помимо ушедших в исход Кансен… пропали некоторые вещи, — сказала Очаков уклончиво.       Но и такого ответа было достаточно для Союз, чтобы понять, про что шла речь. Её глаза моментально округлились, а губы изогнулись в холодной ухмылке, из-под которой проглядывался оскал:       — Чертежи! Так вот куда делись все чертежи царских корабелов!       — Верно, — кивнула в ответ Очаков и потянулась за спину. — Признаюсь честно, что про всё это я узнала лишь, полторы недели назад.       Союз всё ещё пребывала в недоверчивом настроении:       — И к чему мне эта информация, кроме того, что я теперь знаю, кого винить в ограблении архивов?       — К тому, что командирша беглянок как-то слишком хорошо осведомлена о вас, Советах, — Очаков потянулась к крупному чемодану, с которым она приехала. Щёлкнув застёжкой, она открыла его и извлекла толстую, перевязанную бечёвкой, стопку бумаг. — И конкретно она попросила меня передать тебе вот это.       Вслед за этим Очаков возложила документацию на стол между ними и пододвинула её ближе к флагману Балтийского флота. Союз сперва смотрела на неё с некоторым подозрением, затем всё же протянула руку и развязала узел. Затем белобрысая линкорша движением руки сняла со стопки обложку и принялась разглядывать с расширившимися от удивления глазами.       — Это?.. — начала она в смятении.       — Чертежи броненосных канонерских лодок последнего поколения, созданных в Империи во время Первой Мировой войны, — ответила Очаков, вновь потянувшись за своей кружкой. — Та, кто передала мне их, настоятельно просила отдать их вам, чтобы укрепить ваши позиции на Каспийском море.       — А себе они оставили всё остальное? — восстановив самообладание, спросила Союз. — Мне докладывали, что число проектов там шло на тысячи. Одних только прото-Севастополей, было почти пять дюжин, сколько было меньших судов — я даже представить не могу.       — Они выделили мне только это, — Очаков вздохнула. — Для пополнения лично моей эскадры передали чертежи крупных кораблей времён первой мировой войны, которые не были реализованы, а также проекты кораблей из числа вспомогательных сил.       Здесь белогвардейка слукавила, ведь чертежи ей были лишь обещаны, а Ливадия, которая и должна была их передать, ещё не прибыла в Бизерту.       — Мне разрешили передать вам лишь эту документацию, а остальную они оставили у себя.       — Мне известно, что пропали чертежи с Путиловского завода, а также творения товарищей Костенко, Бубнова, Журавлёва и Гаврилова, — заметила Союз, поднеся свою чашку к губам и вспоминая то, что ей рассказывали сослуживцы. — Очаков, ты знаешь про это хоть что-то?       — К сожалению, нет, — покачала головой Очаков. — Я лишь лёгкая крейсерша с Черноморского флота, в таких эмпиреях не витала. Да и к тому же, ведь пыталась в девятьсот шестом бунт поднять…       — Я наслышана об этом, — спокойно заметила Союз, получившая от Кронштадт детальную сводку о личности флагмана Белой эскадры.       — Когда мы ушли в Бизерту с Черного моря, то нам было не до того, чтобы лазить по архивам, — уклончива сказала Очаков, смотря на Союз. — К тому же во всей той разрухе меня бы не допустили до них… даже если бы я как-то оказалась в Санкт-Петербурге.       — Конечно, — согласилась с доводами Союз. — В таком случае я хочу поблагодарить тебя за предоставленную помощь. Она… она нам сейчас не так необходима, но сгодится.       — Считай это нашим подарком вам на Новый Год, как первая оливковая ветвь, чтобы скрепить наши флоты после четвери века раздора, — слабо улыбнулась Очаков, пригубив чаю. — И я надеюсь, что это желание будет не только с моей стороны.       Союзу сразу же поняла намёк.       — И что же вам нужно? — спросила она, гордо вскинув голову.       — На первый взгляд всё есть, если копаться — то нету вообще ничего, — грустно засмеялась крейсерша, — С испанским флотом в целом и с Эспаной в частности мы в одной лодке, а вот «Лазурный Путь» я буду доить по максимуму. Что касается вас… Я понимаю, что много просить не имею права, да и не красиво это будет. Но мы будем очень благодарны, если СССР передаст Белой эскадре хотя бы полусотню гидросамолётов, которые могут базироваться на кораблях. Также нам нужна любая техника и тяжелое вооружение для сухопутных войск.       — Какая техника? — переспросила Союз.       — Да танки, бронеавтомобили, бронекатера, пушки и прочее. Учитывая, как всё разворачивается, мы будем либо воевать у Гибралтара, либо у Суэца. В любом случае, у Сирен есть сухопутные войска, и нам пригодится любая техника.       — Посмотрим. Техники после Великой Отечественной осталось много на хранении. Всё обещать я тебе не могу, но сделаю то, что в моих силах, — призадумавшись, ответила Союз.       — На это я и рассчитывала, — улыбнулась Очаков, вставая со своего места. — Я надеюсь, что, когда мы сбросим ярмо этих тварей с нашего мира, мы сможем все вздохнуть спокойно. Все мы.       — Это да, — кивнула Союз.       Допив чай и поблагодарив за гостеприимство, Очаков направилась к дверям Зимнего дворца, за которыми, словно почётный караул, стояла пара эсминок.       — Ты уезжаешь к своим людям, — заметила линкорша.       — Да, — не дойдя до выхода пары метров, ответила крейсерша.       — С Памятью Меркурия ты встречаться не будешь? Она была бы рада вновь увидеть тебя, — сказала ей вслед Союз. Услышав это, Очаков остановилась на месте.       — Да… она была бы счастлива, — голос флагмана Белой эскадры задрожал, как если бы её тронуло до глубины души. Глубокий вздох — и это всё пропало. — Но сейчас я не могу этого сделать… просто не могу. Можешь поберечь её?       — Хорошо, — губы Союз сложились в тонкую улыбку. — Постараюсь. И, Очаков, не спеши уходить.       Вслед за этим линкорша встала с места и, подойдя к столу с документами, взяла оттуда толстую записную книжку. Сделав из неё выписку почтового адреса, она протянула небольшой лист белой бумаги Очаков.       — Спасибо! С наступающим вас! — улыбнулась крейсерша, прежде чем скрыться за открывшимися дверьми.       — И тебя тоже, — сказала ей вслед Союз, оставшись одна за рабочим местом.       Вечером того же дня, передав доставленную документацию в руки могучей Кронштадт — заместительницы Союз, Очаков села на поезд и уже ночью покинула территорию СССР, возвращаясь обратно в Бизерту.       

******

             В этот же день в другой части Ленинграда шла совсем другая встреча. На Московском вокзале на железнодорожную платформу грузили технику, сокрытую толстым слоем зеленовато-серого брезента. Специально для этого вокзал закрыли для посещения простыми гражданами, и его наводнили сотрудники госбезопасности, обеспечивавшие секретность процедуры.       И среди столь обычных людей в униформе ярким контрастом была небольшая группа из шести девушек, которые стояли около платформы. Выглядели они потешно: будто бы мама вместе с тремя старшими дочерями вывела на прогулку двух младших. Но «мать» в их группе на самом деле была крейсершей по имени Таллин класса «Адмирал Хиппер», которой поручили проконтролировать отъезд. А «младшие дочери» — эсминки по имени Минск и Ленинград, принадлежавшие к первой и второй серии лидеров эсминцев.       А вот три других же девушки внешне походили друг на друга, ведь они принадлежали к одной и той же серии подводных лодок типа «П». В центре внимания среди них стояла носительница номера П-3, которую звали Искра, пускай она и уступала ростом остальным сёстрам своего класса.       По человеческим меркам Искра была среднего роста, её белоснежные волосы, коротко подстриженные, едва касались её плеч. Поверх шинели она носила обширную накидку с высоким воротом, куда довольно часто прятала своё лицо. Её глаза фиалкового цвета переносили свой взгляд с одной из сестёр на другую и обратно.       — Вот и настал этот день, — с горечью в голосе сказала подлодка Звезда, она же П-2. Её серебристые волосы падали ниже лопаток, а правый глаз прикрывал монокль. Взглянув на Искру, она не удержалась от того, чтобы проронить одну слезу. — Я думала, что, хотя бы Новый год ты проведёшь с нами.       — Ну, вот так вот, сестра, — грустно улыбнулась Искра, отведя взгляд в сторону. — Сама знаешь, по-другому нельзя. Долг зовёт.       — Хех, — слабо усмехнулась Правда или П-1. Из троицы подлодок она была самой высокой и носила на голове пышную, длинную шевелюрой из волнистых серебряных волос. — Как же ты выросла, сестрёнка!       — Пришлось, — отозвалась Искра. — Но всё это того стоило.       И тут её за рукав потянула Минск и настойчиво спросила:       — Искра! Ты же сможешь найти корпус Баку?       Операция на Дальнем Востоке, проводимая совместно с флотами США, Японии и Китая, планировалась как освобождение Окинавы, а в итоге обернулась провалом для всех участников. Советские потери были относительно малыми, но новость о гибели лидера эсминцев Баку и крейсера-прототипа Петропавловск оказались чувствительными. Для Минск Баку приходилась родной сестрой, и эсминка очень тяжело переживала это время. Пытаясь хоть как-то отвлечься от горя, она вложила всю энергию в служебное рвение, да так, что Ленинград пришлось удерживать свою двоюродную сестру от необдуманных действий.       — Смогу, — чуть промолчав, кивнула Искра.       Глядя на эсминку, у которой глаза были на мокром месте, она просто не могла ответить как-то иначе. Чтобы как-то отвлечься, П-3 перевела взгляд на Таллин, которая продолжала стоять со стоическим видом.       Для немки Петропавловск была сестрой, пусть и общались они лишь полторы недели этим летом. Да и то, гораздо Таллин лучше запомнила вторую сестру, непосредственную и взбалмошную Днепр, а не серьёзную Петропавловск.       Таллин не желала привязываться к ним. Германия бросила её, забыв в Советском Союзе в 1941 году, а оставшиеся в Heimatland сёстры не приняли её выбора. Ещё хуже стало, когда американцы захватили один из кораблей её серии, да ещё и создали Кансен по имени USS Bismarck для управления им — откровенную самозванку! Поэтому Таллин избегала испытывать вновь ложные надежды со стороны родни по серии кораблей. Но когда до неё дошло сначала сообщение о гибели Петропавловск, а потом — письмо Днепр, со смазанными, потёкшими от слёз чернилами, Таллин ощутила укол в сердце, пусть и не показывала этого.       — Таллин? — протянула Звезда, увидев хмурую гримасу на лице крейсерши.       — Я рассчитываю на тебя, tapferes Violett, — строгим, негромким голосом произнесла немка, посмотрев прямо в глаза Искре.       Паровоз издал длинный, пронзительный гудок и выпустил в небо облако белого пара. Из вагона тут же высунулся сотрудник МГБ, с фуражкой с синей окантовкой и майорскими погонами на плечах.       — Товарищ Искра, — обратился он, пытаясь перекричать шумы паровоза, который уже был готов отправляться в путь. — Мы готовы! Давайте быстрее!       — Хорошо! — крикнула Искра и развернулась к остальным Кансен. — Ну… мне пора, видимо.       Она обвела пятерых Кансен взглядом и слабо улыбнулась.       — Я верю в тебя, Искра! — всхлипнула носом Минск и шагнула вперёд, не сдерживая чувств. Эсминка вжала голову в плечо П-3 и разрыдалась. — Прошу тебя!       — Конечно. — ответила Искра, погладив её по макушке головы. Затем она шепнула более сдержанной по темпераменту Ленинград. — Присмотри за ней.       — Угу, — отозвалась её сестра.       — Ладно, Минск, дай нам уже с Искрой попрощаться, — сказала Правда, оттаскивая эсминку от сестры и передавая ту в руки Ленинград. — Сестрёнка, как бы мне не было грустно отпускать тебя, я понимаю, что найти затонувший корабль сможешь только ты. Ведь ты уже смогла вытащить меня из небытия. Вперёд!       Искра не заметила, как в краю глаза у неё появилась одинокая слеза. Она быстро кивнула и провела по ресницам свободной рукой. Затем подлодка положила на шею Правды левую руку, а правой рукой схватила Звезду за талию, втягивая их в объятия.       — Спасибо вам! Я вас не подведу! — сказала она, обнимая сестёр.       Так они простояли с минуту без всяких слов, просто наслаждаясь моментом, но всё хорошее рано или поздно должно было кончится. С томным вздохом сестры отпустили Искру. Подлодка, ещё раз попрощавшись со всеми, направилась ко входу в вагон, и тут её нагнала Таллин, вручив конверт с ярко-синей маркой в правом нижнем углу.       — Искра. Приедешь во Владивосток, передай его Днепр. Поняла? — спросила она Искру, которая уже одной ногой стояла в вагоне.       — Хорошо, — ответила П-3, прежде чем скрыться в недрах вагона и занять своё место в купе.       Наконец, поезд тронулся, и Искра из своего окна помахала рукой сёстрам и сослуживицам на прощание. Вскоре они превратились в маленькие точки на перроне, когда локомотив унёс вагоны прочь с вокзала.       

******

             Севастополь зимой был необычайно красив, даже несмотря на идущую войну. Белоснежный снег застилал широкие проспекты и набережные города-героя. В светло-сером небе над городом ярко светило солнце, пробиваясь сквозь тонкие облачка, с которых продолжали сыпаться хлопья мягкого снега.       Одновременно с этим город продолжал жить своей жизнью. Продолжали коптить трубы заводов и фабрик, работали пекарни, столярные и прочие мастерские, которые давали городу жить. Из этого ряда не выбивались и верфи, на которых шла последняя подготовка к грандиозному событию: вводу в строй бывшего итальянского «Джулио Чезаре», а ныне линкора Черноморского флота ВМФ СССР под названием «Новороссийск». Вступление в состав флота вымпела такого класса привлекло к себе внимание многих: от адмирала Октябрьского до последнего офицера.       Перед последними приготовлениями было немного времени, чтобы освежить голову, и пара Кансен из Черноморского флота вышли прогуляться.       — Ах! Насколько же тут всё же приятный воздух! Как тут свежо и красно! — громко воскликнула дама с золотыми волосами, тянувшимися позади неё, как только ветер сбросил обшитый мехом белый капюшон с её головы. Её звонкий голос разнёсся по набережной.       — Ах! — громко, почти привычно вздохнула следовавшая за ней девушка, закутанная в массивную шубу с меховым воротом. Её длинные, серебристо-белые волосы протянулись почти до земли. — У тебя снова капюшон упал, Феодосия.       — Да и пусть! — бойко отмахнулась линкорша, подставляя лицо под хлопья падающего снега. Снежинки падали на неё, осаживаясь на волосах, и вскоре таяли, стекая небольшими каплями по разгорячённому лицу Феодосии. — А ты, как я погляжу, решила сегодня не надевать свою маску, а, Кавказ?       — Сегодня такой важный день, — ответила Красный Кавказ, поравнявшись плечом к плечу с Феодосией. — Я решила увидеть новенькую своими глазами. Тренировки чувств могут и подождать денёк.       — Да почему лишь денёк-то?! — театрально продекламировала Феодосия, задрав голову вверх. Это смотрелось несколько комично, так как она уступала ростом крейсерше. — Мир столь прекрасен! Есть столько всего, на что можно любоваться! Например, на меня! А ты всё ходишь и ходишь в этой идиотской маске! Зачем же?       — Я же уже говорила, — чуть смущённо и, одновременно устало, ответила Кавказ. — В том бою я чуть не умерла, а ты спасла меня. Мне надо как-то стать сильнее. Чтобы это сделать, нужно усилить свои чувства, ведь, если бы у меня была лучше реакция, я бы тогда не позволила этой МЕТЕ в меня попасть. А лучше всего всё это тренировать, когда ничего не видишь, ведь все чувства обостряются.       — Что за ерунду я от тебя слышу! — фыркнула Феодосия. — Никогда, видно, я не пойму тебя! Зачем ограничивать себя? В обычных боях ты всегда на второй линии, выбиваешь супостата огнём пушек. А тогда ты сошлась в ближней схватке с линкором!       — Но ведь это случилось! — возразила Кавказ. — А потому такая ситуация может и повториться, и нужно быть к этому готовой. Поэтому я, пожалуй, продолжу следовать своему пути.       — Ну, пусть так, — пожала плечами Феодосия. Она вновь обратила свой взгляд в небо со всё тем же почти беззаботным выражением лица.       За последние полгода службы в одной эскадре Кавказ успела изучить характер Феодосии и отлично знала непостоянство её настроения. Линкорша могла крайне резко сменить своё настроение с весёлого и жизнерадостного, на абсолютно серьёзное, почти что пробирающее до дрожи. Именно это и случилось.       — Рано или поздно всё это закончится, и мы сможем ступать по земле, как простые люди, творя свои судьбы! И скоро на этой дороге к нам присоединится новенькая! — хитрая улыбка вновь украсила лицо Феодосии, а в глазах вновь появился озорной блеск. — Пойдём! Наша новая сестра скоро появится в этом чудесном мире! Надо озарить его моим светом! Пусть она блистает в моей красе и славе!       Высоко подняв правую ногу, она развернулась в сторону на одной лишь левой и широкими шагами зашагала к верфи, где завершалась подготовка к сотворению Кансен для линкора «Новороссийск». Вслед за этим Кавказ излишне громко вздохнула и направилась следом за Феодосии.       

******

             Тихий, размеренный стук старинных часов, планомерно нарушал тишину кабинета. Потёмкин сидела над бумагами, которых, казалось, было столько, что они застилали собой всё видимое пространство стола. Это стало для неё рутиной. Помимо обязанностей флагмана для Кансен, собравшихся на так называемом «Ковчеге», она ещё была градоначальником, верховным судьей и генерал-губернатором.       Это было вынужденное решение: остальные флагманы пали. Рюрик Вторая, по словам Шеин, погибла в бою, Цесаревич убита Павлом, Евстафий вместе с Перемышль перебежала на сторону изменниц и выжила. Харбин погибла, как и Рига, вместе с Ростов. Иоан Златоуст погибла в бою с Евстафий, а Андрей Первозванный — в битве с Павел…       — Иван Грозный, чёрт тебя побери! — рявкнула в гневе Потёмкин и бросила в урну скомканную бумагу со всей силы. — Как ты выжить умудрилась? Была любимой младшей сестрой… а предала меня, предала нас всех, и ушла на сторону этих тварей! Чтобы ты в океане сгинула!       Из выживших флагманов эскадр на её стороне осталась лишь Ревель, но она пропала, а остальные выжившие были в рядах предателей. Так что Потёмкин в управлении городом и уцелевшей эскадрой полагалась на оставшихся у неё заместителей флагманов и несколько флагманов малых формирований, которым делегировала отдельные задачи и направления.       Прочитав очередной доклад, который поступил от Невы, она откинулась на спинку кресла, глубоко и томно вздохнув. Эта Кансен с короткими грязно-серо-коричневыми, почти чёрными волосами и пронзительными глазами, которые, казалось, сияли мягким голубым светом, была одной из двух сестёр одноименного класса. Она входила в первый отряд 10-й эскадры, под командованием Иоан Златоуст, которая носила прозвище «Идущие сквозь бурю». Эта эскадра отличалась низкой подвижностью, почти не имея в своём составе крейсеров или быстроходных броненосцев.       Даже миноносцы были броненосными, относительно медленными и надёжно защищёнными от огня артиллерии на кораблях класса до тяжёлого крейсера. Прозвище эскадра приобрела за выбранную тактику боя: они, сталкиваясь с обороной противника, пробивали её словно таран, идя сквозь бурю снарядов, огня и осколков, и засыпали врагов огнём из всех орудий. Так произошло и в тот раз, когда погибла Иоан, которая решила во чтобы то ни стало убить свою сестру-изменницу Евстафий. На глазах Невы и других Кансен эскадры флагман пала в бою, но они кое-как смогли организовать эскадру и отступить, понеся страшные потери.       А теперь остатки 10-й эскадры влачили откровенно жалкое существование, занимаясь техническим обслуживанием кораблей. Всякие бытовые безделушки, освоение трофейной техники, вялые модернизации, ремонт всевозможного оборудования — вот чем они занимались, а потому их отчёты чаще других ложились на стол Потёмкин.       — Нева, сколько же раз я тебе говорила, что нельзя материться в официальных отчётах! — недовольно проворчала Потёмкин и закрыла глаза от усталости.       Она несколько секунд просидела за столом, внутренне смиряясь с положением дел. Когда она вновь решила вернуться к проверке отчётов, дверь с силой распахнулась, и в неё вошла незваная гостья.       — Потёмкин! — гаркнула вошедшая Александра и посмотрела на флагмана сверху вниз.       — Чего тебе надо? — нахмурилась броненосица и уставила пристальный взгляд на напористую крейсершу.       — Ты прекрасно знаешь, о чём я! — Александра ударила кулаком по столу, и несколько листов бумаги разлетелись по сторонам.       — Ты же знаешь, что этого нельзя делать! — повысила голос Потёмкин, не собираясь уступать. — Мы сейчас лишены таких возможностей! И ты знаешь это!       — А Очаков может! — парировала крейсерша, опустив голову к лицу флагмана. — Почему она со своими крохотными силами борется с Сиренами, и их жалкими прихлебателями, а мы тут сидим?! А?!       Потёмкин оскалилась, обнажив зубы, но тут же взяла себя в руки. Она поднялась со своего места и медленно прошлась до окна, из которого открывался вид на бухту, после чего заговорила:       — Я говорила это ей, и скажу тебе, что Сирены не знают, что мы живы. Ихние прихлебатели, думают, что мы все мертвы. Евстафий с остальными считают, скорее всего, также. Конечно, Антарктика могла им и рассказать, но тогда бы что-то произошло. Но прошло уже пятнадцать лет, а они так и не явились сюда.       — В том-то и дело! — вскинула руки Александра. — Они нас уже списали со счетов и не ждут от нас ничего! Сейчас идёт война, а ресурсы у них не бесконечны. И они либо позволят нам впиться в их плоть, либо стянут силы на нас и тогда той же Очаков будет проще! А это место, — она окинула взглядом окружающее пространство, — волею Её Величества сюда просто так не попасть, и ты это знаешь.       Потёмкин цокнула, нахмурилась и, развернувшись на пятках, снова посмотрела на рослую крейсершу. Её палец уткнулся в грудь Александры, и она бескомпромиссным тоном заявила:       — У нас топлива почти не осталось! Запасы истощены! В лучшем случае на несколько лет в подобном режиме, а потом всё! Будем топить деревьями?! Со снарядами ненамного лучше! И ты предлагаешь наплевать на всё это и полезть в какую-то авантюру?! Да ты рехнулась!       — Никак нет, — молниеносно ответила Александра. К своему раздражению, Потёмкин понимала, что она не лжёт. — Ты сама сказала, что нам не хватает ресурсов. Это правда, но они кончатся так и так, рано или поздно. Так не лучше ли пустить их в дело, ударить там, где никто не ждёт? В худшем случае мы потеряем ресурсы и тех, кто пойдёт туда. А в лучшем случае чего-то и добудем в набеге. Вспомни цитадели Сирен, ты же видела их, оттуда можно будет достать всё, что душе угодно — снаряды, топливо, материалы.       — А если этого не будет? — вскинула бровь Потёмкин. — Если твоя авантюра провалится, то что?       — Тогда… тогда либо заблокируемся здесь, либо уйдём к Очаков, — ответила Александра. — В любом случае, если мы ничего не сделаем, в любом случае, всё придёт к этому, рано или поздно.       Потёмкин смотрела в глаза крейсерше, чьи карие глаза блестели едва заметным золотистым светом. Флагман пыталась подобрать аргументы против этой идеи, но в голову ничего не приходило.       — Ладно… пусть так, — хмуро сказала Потёмкин, соглашаясь с её доводами. — В таком случае, подготовь полный список тех, кто пойдёт с тобой. Составь расчёт топлива, провизии и боезапаса, которые тебе нужны.       Довольная улыбка расцвела на лице Александры, а в её глазах заиграл азарт.       — Я не подведу вас, ваше высочество, — сказала она и поклонилась. — Клянусь честью! За Империю и Императора!       — За Императора и Империю, — ответила Потёмкин ей вслед.       Дальше всё прошло относительно буднично, но Александра развила кипучую деятельность, готовясь к чему-то. Потёмкин видела это и догадывалась, что примерно делала крейсерша. И вот, когда солнце почти скрылось за горизонтом, в парке у статуи Толля Александра организовала собрание, на которое пришло множество Кансен со всего «Ковчега».       Когда Потёмкин пришла к ним, то встретилась с двумя спутницами Александры — крейсершой Шестаковой и броненосицей Калугой. Шестакова была высокой мускулистой женщиной с пышными рыжими волосами и горящими багровыми глазами. Голубоглазая Калуга принадлежала к подклассу «Бородино», хотя и была создана с помощью технологии прототипов. Её блондинисто-серебряные волосы были собраны в хвост на затылке и две прядки спереди. Себя она предпочитала гордо величать именем другой своей сестры — Славы.       Сама Александра взошла на постамент, облачившись в обвес. Её голос громогласно разносился по округе.       — Сёстры мои! Четверть века назад нас предали! — начала она с придыханием, давая эху разнести её слова, а после затухнуть. — Мы сражались за себя! За наших сестёр! За Империю! За тех, кто создал всё это! За всех тех, кто пал! И за тех, кто выжил! Мы сражались с врагом, который угрожает всему миру, даже если для других это было неведомо!       Потёмкин, встав в стороне, слушала речь Александры со сложным выражением лица. Шеин и Давыдова, младшие флагманы Рюрик Второй и Андрея Первозванного соответственно, собрались позади неё.       — Нам ударили в спину! Нас предали те, кого мы считали сёстрами! Они и их хозяева прервали жизнь многим из наших близких! — ярость, пропитывавшая голос Александры, была такой, что на миг даже Потёмкин почувствовала себя некомфортно. — Много лет мы скрывались от них всех! От Сирен! От наших сестёр, что предали нас! От жалких прихлебателей, что действуют вместе с Сиренами!       Она позволила себе секунду, чтобы отдышаться, после чего продолжила с новой силой:       — Теперь мы готовы показать им, что с нами не покончено! Мы докажем им, что Императорский флот жив и может дать бой!       На мгновение мир, казалось, замер. Воздух моментально похолодел, а солнце, которое освещало небо из-за горизонта розово-оранжевым, переходящим в сине-фиолетовое, заревом, вспыхнуло ярче, словно новый рассвет наступал. Александра продолжила:       — Мы ударим туда, куда они не ждут. Нападём на их форпосты, разгромим флот и заставим их вновь считаться с нами! Так вперёд же! За Царя! За Отечество! За православную нашу веру! Принесём смерть каждой инородной твари, их прихлебателям, предателям и еретикам!       Слабый золотой свет окутал фигуру Александры, буквально выплёскиваясь из щелей её обвеса. Через мгновение из-за её спины появились полупрозрачные, состоящие из фантомного золотого света крылья, которые раскинулись в стороны, как у ангела. Затем Кансен выхватила саблю и гордо вскинула её в небо:       — Так вперёд же! Ave Emperor and Imperia!       

******

             Она вырвалась из небытия. С беззвучным вздохом, который отозвался у неё в подсознании, она почувствовала, как сознание неспешно возвращается к ней. Она будто бы пыталась выбраться из глубокой ямы, схватившись за спасительную верёвку. Но сколько бы она не прыгала, сколько бы не пыталась дотянуться, ничего не получалось, хотя та самая верёвка становилась всё ближе и ближе.       — ая…! — едва слышимый звук, который можно было бы спутать с простой иллюзией, донёсся до её ушей. Она подумала, что это и есть иллюзия, несмешная шутка, которую играет с ней её же сознание. Однако вслед за этим до неё донёсся различимый голос. — Ударная!       Этот окрик был подобен ушату ледяной воды, которую вылили на неё. В ту же секунду сознание, которое едва возвращалось к ней, прояснилось и уподобилось солнечному, безоблачному дню. Она почувствовала, как странное давление сжало всё её тело, а её волосы, поднятые непонятной силой, касались её плеч. Затем ощутила какой-то прибор, который закрывал ей нос и рот, как что-то щекочет её закрытые глаза и … фантомную боль, которая разлилась по всему телу, словно раскалённой лаве.       Это ощущение оказалось настолько неприятным, что она тут же с вскриком распахнула глаза. Её зрение оказалось нечётким, и она видела разве что мутные силуэты через воду, которая покрывала её тело. Спустя мгновение девушка забилась в панике: её дыхание стало нервозным и поверхностным, а конечности забились в судороге. Глаза снова стали метаться из стороны в сторону, пытаясь найти выход. Но как только она осознала, что прибор поверх лица позволяет ей дышать, Кансен успокоилась, вновь зависнув в воде.       Теперь её зрение восстановилось в достаточной степени, чтобы различать что-то больше, чем тусклые маслянистые силуэты, которые сновали за стеклом. Там стояла девушка с длинными красно-рыжими волосами, цвета спелой хурмы, и глазами янтарно-зелёного градиента, которая пристально смотрела на неё.       — Ударная!.. — в голосе гостьи звучали одновременно радость и печаль. Девушка прислонилась к стеклу, и из её глаз потекли слёзы, оставляя тёплые бороздки на холодном стекле. — Ты… ты вернулась!       Вихрь эмоций закружился в душе погруженной в воду Кансен, когда последние воспоминания нахлынули на неё приливной волной. Эвакуация из Энзели, Зеркальное море, бой с Сиренами, высшая Сирена и… боль, разрывающая плоть на части. Она нерешительно подняла свою левую руку, долго смотря на неё. Она точно знала, что выстрелом Сирены ей снесло левую сторону тела.       — Я… я жива, — сказала она в дыхательную маску, почувствовав, как дрожит её голос. Ударной потребовалось ещё несколько мгновений, которые тянулись мучительно долго, прежде чем она осознала это в полной мере. — Снова… жива.       Внимание мониторши вновь вернулось к плачущей фигуре, которая прижималась к стеклянной капсуле. В её голове что-то щёлкнуло, и Ударная вспомнила посетительницу. Из всех тех немногих сил, которые у неё были, она подплыла к стеклянной стенке.       — Орфей, — тихо произнесла она имя, глядя в глаза плачущей подруге, по лицу которой пробежала боль.       — Ты… ты жива! — вновь заплакала Орфей, смотря прямо на Ударную, чьи волосы развивались в воде.       Ударная немного улыбнулась под маской. Как бы ей не хотелось обнять и успокоить подругу, прямо сейчас она это сделать не могла. Она попыталась улыбнуться глазами, показав Орфей столь привычное расслабленное и весёлое выражение лица, и радостно сказала       — Ага! Жива!       

******

             Эллинг завода №402 под номером 1 был необычайно оживлён, впервые за столь долгое время с тех пор, как корпус Советской России покинул его. Теперь здесь намечалось что-то столь же масштабное. Доклад Галлера в Кремле был несколько неточным, когда он говорил, что Северная верфь может в ближайшее время приступить к работе над новым линкором.       Правда была в том, что это уже происходило. Ресурсы свозились на Крайний Север в ускоренном темпе, проверяя Архангельскую Железную дорогу на прочность и товаро-пропускаемость. Со складов были перевезены орудия главного калибра для нового линкора Проекта 23-К. Туда же прибыли и часть пластин брони, которые должны были стать основой для нового корабля.       Приказ Вождя ускорил все приготовления, и теперь дата сотворения новой Кансен, первой полноценной линкорши с 1940-го года, когда был заложен корпус Советской России. По иронии судьбы, новый корабль закладывается в том же доке. Это происходило тридцатого декабря, в день основания СССР. Из-за этого в Молотовск на завод № 401 прибыло множество людей: и инженеры, и военные, и сотрудники госбезопасности.       Среди них был и Василий Платонов, командующий Северным флотом, к которому и должен был присоединиться новый линкор, и Арсений Головко — первый заместитель морского министра СССР. Туда же прибыл и Лев Галлер, для которого эта Кансен была способом оправиться после катастрофы в Ленинграде. На завод приехала Советский Союз, которая просто не могла пропустить появления ещё одной сестры. Она лично присутствовала лишь в июле 1940 года, когда активировали Россию. И вот, спустя девять с половиной лет, Союз и Белоруссия снова встретились у этого же эллинга.       — У судьбы определённо есть чувство юмора, — ехидно улыбнулась Полярная Звезда, советница Союз.       — Ха! Не то слово! — гордо провозгласила Белоруссия, подходя к ограждению эллинга. Отсюда открывался вид на то, как внизу инженеры завершали последние приготовления вокруг собранного киля линкора. — Пятый корабль моего класса вводим в строй.       — И всё же печально, — с тихой грустью и виной в голосе сказала Союз. — Лишь благодаря этой войне наш класс решили расширить с четырёх до, возможно, пятнадцати.       — Угу, — лаконично кивнула Беларусь, повернувшись к Союз. Затем широкоплечая линкорша вновь бросила взгляд в эллинг. — Советская Карелия, значит. Надеюсь, что мы с ней сработаемся, и что остальные сёстры примут её.       — Вы всегда будете сёстрами, — деликатно отозвалась Звезда, опираясь на свою трость. — Этого у вас никто не отберёт.       Она повернула голову, видя приближающихся людей, и объявила:       — Товарищи адмиралы идут.       Поприветствовав делегацию высокопоставленных военных, Кансен вновь обратили внимание на эллинг. Там рабочие и инженеры как раз закончили последние приготовления и в спешке удалялись прочь. Рядом с килем корабля установили треногу, на которой покоился как на пьедестале серебристо-белый Куб, а к нему подводились толстые силовые кабеля. Как только последний человек покинул опасную зону, все проходы вниз были закрыты и помещены под охрану.       — Приступаем, — кивнул своим коллегам Головко.       Борис Чиликин — главный инженер линкоров Проекта 23, прибывший на завод в Молотовске — отдал команду своим коллегам, которые стояли рядом с пультом управления. В один момент тумблеры были переключены во включённое положение, ключи провёрнуты, и всё, что оставалось — опустить рубильник, чтобы процесс вошёл в необратимую стадию.       — Поехали, — объявил Галлер, опуская руку и давая приказ технической команде.       В один миг электрическая цепь замкнулась, и через силовые кабеля в эллинг потёк электрический ток, такого напряжения, которое в миг перегрузило бы любой из существующих приборов. Бело-голубые заряды электричества, стали пробиваться через изоляцию, воздействуя и влияя на размещённый на треноге Куб, который принялся накапливать энергию.       По его поверхности побежали блики голубого цвета, набиравшие с каждой секундой яркость. Так продолжалось без малого десять минут, и как только Куб был заряжен до требуемого уровня, инженеры разорвали на пульте управления электрическую цепь.       Теперь реакция стала самоподдерживающейся. Куб словно бы сам стал испускать энергию. Из него ударила вспышка, создав непрозрачное пространство диаметром примерно семь метров, которое скрылось в столь ярком бело-голубом свете, что увидеть через него хоть что-то было просто невозможно. Однако, если бы кто-то достаточно безумный или храбрый всё же решился посмотреть на происходящее, то увидел бы, как свечение начало поглощать подготовленные конструкции, материалы и техническую документацию, которые точно также становились проводником реакции.       Дальнейший процесс был ещё более невероятным. Свет стал ярче, пытаясь уподобиться рождающейся звезде, и поглощал в себе ещё большую область. Шум, который раньше представлял собой лишь потрескивания разрядов электричества, наполнился звуками, которые было сложно описать человеку. Из-за неистового свечения стал буквально выгорать воздух, превращаясь по краям области в густой серовато-белый пар, который ещё больше урезал видимость для наблюдателей. Но даже это не могло затушить яркий свет проходящей реакции, которая вошла в свою завершающую фазу.       Наконец, когда размер и яркость светящейся зоны достигли своего предела, все прочие звуки сменились электрическим треском пробежавших разрядов и затем угасающим шипением расширяющегося воздуха, через которые пробился едва слышимый, но отчётливый, слегка хрипящий вздох, и тут же реакция схлопнулась.В цеху наступила тишина, и густые пары серо-голубого цвета почти полностью заволокли более чем трёхсотметровый эллинг. Лишь через три минуты Союз, Беларусь и Звезда, не сговариваясь, вышли из укреплённой командной рубки.       Перед их глазами предстало невероятное: из-под паров, которые почти удалила система вентиляции, проступили очертания исполинской машины, стоявшей в эллинге, больше всего походившей на незавершенный дом. Полностью готовые, гладкие части борта, покрытые бронёй, соседствовали с каркасом из шпангоутов, которые ещё предстояло доделывать.       Башни главного калибра, даже без размещённых бронепластин, уже внушали трепет: все девять орудий уже заняли свои места на каркасах. Надстройка была собрана примерно на одну пятую, палуба тоже частично завершена. Ангар для самолёта и катапульта отсутствовали, как и вспомогательное и зенитное вооружение.       — Достройка затянется ещё на четыре-шесть месяцев, — доложил главный инженер завода, и Галлер удовлетворённо кивнул ему.       Посох Союз стукнул о бетон с характерным звуком, когда она остановилась. Вслед за ней остановились и остальные — Беларусь, Звезда, адмиралы и инженеры. К ним приближалась вновь созданная Кансен: девушка в очень плотной одежде чёрного цвета, верх которой был похож на морской офицерский мундир с двумя параллельными рядами пуговиц. Верхняя часть мундира вместе с эполетами была обшиты золотистой бахромой и имела очень высокий ворот, за которым новенькая могла спрятать добрую половину своего лица.       Пояс девушки обвивал толстый ремень, под которым мундир переходил в длинное платье-пачку, которое опускалось ей ниже середины голени. Из-под платья виднелись кожаные сапоги с округлым носом и маленьким, но заметным каблуком. Края платья точно также, как и мундир, были прошиты золотой нитью, а на лежащих поверх платья полотнах ткани спереди вышит морской якорь. Её кисти скрывали латные перчатки, протянувшиеся до локтевого сустава и притом весьма массивные. Через правое плечо у неё перекинута лента красного цвета, а к ремню прикреплена пара массивных подсумков, лежавших поверх платья. На голове новенькая носила высокий кивер, над козырьком которого виднелась кокарда с гербом СССР.       Её волосы были очень и очень длинными, серебристо-белого, почти стального цвета, ниспадали почти до пола сзади. По бокам они доходили до середины бедра и стянуты в два хвостика, перевязанные красными лентами. Её лицо, в отличие от других линкорш проекта 23, заканчивалось острым подбородком. Лицо Карелии обрамляли волосы с двух сторон, а чёлка лежала по центру, закрывая только лоб и лишь немного заходя на нос. Со стороны ушей на вниз падало по пряди волос с каждой стороны, тянувшейся до талии. Она окинула своими багровыми глазами и людей перед собой и, вздохнув, заговорила:       — Линкор Советская Карелия вступила в строй! — её спокойный голос содержал в себе тихую нотку игривого любопытства и нетерпения. — Готова сражаться, пока моря и океаны не пересохли!       Делегация поначалу молчала. Первой инициативу взяла на себя Белоруссия и гордо заявила:       — Ты похожа на Россию, Карелия. Подходи, будем знакомиться.       И правда: только-только созданная Советская Карелия уж слишком манерой держаться, чертами лица и голосом походила на младшую сестру Белоруссии, пусть и была ниже её ростом: чуть меньше метра восьмидесяти сантиметров.       Пока Союз и Белоруссия встречали Карелию, Звезда краем глаз наблюдала за меняющимся с каждой секундой выражением лица Галлера. Перед глазами у яхты пронеслись моменты прошлого. Что-то здесь было не так.       — Адмирал? — осторожно спросила она.       — Д-да? — завороженным голосом спросил Галлер. — Что-то не так?       — Вы… словно увидели призрака, — осторожно предположила Звезда.       — Нет. Я принял её за кого-то, кого не спас давным-давно, — грустно вздохнул старый адмирал.       — Ясно, — кивнула Полярная Звезда. Она увела взгляд в сторону, будто бы подтвердив что-то для себя.       А линкорши так и не заметили этого разговора. Союз шагнула вперёд, протягивая вперёд руку в приветственном жесте.       — Рада видеть тебя, сестра, — спокойным голосом сказала она, приглашая Карелию подойти ближе.       — Да, — хмыкнула Карелия, подняв взгляд на Союз. — И я рада, сестра.

******

             Новый Год неумолимо приближался. Одни люди встречали его в тихой и семейной атмосфере, другие — на вахте, а кто-то, как Михаил Колинский, в госпитале. После того, как Россия передала его в руки санитарам, его срочно отнесли в госпиталь и сняли изношенную броню, испещренную попаданиями пуль и осколков. Шлем покрывало множество следов от скользящих попаданий от пуль. К счастью для капитана, в шлеме, горжете и нагруднике его брони медики и санитары нашли пять застрявших пуль, которые могли причинить ему смертельные ранения.       Михаил пролежал без сознания двое суток и пришёл в себя только через два дня. Он лежал на кушетке, и его ожившие глаза тут же заметила находящаяся в палате дежурная медсестра из эмигрантов. Она позвала лечащего врача, и через несколько минут к ним в палату вошёл старый седой человек с чапаевскими усами и блестящей под светом ламп головой, на макушке которой не было ни волоса.       — Рад что вы проснулись, Михаил Александрович, — обратился он к капитану.       — Как… как там всё? — спросил Колинский слабым голосом.       — Хмм, — протянул доктор, о чём-то задумавшись. — Из вашей роты человек двадцать лежат в нашем госпитале, а мёртвых… трое. Но я просто не уверен, ваши это или не ваши. Но сейчас не думайте об этом, когда встанете на ноги, то разберётесь.       — Хах! — попытался усмехнуться Колинский, но из его рта раздался лишь слабый хрип. — Ну и что там у меня?       Он попытался встать с больничной койки, но тело столь ныло и болело, что Михаил снова растянулся на постели.       — У вас очень много ушибов по всему телу. В основном в области грудной клетки, плеч, левой руки. Четыре трещины в рёбрах: три слева и одна справа. Трещина в левой ключице, скорее всего, от попадания в горжет, который ударил по кости. Трещина в пятой пястной кости левой руки. Есть лёгкое сотрясение мозга: если судить по тому, что сказала товарищ Россия, то это от попадания в шлем. Также я слышал хрип в лёгких, скорее всего, от пыли и прочей гадости, которая была в воздухе.       — Ясно, — вздохнул Колинский, с трудом поднимая левую руку, которая была закрыта в гипс. — И сколько мне так лежать?       — Мы постараемся вас поставить на ноги, — убедительно ответил врач. — Максимум ещё пару дней вам потребуется, чтобы прийти в себя от потери сознания. Травмы у вас серьёзные, но не настолько, чтобы отлёживаться. Кисть срастётся недели через три-четыре, а ключица и кости — через недель шесть. Вам я пропишу обезболивающее, просто там нужны стяжки, а с таким количеством ушибов это будет достаточно больно.       — Да, пустяки, — попытался было отмахнуться Колинский с кривой улыбкой на лице. — Больнее было их получать.       — Все так говорят, — заметил врач. — Через дня два-три, когда более или менее сможете стоять на ногах, мы начнём проходить через лечебную физкультуру, чтобы восстановить тело.       — Хорошо, — кивнул Колинский. — А можно мне, пожалуйста, воды?       — Да, сейчас вам принесут, — сказал врач. Он подозвал к себе медсестру и что-то шепнул ей на ухо, а после ушёл.       В последующие дни Колинский убедился, что всё, что сказал ему тогда врач, было правдой. Кости, конечно, болели, но ушибы оказались более чувствительными. Впрочем, эта боль не помешала ему встать на ноги, и уже вечером следующего дня он позволил себе прогуляться до крыльца лазарета, где смог в компании ещё трёх таких же бедолаг выкурить папироску и узнать новости. Они ему рассказали, что руководство его подразделением взял на себя Разаиров из-за потери остальных офицеров в хаосе городского боя.       Там же он узнал, что командование разрешило ограниченную самодеятельность, и теперь солдаты экспедиционного корпуса готовились к новогодней ярмарке. Конечно, это было крайне спорное решение, но людям, которые за последний год видели одну лишь войну, нужно было дать хоть какой-то отдых. После жаркого спора в штабе генерал Арлаидиров дал добро инициативе.       На подготовку ушло ещё несколько дней, и, в канун праздника, всё было готово. Один из плацов выделили под мероприятие и на нём разместили вообще всё. Были и на скорую руку сделанные шатры, затем кто-то пригнал грузовик, в который запихали что-то вроде кухни, выставили обычные полевые кухни, и прочее, и прочее. Суммарно в ярмарке участвовало более тысячи человек — четверть от нынешнего состава корпуса. Вдобавок горожане Белфаста также заинтересовались готовящимся праздником, и на площади можно было встретить и граждан Соединённого Королевства.       Колинский точно также пошёл туда из-за банального безделья. Через боль он надел на себя массивное пальто, с трудом продев загипсованную руку в довольно узкий рукав, и вышел на улицу, направившись на площадь. Её уже заполнила толпа людей: многочисленная, но не настолько плотная, чтобы мешать друг другу. Михаилу было некуда спешить, поэтому капитан спокойно прогуливался по ярмарке. К его удивлению, частью палаток распоряжались горожане, решившие на празднике подзаработать деньжат.       Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Колинский собрал гостинцы в кулёк в руках и отошёл на край площади, где собралось ещё больше народа. А в палатках угощений хватало: самые разные пироги, даже такие диковинные, как пирог с рыбными головами, и конфеты, и простые булки… Некоторые советские солдаты решили не уступать британцам и открыли собственные лавки, где продавали деликатесы уже советских национальных кухонь, что привлекло ещё больше горожан.       Наблюдая за ярмаркой, Колинский не мог не сдержать улыбку на лице, ведь место, которое недавно окропили кровью и огнём, столь сильно преобразилось. Он откусил небольшой кусок какой-то булочки, которую он купил в британской лавке, когда из-за спины раздался вопрос:       — Капитан? — женский голос тут же заставил Колинского развернуться, и он от неожиданности проглотил кусок булки.       — Товарищ Россия, — придя в себя, Михаил поприветствовал подошедшую Кансен.       Он попытался отдать честь, но ему мешали что кулёк в правой руке, что гипсовая повязка на левой. Видя его беспомощность, Россия остановила его жестом руки.       — Можно без этого, капитан. Вы довольно серьёзно пострадали, — сказала она с едва слышимой ноткой то ли грусти, то ли вины в голосе.       — Да пустяки, — отмахнулся капитан, пытаясь выглядеть более целым, чем на самом деле. — Руку повредил, вот и всё.       — Руку? Вас убить пытались, да я вас тащила на себе, когда вы сознание потеряли, — напомнила ему Россия, на что капитан снова лишь махнул загипсованной рукой.       — А! Просто пуля в шлем сильно ударила, — пожал он плечами и, поковырявшись в кульке, обратился к Кансен. — Будете?       Михаил протянул России ещё теплую сладость, которая не успела остыть на холодном декабрьском воздухе. Линкорша, казалось, была немного удивлена столь неожиданным предложением, но достаточно быстро взяла себя в руки.       — Можно, — сказала она и взяла в руки булку с вишневым вареньем. — Спасибо большое.       — Да, ничего, — вновь отмахнулся капитан, снова откусив кусок от булки. — Спасибо вам, что вытащили меня оттуда.       Линкорша, которая молниеносно умяла треть булки за один укус, резко повернулась на Михаила. Её красные глаза бросили на него столь пронзительный взгляд, что командир штурмовой роты опешил.       — Я не могла вас там бросить, капитан! Просто не могла, — жёстко сказала она. — Я с июня сорок первого года на фронте. И давай перейдём на «ты», не на службе всё-таки.       — Хорошо… но всё равно спасибо тов… Россия, — чуть осёкся Колинский, чувствуя себя несколько неловко от такого обращения.       — Ты бы сделал то же самое, — заметила линкорша, поднося к губам угощение.       — И то верно, — согласился капитан. На его глазах Россия расправилась с булкой, хотя он сам и половины своей не одолел. — Будешь ещё?       Россия хлопнула глазами, словно только сейчас заметив, что булка-то закончилась. Она наклонила голову, пряча почти всё её лицо за высоким воротом своего пальто и пытаясь скрыть лёгкое смущение.       — Да, дай мне, пожалуйста, — тихо буркнула она, беря в руку другую булку, на этот раз с лимонным вареньем. — Спасибо.       Обмениваясь короткими фразами, они вдвоём стояли на площади до тех пор, когда зазвучал наполненный помехами звук работающего радиоприёмника из громкоговорителей. Голос Вождя был глуховатым, но всё ещё сильным и стойким, легко узнаваемым.       — Братья и сёстры! Этот год был тяжёлым! — обратился к ним товарищ Сталин.       Выступление продлилось около пяти минут, и Вождь говорил чётко, но с заметным, привычным акцентом. В какой-то момент он прервался, и по громкоговорителям разнеслись удары кремлёвских курант. Прежде молчавшая толпа стала отсчитывать последние мгновения, пока, наконец, не прозвучал двенадцатый удар, а вместе с ним и голос Вождя:       — С новым годом, товарищи!       Моментально всё ожило. Люди стали подбрасывать шапки к верху, крича: «Ура!» и «С Новым Годом!». К ним непроизвольно присоединились и британцы, которые не могли оставаться в стороне.       — С Новым Годом! — с улыбкой на лице сказал Колинский, смотря на Советскую Россию. Кансен тоже улыбнулась и ответила:       — И тебя тоже с Новым Годом!