Часть 35

Север. 1490 год. Осень. Воздух был густ с запахом влажной земли и прелых листьев, что устилали землю пёстрым ковром, шуршащим под шагами. Небо нависло тяжёлыми серыми тучами, и ветер, заунывно завывая в голых ветвях, уносил последние золотые листья. Север встречал осень сурово, словно стараясь выдуть из этих земель всё тёплое, что ещё осталось. В поместье графа Веллингтона царила непривычная суета — сегодня был день рождения Итана, младшего сына семьи, которому исполнилось четыре года. Это был первый праздник после исчезновения Селены. Говорили, что она сбежала с Клаусом Майклсоном, загадочным гостем из Южных земель, которого не раз видели рядом с ней. Они оставили за собой лишь шёпот сплетен и шрам пустоты, но в этих слухах было что-то восхитительно романтичное, что-то, от чего загорались глаза у молодых девушек и тяжело вздыхали старые слуги. Двор поместья ожил. Прислуга торопливо украшала длинные столы свечами и свежими цветами, их руки мелькали ловко и уверенно, а на лицах играли редкие улыбки. Итан, маленький темноволосый мальчик, бегал по двору, весело гоняясь за падающими листьями. Его кудри подпрыгивали при каждом шаге, а звонкий смех разносился по ветру, словно колокольчики. Впервые за долгие месяцы в доме Веллингтонов поселилась надежда. Лилиан и Мария распаковывали подарки, их тонкие пальцы развязывали ленты, а глаза блестели восторгом. В стороне стоял граф — высокий, сгорбленный под тяжестью лет, с чашей вина в руке. Он был пьян, но даже через пелену опьянения в его чертах проскальзывала странная лёгкость — редкое мгновение, когда он не терзал себя тяжёлыми мыслями. Но пока смех и свет наполняли поместье, в тени леса стояла одинокая фигура. Высокая, окутанная тёмным плащом, с капюшоном, скрывающим лицо. Она не двигалась, не делала попыток приблизиться, лишь молча смотрела. Первая её заметила Тереза. Сердце её сжалось — тревога поднялась волной, холодком пробежала по спине. Это не был простой путник. Это был кто-то, кто знал их. Кто-то, кто пришёл не случайно. Она не раздумывала — рванула в сторону стражи, вскрикнула, указывая на незнакомку. Воины бросились вперёд, цепкими руками схватили девушку, сдёрнули капюшон. И мир замер. Селена. Её лицо было бледным, словно высеченным из мрамора, а волосы — спутанными, выбившимися из-под капюшона тёмными прядями. Но главное — глаза. Те самые, глубокие, чистые, синие, знакомые до боли. Только теперь в них что-то изменилось. Огонь горел в зрачках, неукротимый, нечеловеческий. — Селена! — вскрикнула Тереза и её голос прозвучал сломленно, будто молитва. За ней сорвались с места Лилиан и Мария. Итан, не понимая, почему сестры плачут, лишь тянул к Селене ручки, смеясь. Они обнимались, цеплялись друг за друга, шептали имена и на мгновение всё было так, словно не было этих месяцев разлуки, словно ничего не случилось. Но затем раздался голос. Громкий, тяжёлый, как раскат грома. Граф. Он шагнул вперёд, шатаясь, в пальцах всё ещё зажат кубок с вином. Его взгляд метался по лицу дочери — и в нём плескался гнев, запоздалая злость, обида, что была глубже, чем просто гордость. — Где ты была? — его голос был хриплым, но полным злобы. — Почему бросила нас? Уехала с этим чудовищем? А теперь вернулась? Что, золото закончилось? Тишина накрыла двор. Селена не ответила. Только её зрачки расширились, превращая синие глаза в бездну. Тереза это заметила. Но решила, что всё как прежде — что отец и сестра вновь будут кричать друг на друга, что он выльет на неё свою ненависть, а она в ответ ударит его словами, но не больше. Она отвела взгляд, собираясь уйти в дом — надевать тёплую одежду, ведь день стал холоднее. Она не услышала первого крика. Но когда вышла обратно — двор превратился в ад. Граф лежал у крыльца. Его грудь была разорвана — рёбра торчали наружу, обломанные, залитые кровью. Его горло — вырвано. Лужа багряного стекала по камням, стекая к земле. Его глаза, некогда холодные и осуждающие, теперь были пустыми, остекленевшими. А над ним стояла Селена. Её руки дрожали. Губы были перепачканы кровью. В глазах всё ещё пылал тот самый дикий, нечеловеческий огонь. Она не просто укусила его — девушка терзала его, как зверь, разрывала плоть, словно её пальцы были когтями, а зубы — кинжалами. Его тело дёргалось в конвульсиях, кровь хлестала из разорванных жил, пока он, наконец, не затих, погребённый в луже алого. Её платье стало багряным, пропитанным насквозь, тяжёлым от липкой влаги, но она не замечала этого. Двор превратился в бойню. Слуги падали один за другим, их предсмертные крики сливались в хор агонии. Она вырывала жизни, не разбирая лиц, её клыки сверкали в солнечном свете, руки были красны до локтей, а глаза — пустые, звериные. Люди метались, цеплялись за стены, падали на колени, но она двигалась сквозь них, как ураган, неумолимая, хищная. В тени стены дрожали две маленькие фигурки, прижавшись друг к другу. Лилиан и Мария. Они звали её, их голоса срывались на крик, в котором звучало отчаяние: — Селена! Это мы! Пожалуйста, очнись! Но она не слышала. Не узнавала их. Она сделала шаг к ним, оставляя за собой кровавый след. Тереза бросилась сквозь беспорядок, через тела и лужи крови, сердце билось в висках. Она нашла Итана — крошечный, испуганный, он сидел среди трупов, его ручки были испачканы в чужой крови. Она прижала его к себе, чувствуя, как он дрожит, и передала его Марии: — Бегите. В лес. Я её найду. Сёстры скрылись среди деревьев, а она пошла искать Селену. Быстро нашла. У конюшен. Сестра стояла над телом стражника, его горло было разорвано, кровь стекала по её подбородку, капая на землю. Тереза позвала: — Селена! Это я! Голова Селены дёрнулась, её лицо, перекошенное звериной жаждой, казалось чужим. Она сорвалась с места, бросилась на Терезу, резкая, быстрая, неумолимая. Клыки вонзились в плоть. Тёплая, живая кровь заполнила рот. Но что-то сломалось. Селена замерла, её клыки всё ещё были в плече Терезы, когда кровь сестры горячей струёй стекала по её подбородку. Разум, затуманенный голодом, яростью, злостью вдруг прояснился — словно молния разорвала чёрную пелену, что окутывала её сознание. Она отшатнулась, отпуская Терезу и та рухнула на землю, её тело обмякло, грудь едва поднималась в слабых, прерывистых вдохах. Кровь пропитала траву под ней, алая, блестящая в тусклом свете осеннего дня и Селена упала на колени рядом, её руки дрожали, пальцы вцепились в землю. — Тесса… — голос её сорвался, хриплый, полный ужаса. Она смотрела на сестру, на её бледное лицо, на закрытые глаза, на тонкую струйку крови, что текла из уголка её рта. Мир вокруг неё обострился до боли: крики убегающих слуг эхом отдавались в ушах, запах крови — густой, металлический — душил её, ветер холодил кожу, а каждый звук, каждый шорох леса резал её, как нож. Её чувства, усиленные вампирской природой, превратились в мучительный хор, что кричал о её вине. Она протянула дрожащую руку, коснулась щеки Терезы — холодной, слишком холодной. «Нет, нет, нет», — шептала она, её голос ломался, слёзы жгли глаза, но не могли пролиться — вампирская кровь не позволяла. Она поняла, что натворила и эта мысль раздирала её изнутри, как когти, что только что рвали плоть жертв. Отец, слуги, а теперь Тереза — её семья, её кровь, её жизнь. Она разрушила всё. Снова. — Прости меня… — выдохнула она, её пальцы вцепились в запястье, разрывая кожу собственными ногтями. Кровь, собственная, тёмная и густая, хлынула наружу и она поднесла руку к губам Терезы, прижимая рану к её рту. — Пей, пожалуйста, пей… Я спасу тебя, я должна… — Она давила сильнее, кровь капала на лицо сестры, стекала по её подбородку, но Тереза не двигалась. Её грудь поднялась в последнем, слабом вздохе — и замерла. Селена закричала. Звук вырвался из её горла, дикий, нечеловеческий, полный боли и отчаяния, эхом разнёсся над двором поместья. Она прижала тело Терезы к себе, её руки обхватили сестру, качая её, как ребёнка, кровь смешивалась с грязью, пачкая платье и кожу. Она плакала без слёз, тело сотрясалось от рыданий, что не находили выхода. Её обострённые чувства превратили этот момент в пытку: она слышала, как сердце Терезы замолчало, как кровь в её венах застыла, как ветер шептал о её грехе. Она чувствовала запах смерти, что витал над ней, и этот запах был её собственным. — Я не хотела… — шептала она, её голос дрожал, срываясь на всхлипы. — Я не хотела этого… Тереза, прости… — Она подняла взгляд, её глаза — теперь снова голубые, но полные муки — метнулись к лесу, туда, где скрылись Мария, Лилиан и Итан. Она хотела найти их, броситься к ним, обнять их, сказать, что всё будет хорошо, что не знает что на ту нашло. Но страх сковал её. Она знала: если пойдёт за ними, их ждёт та же участь. Её голод, её ярость — они были сильнее её воли. Она навредит им, как навредила Терезе, как уничтожила отца. Она была чудовищем и эта мысль жгла её, как раскалённый клинок. Селена отпустила тело сестры лишь через пару часов, положила её на землю, руки дрожали, когда она убрала прядь волос с её лица. Она встала, шатаясь, взгляд упал на деревянную ножку от стула, что валялась рядом — похоже сама сломала в ярости. Она схватила её, дерево холодило ладонь и поднесла к груди. «Я не должна жить», — подумала она, её разум кричал от боли. Она хотела покончить с этим — вонзить кол в сердце, рухнуть рядом с Терезой, искупить свою вину смертью. Её рука напряглась, острие коснулось ткани платья, но вдруг замерла. Тихий, слабый звук — хрип, почти неуловимый, — донёсся до её ушей. Её обострённый слух уловил его мгновенно и она обернулась. Тереза шевельнулась. Её пальцы дрогнули, веки затрепетали и она издала ещё один слабый стон. Селена выронила кол, её глаза расширились, дыхание сбилось. Она упала на колени рядом с сестрой, её руки зависли над ней, боясь коснуться. — Тереза? — прошептала она, голос её дрожал от надежды и ужаса. Тело сестры начало меняться: кожа, что была мертвенно-бледной, стала приобретать лёгкий оттенок, вены под ней потемнели, проступая кровью. Её грудь поднялась в резком, судорожном вдохе и глаза распахнулись — уже не светлые, а тёмные, с красными прожилками, полные боли и смятения. Обращение началось. Селена отшатнулась, её сердце — если оно ещё могло биться — сжалось. Она спасла её… но какой ценой? Тереза теперь была такой же, как она — вампиром, проклятой, обречённой на вечный голод и вечную ночь. Селена смотрела на сестру, что корчилась на земле, её тело сотрясали первые муки перехода и слёзы — настоящие, наконец потекли по её щекам. Она не знала, радоваться ей или проклинать себя ещё сильнее. И так прошло два года с того злополучного дня. Сестры переехали на Восток континента, в маленькую деревню у моря, где волны бились о скалы, а ветер нёс запах соли и свободы. Селена не просила Тессу вернуться — она доказывала свою преданность делами. Вампирша охотилась только на животных, училась контролировать голод, защищала Терезу от тех, кто мог навредить новообращённой вампирше. Она не заговаривала о прошлом, не упоминала отца, не спрашивала о младших — Марии, Лилиан и Итане. Они молчаливо договорились никогда не искать их, оставить их в безопасности, вдали от своих проклятых жизней. Тереза долго не могла простить. Её гнев был холодным, но время и усилия сестры медленно растапливали эту стену. Однажды, стоя на берегу моря, Тереза посмотрела на сестру — её лицо было бледным в лунном свете, глаза полны вины — и тихо сказала слова прощения. Селена кивнула, её губы дрогнули в слабой, горькой улыбке. Это было достаточно. Они остались вместе, их жизнь постепенно становилась спокойнее. Дальше поселились в небольшом доме у подножия гор, вдали от людей, где ночи были тихими, а дни — серыми. Они учились жить заново, находить смысл в своём существовании, вдвоём против всего мира. Но их покой был недолгим. Однажды осенней ночью, когда листья снова устилали землю золотым ковром, в их дверь постучали. Селена открыла её и перед ней стоял Люсьен — высокий, с тёмными глазами и лёгкой улыбкой, что скрывала его тревогу. Он искал её всё это время после той резни на празднике, когда слухи о кровавой бойне в поместье Веллингтонов разнеслись по округе. Он думал, что Селену закололи, что она мертва и его поиски были тщетны. Но теперь он нашёл её, словно сама судьба привела вампира в это богом забытое место. Селена замерла, её взгляд встретился с его. Она искала его — столько раз брала перо, чтобы написать письмо, но слова ускользали, растворялись в её смятении и вине. Она не знала, как рассказать ему о том, что стало с ней, с Терезой, с её семьей, а ведь он предупреждал её, ждал тем вечером чтобы уехать на французский континент. Но теперь он был здесь, живой, реальный и все невысказанные слова утонули в её груди. Она шагнула к нему, молча прижалась к его груди, её руки обхватили его, ища тепла, которого в ней самой давно не осталось. Люсьен не оттолкнул её — его пальцы коснулись её волос, мягко, почти нежно, и он выдохнул: — Я думал, ты ушла навсегда. Тереза стояла в стороне, её светлые глаза следили за ними, но она не вмешивалась. Люсьен взглянул на неё, затем снова на Селену и в его взгляде мелькнуло понимание. Он не спрашивал, не требовал объяснений — он просто остался. Чикаго. 1920 год. Селена очнулась резко, сама не заметила как вновь потеряла сознание, её тело дёрнулось, но тут же замерло, скованное жжением верёвки. Её запястья и лодыжки были стянуты грубыми узлами, пропитанными вербеной — трава впивалась в её кожу, оставляя красные ожоги, что дымились и шипели, как угли под дождём. Грудь поднялась в резком вдохе, глаза распахнулись и она увидела его. Стефан Сальваторе стоял над ней, его тёмные волосы были растрёпаны, а рубашка — наполовину расстёгнута, открывая бледную кожу груди, что блестела в тусклом свете. Его лицо, обычно мягкое и мальчишеское, теперь было искажено холодной, хищной улыбкой — той, что появлялась, когда он выключал свои чувства, становясь Потрошителем. В его зелёных глазах не было ни капли человечности — только голод, азарт и что-то тёмное, что он едва сдерживал. В руках он вертел тонкий нож, лезвие которого поблёскивало, отражая свет лампы, а на его губах играла усмешка, что не сулила ничего хорошего. — О, смотри-ка, живая, — протянул он, его голос был низким, с насмешливой лёгкостью. Он наклонился ближе, нож в его руке блеснул, и он провёл им в воздухе над её лицом, не касаясь. — Я уж думал, ты так и будешь валяться без чувств. Скучно же. Селена не дрогнула. Её взгляд встретился с его, острый и дерзкий, несмотря на вербену, что ослабляла её тело. — А ты, похоже, только и умеешь, что играть с ножами. Клаус оставил тебя за няньку, да? Стефан прищурился, его улыбка стала шире, но в ней мелькнула тень раздражения. Он присел на корточки рядом с ней, нож в его руке остановился у её щеки, холодное лезвие коснулось кожи, но не разрезало — пока. — Кто ты такая? — спросил он, его тон стал резче, но в нём всё ещё сквозила игра. — Клаус притащил тебя сюда, связал, как зверя, а ты молчишь. Не люблю загадки, знаешь ли. Он тебя боится. Почему? Селена фыркнула, её клыки блеснули, когда она оскалилась. — Развяжи меня и поговорим. Или все на что ты способен — общаться с обездвиженной девушкой? Он рассмеялся — коротко, резко и вдруг нож вонзился в её плечо, чуть выше ключицы. Лезвие вошло легко, как в масло и она зашипела, её тело напряглось, но не закричала. Кровь, тёмная и густая, потекла по её кожаному костюму, оставляя блестящий след. Стефан наклонился ближе, его лицо было в дюймах от её и он прошипел: — Неплохой ответ, но мне нужно больше. Имя. Кто. Ты. Такая. Селена стиснула зубы, боль пульсировала в её плече, но глаза горели яростью. Она плюнула ему в лицо и ухмыльнулась, несмотря на жжение вербены и нож в её плоти. — Селена. И больше тебе знать не надо, щенок. Лучше беги к своему хозяину, пока он не заметил, что ты портишь его игрушку. Стефан вытер лицо тыльной стороной ладони, его усмешка исчезла, сменившись холодным гневом. Он вытащил нож, медленно, наслаждаясь её сдавленным выдохом и тут же вонзил его снова — теперь в её бедро, прямо через кожу костюма. Кровь брызнула, заливая пол и она дёрнулась, но верёвки держали крепко. Её голос сорвался на рычание: — Ты думаешь, это заставит меня говорить? Я резала людей похуже тебя, когда ты ещё под стол пешком ходил. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха, и прошептал: — А я думаю, ты просто упрямая. Но я люблю ломать таких. Кто ты для Клауса? Любовница? Жертва? Старая подруга? Селена рассмеялась — хрипло, с ноткой безумия и её глаза сверкнули, несмотря на боль. — А ты его пёс, да? Лаешь, когда он велит и грызёшь кости, которые он бросает. Стефан резко выпрямился, его нож замер в воздухе, капли её крови стекали с лезвия. Его лицо потемнело, но в нём мелькнуло что-то — не уважение, но интерес. Он ткнул ножом в её руку, на этот раз неглубоко, словно проверяя её пределы, и сказал: — Ты дерзишь, а я режу. Можем продолжать, пока от тебя ничего не останется. Говори, или я начну с лица. Селена склонила голову набок, её губы изогнулись в кривой улыбке, полной презрения. — Давай, режь. Я переживу. А вот ты… ты сгниёшь в тени Клауса, пока я буду смеяться над твоими потугами. Стефан откинулся назад, его холодная усмешка не сходила с лица, пока он вертел нож в руке, словно игрушку. Кровь Селены, тёмная и густая, капала с лезвия на пол, оставляя пятна на старых досках. Её дыхание было тяжёлым, но ровным, её голубые глаза горели вызовом, несмотря на ожоги от вербены и свежие раны, что пульсировали болью. Он смотрел на неё с лёгким интересом, как учёный на редкий экземпляр и вдруг шагнул к столу в углу комнаты. Там, среди разбросанных бутылок бурбона и пустых стаканов, лежал небольшой кожаный пакет — свежая кровь, ещё тёплая, судя по тому, как он слегка покачивался в его руке, когда он взял его. — Голодна? — спросил он, его голос был пропитан насмешкой. Он поднёс пакет к её лицу, медленно, дразняще, позволяя запаху — сладкому, металлическому, живому — ударить ей в ноздри. Её клыки невольно выдвинулись, глаза потемнели, зрачки расширились от инстинкта, но она стиснула зубы, не давая слабости взять верх. Стефан заметил это, его улыбка стала шире и он поднёс пакет к своим губам, прокусил его остриём клыка и сделал медленный, демонстративный глоток. Кровь потекла по его подбородку, алая струйка стекла на его обнажённую грудь, и он выдохнул с притворным удовольствием: — М-м, свежая. Четвёртая группа — самая вкусная. Жаль, что тебе не достанется. Селена сглотнула, её горло пересохло, а раны — на плече, бедре, руке — начали медленно затягиваться. Вампирская природа брала своё: кожа, изрезанная и обожжённая, стягивалась, оставляя тонкие розовые шрамы, что бледнели с каждой секундой. Кровь, что она потеряла, всё ещё блестела на её кожаном костюме, но боль отступала, сменяясь зудом регенерации. Она не сводила глаз со Стефана, её взгляд был полон презрения, но в нём мелькнула тень голода, которую она тут же подавила. — Пей сколько хочешь, — бросила она, — мне твои подачки не нужны. Лучше уж сдохнуть от голода. Стефан рассмеялся, откинув голову назад и швырнул опустевший пакет на пол, где он шлёпнулся с влажным звуком. Он вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая кровь по коже и шагнул ближе, его тень упала на неё, закрывая свет лампы. Его лицо стало серьёзнее, но в глазах всё ещё плясали искры злой игры. — Упрямая, да? — сказал он, наклоняясь так, что его дыхание — смесь крови и алкоголя — коснулось её лица. — Знаешь, я слышал, как Клаус говорил о тебе. Назвал тебя сумасшедшей. Сказал какому-то своему дружку в баре, что ты — ходячая катастрофа, которая сама себя уничтожит. Интересно, правда? Слова ударили её, как нож, что он только что вонзал в её плоть. Её глаза расширились, гнев сменился чем-то другим — болью, острой и глубокой, что пронзила её грудь. Сумасшедшая. Это слово эхом отозвалось в её памяти, воскрешая тень той ночи в поместье, когда она потеряла всё — семью, себя, Клауса. Она знала, что он ненавидит её, но услышать это, даже из уст Стефана, было как удар в спину. Её лицо дрогнуло, маска дерзости треснула и она опустила взгляд на свои связанные руки, где верёвки всё ещё дымились от вербены. Но затем быстро взяла себя в руки. Её подбородок поднялся, глаза снова встретились с его и в них теперь была не только ярость, но и что-то уязвимое, что она тут же спрятала за стальной решимостью. — В самом деле? — спросила она, её голос стал тише, но в нём звенела угроза. — Клаус так сказал? Или ты просто врёшь, чтобы меня задеть? Стефан прищурился, его усмешка вернулась, но теперь в ней было меньше уверенности. Он присел на корточки, его нож снова оказался в руке и он провёл им по её щеке — не разрезая, а лишь царапая, оставляя тонкую белую линию на её коже. — Я слышал это своими ушами, — ответил он, его тон стал жёстче. — Вчера ночью, в «Славной дыре». Он пил с каким-то типом, смеялся, говорил, что ты — его худшая ошибка. Сумасшедшая, мол, которая сама себя в могилу сведёт. Хочешь, чтобы я повторил слово в слово? Селена стиснула зубы, её грудь поднялась в резком вдохе. Её раны уже почти затянулись, оставляя лишь слабые следы, но слова Стефана резали глубже, чем его нож. Она ненавидела себя за то, что это всё ещё её трогает — мнение Клауса, его презрение, его тень, что преследовала её столетиями. Но она не дала ему увидеть свою слабость. Её губы изогнулись в кривой, горькой улыбке, и она бросила: — Да плевать. Сказал и сказал. Я тоже много чего сказать могу. Можешь прибежать к своему хозяину и пожаловаться. Стефан замер, его нож остановился у её шеи и на миг в его глазах мелькнуло что-то — не гнев, а тень сомнения. Он выпрямился, отбросил нож на стол с резким звоном и скрестил руки, глядя на неё сверху вниз. — Ты забавная, — сказал он, его голос был холодным, но в нём сквозила нотка интереса. — Посмотрим, как долго ты продержишься, когда он вернётся. Будет даже жаль, если прибьет тебя сразу, думаю мы могли бы славно провести время. Селена не ответила, её взгляд упал на пустой пакет крови у его ног, затем вернулся к его лицу. Её раны затянулись, но внутри она чувствовала новый шрам — невидимый, но глубокий. Клаус назвал её сумасшедшей и это слово теперь жило в ней, как яд, что она не могла изгнать. Сальваторе бросил на неё последний взгляд, его зелёные глаза сверкнули, затем поднялся, двинулся к выходу и пробормотал, не оборачиваясь: — Сиди тихо, принцесса. Мне нужно заняться делами. Дверь хлопнула за ним, оставив Селену в одиночестве. Тишина накрыла комнату, тяжёлая и гнетущая, нарушаемая лишь хриплым дыханием да шипением вербены, что жгла кожу. Веллингтон не собиралась оставаться здесь, связанной, как жертва, чтобы Клаус или его «дружок» могли продолжать свои игры. Но верёвки, пропитанные вербеной, держали крепко — одной силы было мало. Ей нужно было больше. Селена знала, что её природа — не просто хищная. Она родилась сифоном, с даром, что позволял ей вытягивать магию из других источников. Когда она умерла и стала вампиром, она думала, что потеряла это навсегда — её человеческая жизнь оборвалась и магия, казалось, ушла вместе с ней. Но спустя десятилетия, в долгие ночи одиночества и борьбы, когда она обратила сестру и осталась одна, Веллингтон начала чувствовать магию снова. Смерть не уничтожила этот дар, а изменила его. Брюнетка осталась ведьмой, но и стала вампиром, её сифонская сущность эволюционировала: теперь магия всегда была под рукой, потому что она могла черпать её прямо из своей вампирской природы. Бессмертная кровь стала источником, который можно было использовать, хоть для более крупных заклинаний все ещё требовался дополнительный источник, но для небольших того хватало. Взгляд упал на верёвки, что дымились на запястьях. Сел закрыла глаза, сосредотачиваясь, губы шевельнулись, шепча старое заклинание, что она выучила ещё в человеческой жизни, подслушав обучение Колом брата: — Solva me vincula, libera me. Тут же почувствовала, как вампирская сущность откликнулась: тепло поднялось из груди, пробежало по венам и пальцы задрожали, вытягивая магию из самой себя. Энергия, тёмная и живая, хлынула к верёвкам и они вспыхнули слабым светом. Вербена зашипела громче, но узлы начали слабеть, распадаться, словно нити, подточенные огнём. Селена дёрнула руки и верёвки «лопнули», падая на пол дымящимися обрывками. Она освободила лодыжки тем же движением и наконец поднялась. Пытливые глаза обежали комнату: стены, покрытые потёртыми обоями, стол с ножом Стефана, окно, закрытое тяжёлыми шторами, за которым шумел Чикаго. Её разум заработал, выстраивая план побега. Нож — оружие, окно — путь наружу. Она могла разбить его, выпрыгнуть, использовать свою вампирскую скорость, чтобы скрыться в переулках. Её сифонская магия дала бы ей преимущество, если бы она нашла ещё один источник — ведьму, вампира, оборотня, артефакт. Но пока она полагалась на себя и этого было достаточно. Селена шагнула к столу, схватила нож, сжимая его в руке и вдруг замерла. Её вампирский слух уловил шаги — лёгкие, уверенные, — и звук открывающейся входной двери в квартиру. Затем раздался женский голос, низкий и твёрдый, с лёгкой хрипотцой, незнакомый ей: — Стефан, ты где? Клаус отправил меня проверить, как дела. Селена напряглась, прижавшись к стене, её сердце пропустило удар. Голос Стефана ответил из гостиной, ленивый и слегка раздражённый: — Здесь, Мора, всё под контролем. Она связана, как он велел. Ты зачем вообще пришла? Клаус мне и так мозги выносит. Женщина — Мора, как назвал её Стефан, — фыркнула, её шаги приблизились к гостиной. — Он хочет убедиться, что ты не напортачишь. Ты же знаешь, как он ценит свои трофеи. Где она? — В комнате, — бросил Стефан, и звякнул стакан — он снова налил себе бурбон. — Дерзит, но никуда не денется. Можешь сама глянуть, если не веришь. Селена сжала нож сильнее, её губы сжались в тонкую линию. Мора — кто бы она ни была — явно была связана с Клаусом и её присутствие осложняло всё. План побега стал ещё опаснее: теперь их было двое и если эта женщина войдёт в комнату, Селена потеряет шанс на внезапность. Она отступила к окну, её пальцы коснулись штор, проверяя их тяжесть. Разбить стекло, выпрыгнуть, бежать — это всё ещё могло сработать, но ей нужно было выждать момент, когда они отвлекутся. Вдруг шаги стали громче, уверенные и целенаправленные, направляясь к комнате. Веллингтон напряглась, её глаза сузились и она быстро отступила от окна, прижавшись к стене за дверью. Тень упала на порог и дверь медленно открылась. В комнату вошла женщина — Мора. Её короткие каштановые волосы были идеально уложены, каждый локон лежал на своём месте, подчёркивая её строгий, но женственный облик. Смуглая кожа казалась ещё темнее в тусклом свете лампы, контрастируя с её тёмно-карими глазами, в которых читалась уверенность и усталость — взгляд той, кто видел слишком многое и выжил. Ей было около сорока на вид, но в её осанке, в её движениях чувствовалась сила, что не измеряется годами. На шее висел небольшой амулет — простой, но явно магический, поблёскивающий слабым светом. Это была ведьма и Селена сразу почувствовала её силу на каком-то интуитивном уровне. Мора шагнула внутрь, её взгляд скользнул по пустому месту, где должны были быть верёвки и остановился на обрывках, что дымились на полу. Её брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию, и она пробормотала: — Чёрт возьми, Стефан, ты… Она не успела договорить. Селена выскользнула из-за двери, её движения были быстрыми, бесшумными, как у кошки, что прыгает на добычу. Она обхватила Мору сзади, одной рукой зажав ей рот, а другой приставив нож к её горлу — не для убийства, а для контроля. Мора дёрнулась, её руки поднялись, но Селена уже шептала заклинание: — Somnus profundus. Ведьма замерла, её глаза закатились, а тело обмякло. Селена поймала её, опуская на пол без звука и отступила, её дыхание было быстрым, но ровным. Амулет на шее ведьмы потускнел — магия Селены подавила её собственную. Она выпрямилась, её кожаный костюм скрипнул и в этот момент её слух уловил шум из гостиной — быстрые шаги, стакан, упавший на пол и голос Стефана, резкий и злой: — Мора? Что за… — Он замолчал, услышав мягкий стук тела ведьмы о пол и его шаги ускорились, направляясь к комнате. Селена метнулась к окну, её сердце колотилось от адреналина. Она отбросила нож, понимая, что он ей больше не нужен и схватилась за шторы, готовясь разбить стекло. Но дверь распахнулась и в проёме появился Стефан. Он увидел Мору, лежащую без сознания и его взгляд метнулся к Селене, что стояла у окна, готовая к прыжку. — Ты… — выдохнул он, его голос сорвался, полный неверия. Он шагнул вперёд, его клыки блеснули, но в его движениях было больше растерянности, чем ярости. — Как, чёрт возьми, ты выбралась? Вербена… ты не могла… Селена усмехнулась, её глаза сверкнули холодным вызовом. Она не собиралась объяснять — ни про свою сифонскую природу, ни про магию, что текла в её венах. Пусть гадает. — Может, ты просто плохо вяжешь узлы. Стефан моргнул, его лицо исказилось смесью гнева и недоумения. — Это невозможно, — прорычал он, его пальцы сжались в кулаки. — Я сам их завязывал. Вербена должна была держать тебя, пока… — Он осёкся, его взгляд метнулся к Море, затем обратно к Селене. — Что ты сделала? Она шагнула к нему, её движения были быстрыми и уверенными и прежде чем он успел среагировать, она схватила его за руку, выворачивая её с хрустом. — Меньше болтай. Стефан зарычал, пытаясь ударить её свободной рукой, но она была быстрее, старше, хоть и слабее из-за голода и вербены. Перехватив его запястье, она притянула его к себе, её сила удивила его ещё больше — он ожидал слабости, а не этого. Его глаза расширились, шок сменился яростью, но было поздно. — Пока-пока, — прошипела она и одним резким движением обхватила его шею, сжимая её в железной хватке. Она свернула ему шею с хрустом и его тело обмякло, рухнув на пол с глухим стуком, останется без сознания достаточно долго, чтобы дать ей фору. Сел отступила, её дыхание было быстрым, но ровным. Она бросила взгляд на окно, разорвав шторы и выглянула вниз. Улица кишела людьми: пьяные гуляки смеялись, пары танцевали под джаз, что лился из баров, фонари отбрасывали золотые блики на мостовую. Слишком много глаз, слишком много шума. Прыжок привлёк бы внимание, а ей нужно было уйти тихо. Вампирша развернулась, её взгляд упал на дверь в коридор. Она бросилась вперёд и добралась до входной двери, её рука потянулась к ручке. Но не успела она коснуться холодного металла, как дверь подалась сама, медленно открываясь с тихим скрипом. На пороге стоял Клаус. Его силуэт вырисовывался в свете подъездных фонарей, высокий, властный, с лёгкой тенью улыбки на губах, что не сулила ничего хорошего. Его голубые глаза — холодные, как лёд, но горящие знакомым огнём — встретились с её. Он держал в руке трость, небрежно постукивая ею по полу и его голос низкий и опасно мягкий, разрезал тишину: — Убегаешь, дорогуша? Как так? Клаус шагнул внутрь, закрывая дверь за собой и комната вдруг стала слишком тесной для них двоих.