Часть 36

***

Прошли годы с той осенней ночи, когда Касл шагнул через порог убежища Веллингтон, найдя Селену живой вопреки всем своим страхам. Он думал, что потерял её навсегда. Слухи о резне в поместье дошли до него случайно — от старухи на рынке, шептавшейся с торговцами. Она говорила о смерти, о заколотой вампирше, о доме, утонувшем в крови. Люсьен не поверил. Не мог поверить. Но страх — липкий, холодный, сжимающий сердце ледяными пальцами — пронзил его. Осень сменилась зимой, а он всё искал. Проходил через пепелища, расспрашивал выживших, вытаскивал ответы из тех, кто не хотел говорить. Никто не мог сказать ему наверняка, жива ли она. Никто, кроме судьбы, что вела его за руку к забытому богом месту, где скрывалась та, чьё существование он больше не мог отрицать. Селена встретила его у камина, в тени пламени, которое плясало по её бледному лицу. Она не выглядела сломленной, не выглядела испуганной. Напротив, в её глазах была тёмная глубина — не боль, но что-то иное. — Ты жив, — сказала она, будто он был тем, кто исчез. Люсьен не ответил сразу. Он просто смотрел. На её губах застыли слова, но он не дал ей их произнести. В мгновение он оказался перед ней, сжав её лицо в ладонях, не позволяя отвернуться. — Почему ты не искала меня? — его голос был низким, почти угрожающим. — Я не знала, как ты посмотришь на меня после всего… — Ложь, — его пальцы скользнули к её вискам, большой палец едва ощутимо провёл по щеке. — Я бы не отвернулся. Ты это знаешь. Селена сжала губы, но с её ресниц уже падали слёзы. Одна, другая, третья — она даже не пыталась остановить их. А потом, так же резко, как он врывался в её жизнь, она шагнула к нему, уткнувшись в его плечо. Люсьен замер. Он знал её — гордую, холодную, отстранённую. Она не плакала, по крайней мере, не перед кем-то. И уж точно не искала утешения. Но сейчас её пальцы вцепились в его камзол, а плечи дрожали от сдержанных всхлипов. Он обнял её. Сильные руки сомкнулись на её спине, прижимая ближе, но не настолько крепко, чтобы она почувствовала себя уязвимой. — Я здесь, лисичка, — он склонился ниже, его губы коснулись её волос. — Я знаю, — прошептала она, но почему-то ответ сковал его сердце ещё больше. Он не мог понять — это было облегчение? Или страх, что он снова исчезнет? — А, так вот ты где, — раздался голос у двери. Они обернулись. В дверном проёме стояла Тереза, опираясь плечом о косяк, скрестив руки на груди. Её светлые глаза бегло осмотрели их, но вместо удивления или подозрения в них читалось что-то иное. Любопытство. — Не представишь нас? — спросила она, переводя взгляд на сестру. — Этот тот друг? Селена быстро отстранилась, но всё же не отступила далеко. — Да, Тереза, это Люсьен Касл, — она кивнула в его сторону. — Люсьен, это моя сестра — Тереза Веллингтон. — Приятно познакомиться, — он сделал лёгкий поклон, его глаза снова скользнули по Селене, но она уже отвернулась, приводя себя в порядок. — Так вот ты какой, — задумчиво произнесла Тереза, оглядывая его с ног до головы. — Ожидала кого-то другого? — Вовсе нет. Просто слышала о тебе столько, что теперь интересно, оправдаешь ли ты свою репутацию. Люсьен усмехнулся, но ничего не ответил. Так он остался с ними. Юг встретил его тёплым воздухом, запахом лаванды и диких трав. Их дом — небольшая усадьба, спрятанная среди леса, вдали от городов и посторонних глаз. Каменные стены, виноградники, старые дубы, что шумели над крышей в ветреные ночи. Это место было укрытием, новым началом. Днём они сидели в просторной гостиной, залитой солнечным светом, ужинали за длинным столом у открытого окна, откуда доносились пения птиц. По вечерам выходили на охоту, растворяясь в темноте. Люсьен быстро стал частью их быта. Он легко находил общий язык с Терезой — её прямолинейность забавляла его, а её интерес к бою и охоте вызывал уважение. — Ты слишком мягкая, Селена, — однажды сказала Тереза, наблюдая, как сестра уворачивается от атак. Люсьен усмехнулся, шагнув ближе. — Нет, она просто знает, когда нужно бить, а когда лучше выждать, — сказал он, подавая Селене руку, когда та снова поднялась на ноги. Тереза фыркнула. — Посмотрим, научишь ли ты её чему-нибудь полезному. Люсьен и сам не заметил, как обучение этих двух вампирш стало частью его жизни. Он учил их драться, охотиться, выживать. И с каждым днём, с каждым уроком, он начинал осознавать одну простую истину. Два года. Два долгих года он искал её, теряя надежду, снова находя её, снова теряя. Не было ни дня, ни ночи, когда он не думал о ней. О девчонке, которую знал меньше месяца. О той, кто перевернул всё его существование с ног на голову. Люсьен Касл не был человеком, который легко сдаётся. Он понял это ещё тогда, когда отчаянно искал её среди руин, среди зимнего холода, среди слухов, которые не давали ему покоя. Но понимание его чувств пришло позже — не внезапно, не резко, а медленно, как капля вина, стекающая по краю бокала. Он не знал, когда именно это случилось. Может, в тот вечер, когда она в который раз отказывалась пить свежую кровь, морща нос, будто перед ней была самая отвратительная вещь в мире. Или когда её глаза вспыхивали азартом во время охоты, а затем она хвастливо бросала окровавленный платок на его колени, как трофей. Или, может, в ту ночь, когда она заснула в кресле у камина, поджав ноги, а он просто сидел напротив, наблюдая за тем, как пламя отражается в её волосах. Он не мог вспомнить, когда именно это произошло. Но однажды он проснулся с чётким осознанием — он хотел её. Хотел её улыбку, её голос, её присутствие в своей жизни, её тело, душу, любовь. И он не собирался отступать. Селена принимала его ухаживания с лёгкостью, даже с определённой небрежностью. Цветы, стихи, редкие украшения, красивые слова — она смеялась, благодарила, иногда игриво поддразнивала, но не воспринимала всерьёз. «Ты слишком хорош для меня, Люсьен». «Ты слишком упорен, Люсьен». «Ты же понимаешь, что я не влюблена в тебя, Люсьен?» Он слушал, кивал, улыбался. И продолжал. Каждый день, на протяжении десяти лет. Двадцати. Полувека. Целое столетие. Тереза наблюдала за этим с нескрываемым изумлением. Сначала с усмешкой, потом с удивлением, затем — с лёгким оттенком жалости. Она была свидетелем того, как Люсьен стоял под дождём, ожидая Селену, когда та опаздывала на их очередную встречу. Как он заказывал для неё заморские сладости, зная, что она всё равно предпочитает кровь. Как приносил ей книги, которые она никогда не дочитывала. Как каждый вечер, когда они выходили на охоту, он оказывался рядом, несмотря на то, что она не звала. Он был рядом. Всегда. Тереза не могла понять, что двигало им. Это было безумием. Настоящим сумасшествием. Но Люсьен не отступал. Не сдавался. И, возможно, именно в этом и была его сила. Тереза всегда была свободолюбивой. Пока Селена годами отрицала возможность любви, её сестра, напротив, не боялась испытать это чувство. Всё началось с одной случайной встречи — в лавке торговца драгоценностями. Она выбирала серьги, когда наткнулась на него. Высокий, с лёгкой щетиной, с хитрой улыбкой и пронзительным взглядом, который будто сразу видел её насквозь. Он был человеком, смертным, но это не имело значения. Она смеялась с ним, спорила, проводила с ним ночи в бесконечных разговорах. И однажды призналась Селене, что уезжает. — На Восток, куда-то подальше за океан, — сказала она, пряча в дорожную сумку своё любимое платье. — Я хочу увидеть мир. И хочу это сделать с ним. Селена молчала, наблюдая за ней. Тереза и правда выглядела счастливой. — Я не знаю, что из этого выйдет, но хочу попробовать, — добавила сестра, выпрямившись и улыбнувшись. — Ты всегда была отважной, — тихо сказала Селена. — В отличие от некоторых. Тереза усмехнулась, но в её голосе не было злости — только мягкость. Она накрыла ладонь сестры своей. — Не теряй себя, Селена. Той ночью Тереза уехала, оставляя за собой лишь слабый аромат лаванды и миры. После её отъезда дом опустел. Люсьен заметил это первым. — Мы здесь уже век, — как-то сказал он, наблюдая за тем, как Селена бесцельно листает книгу, не читая ни слова. Она только хмыкнула, не отрываясь от страниц. — Люди начинают задавать вопросы. Они видят, что мы не стареем. — Продолжил вампир. — Пусть видят. — Селена. Она вздохнула, но всё же подняла на него взгляд. — Мы застряли, — продолжил Люсьен, садясь напротив. — Я хочу домой. На Французские земли. — Мы не можем просто взять и уехать, — возразила она. — А почему нет? Веллингтон задумалась. Он видел, как в её глазах мелькнуло что-то… тоска? Сомнение? Но потом она глубоко вдохнула и поднялась на ноги. — Хорошо. Он удивлённо приподнял брови. — Хорошо? — Мы уедем. Она сказала это просто, без драматизма, без эмоций, но Люсьен знал, что это решение далось ей непросто. Она привыкла к этому месту, оно стало её убежищем. Но без Терезы… без него… Селена не хотела оставаться одна. Лангедок встретил их шумом базаров, запахом виноградников и звоном колоколов в маленьких городках, разбросанных среди холмов. Франция жила размеренной жизнью, пропитанной ароматами свежего хлеба, солёного бриза и старого камня. Люсьен привёл её к дому, который приобрёл ещё много лет назад, когда впервые вернулся на родные земли. Это было не просто здание, а настоящее поместье — огромное, с высокими окнами, резными балконами и просторным двором, утопающим в зелени. Виноградные лозы оплетали стены, а сад тянулся далеко за пределы видимости. — Это твоё? — спросила Селена, удивлённо оглядываясь. — Наше, если хочешь, — ответил он небрежно, откидывая тёмный плащ с плеча. Она не ответила, но уголки её губ дрогнули. Обживать дом оказалось делом непростым. Мебель, ткани, книги — всё требовало внимания. Люсьен ухмылялся, наблюдая, как Селена спорит с ремесленниками, настаивая на том, что тот или иной оттенок бархата «не подходит». Она вела себя так, словно была здесь всегда, и это его забавляло. Но однажды он ушёл, оставив её одну. Он отправился в город по своим делам — сказал, что ненадолго, но день растянулся, а затем наступил вечер. И именно в этот вечер Селена вдруг поймала себя на мысли, что дом без него кажется… пустым. Огонь в камине потрескивал, но не давал уюта. Вино в бокале было терпким, но не приносило удовольствия. Она сидела у окна, разглядывая виноградники, пока не заметила, что ловит себя на ожидании. Ожидании шагов, лёгкой тени в дверном проёме, мелодичного французского акцента, который неизменно сопровождал её каждое утро и вечер. Селена раздражённо нахмурилась, заставляя себя отмахнуться от этой мысли. Но, когда глубокой ночью Люсьен наконец вернулся, а его голос эхом отозвался в просторных коридорах, что-то в её груди сжалось. Ей было спокойно. Ей было правильно. И это пугало её сильнее всего. Люсьен Касл умел быть настойчивым. Слишком настойчивым. Его ухаживания были не просто ежедневными — они стали привычкой, ритуалом. Цветы на её подоконнике, лукавые комплименты, невинные, но частые прикосновения — всё это было частью их жизни. Селена принимала это легко, без особого внимания, но когда вдруг… это прекратилось, что-то внутри неё взбунтовалось. Он больше не оставлял стихи на столе. Не дразнил её в моменты, когда она читала у камина. Не касался её руки так, как раньше — мимолётно, но ощутимо. Она не сразу заметила. Неделя прошла, затем вторая. Но однажды, сидя за столом, когда он снова не бросил ей свою обычную насмешливую фразу, Селена осознала: что-то не так. — Ты издеваешься? — бросила она, наблюдая за тем, как Люсьен, казалось, слишком увлечённо изучает содержимое бокала. — Что? — Почему ты так странно себя ведёшь в последнее время? Он поднял взгляд, губы тронула усмешка, но в глазах было что-то другое. — Разве? Селена нахмурилась. — Да. Ты…— она запнулась, осознав, что не знает, как выразить мысль. — Ты стал другим. Люсьен пожал плечами. — Я просто решил дать тебе пространство. — Пространство? — её брови удивлённо взлетели. — Одна подруга дала мне совет. Сказала, что, возможно, я слишком настойчив. Может тебе и правда всё это неинтересно. Селена медленно поставила бокал. — Какая подруга? — О, не волнуйся, ты её не знаешь, — ответил он слишком легкомысленно. Тишина повисла в воздухе. Селена не могла понять, что её злило больше: то, что он вдруг решил охладить свой пыл, или то, что в этом замешана какая-то женщина. — Значит, у тебя кто-то появился? — сухо спросила она. Люсьен усмехнулся, но не ответил сразу и это её разозлило ещё больше. — А тебе не всё равно? — наконец спросил он. Она нахмурилась, резко поднялась из-за стола и ушла, хлопнув дверью. Но внутри неё бурлило что-то новое, непривычное. Ей было не всё равно. Селена всегда была любопытной. В тот же вечер, бродя по старым коридорам их поместья, она наткнулась на комнату, в которую Люсьен редко заглядывал. Там пахло старым деревом и чем-то ещё… воспоминаниями. Она не собиралась ничего искать, но её внимание привлекли записки, спрятанные в деревянном ящике стола. Желтоватые страницы, аккуратно сложенные, пропитанные временем. Разворачивая одну из них, Селена даже не осознавала, что делает. «Моя Аврора…» Она замерла. Глаза быстро пробежали по строчкам. Она читала всё подряд, без разбора. О женщине с алыми волосами и зелёными глазами. О её смехе, о боли, которую она причинила, о любви, которая когда-то сводила с ума. Каждое слово было пропитано чувством. Глубоким, сильным. И это было не про неё. Сердце сжалось, в груди разлилось злое, обжигающее чувство. Ревность. — Селена? Голос Люсьена раздался за спиной, и она вздрогнула, резко оборачиваясь. Он стоял в дверях, его взгляд тут же упал на её руки — на письма, которые она держала. В воздухе повисло напряжение. Он медленно подошёл ближе, не сводя с неё глаз. Затем мягко, но настойчиво забрал записки из её пальцев. — Где ты их нашла? — Ты хранишь их, — её голос был резким, наполненным эмоциями, которых она сама не ожидала. — Ты всё ещё… Она не договорила, сжимая кулаки. Люсьен внимательно посмотрел на неё, затем вздохнул, бросая письма на стол. — Это прошлое. Селена ждала продолжения. — Да я любил её, — сказал он прямо. — Но она разбила меня. И, поверь, лисичка, это не та история, которую стоит вспоминать. Она пристально смотрела на него. — И ты до сих пор общаешься с ней? — Нет. Я… я отошел от тех чувств. Правда. Люсьен смотрел на неё, ожидая, как она отреагирует. Селена молчала. В груди что-то сдавило, но она не могла разобраться в этом чувстве. Ревность? Облегчение? — Ты мне не веришь? — тихо спросил он. Она чуть склонила голову, изучая его лицо. — Не знаю. Он вздохнул, наклоняясь ближе и взял её за руку. — Я не лгу. Знаешь ведь, как нравишься мне. Сел смотрела на него, чувствуя, как её грудь сжимается от нового, незнакомого чувства — и вдруг, в его чертах, в его взгляде, в его уверенной улыбке она увидела Клауса. Это было как удар. Её разум затопили воспоминания: его лицо, резкое и красивое, рыжие волосы, ямочки на щеках, легкая щетина, голос, низкий и властный, руки, что держали её с такой силой, словно она была его единственным спасением. Клаус — её первая любовь, её проклятие, её тень, что преследует каждую ночь. Она почувствовала укол вины, острый и холодный, как кинжал в сердце. Люсьен был здесь, рядом, преданный и признавался ей в своих чувствах, а она, держа его руку, вдруг ощутила, что предаёт того, кто давно стал для неё призраком. Её взгляд упал на их сплетённые пальцы — и она резко отдёрнула руку, словно обожглась. — Я устала, — сказала девушка, её голос дрогнул, став тише, чем она хотела. — Пойду спать. Обсудим это завтра? Люсьен замер, его брови слегка сдвинулись, но он не остановил Сел. Касл кивнул, его губы сжались в тонкую линию, скрывая разочарование, и только прошептал: — Спокойной ночи. И Селена ушла, не обернувшись, её шаги эхом отдавались в пустом коридоре старого особняка. Дверь её покоев закрылась за ней с тихим скрипом и она рухнула на кровать, не зажигая свечей. Тьма обняла её, но не принесла покоя. Полночи она лежала, глядя в потолок, где плясали тени от лунного света, что пробивался сквозь щели в ставнях. Её разум заполнили воспоминания — не о Люсьене, а о Клаусе. Его прикосновения, такие знакомые, такие живые: как он касался её лица, проводя пальцами по щеке, как его губы находили её в темноте, мягкие, но требовательные, как он обнимал её, прижимая к себе с дикой нежностью, что граничила с отчаянием. Она вспоминала его шепот, его тепло, его страсть — всё, что она потеряла той ночью, когда стала чудовищем. Селена закрыла глаза, пальцы сжали простыню и слёзы выступили на ресницах. Сто лет. Сто лет она все же тайно думала о нём, цеплялась за его образ, как за спасательный круг, хотя знала, что он никогда не простит её. Он видел в ней убийцу, предательницу, монстра, что желал уничтожить его семью. Она пыталась забыть, пыталась жить дальше — с Терезой, с Люсьеном, — но Клаус был в каждой её мысли, в каждом её вдохе, даже теперь, спустя век. «Хватит», — сказала она себе, её голос дрожал в тишине. Она не могла больше жить прошлым. Клаус был потерян для неё навсегда и цепляться за его тень означало обрекать себя на вечное одиночество. Селена поднялась с кровати, её движения были резкими, решительными. Она схватила свечу с прикроватного столика, чиркнула кремнем и маленький огонёк озарил её бледное лицо, отражаясь в её глазах — теперь не пустых, а полных смятения и новой силы. Босые ноги коснулись холодного пола и она шагнула к двери, сжимая подсвечник так, что воск капнул на её руку. Вампирша не чувствовала боли — только необходимость. Её покои были рядом с комнатой Люсьена и она знала, что он тоже не спит. Он никогда не спал, когда она была неспокойна, — его чуткость к ней была почти сверхъестественной. Дверь его комнаты была приоткрыта и свет от его свечи лился в коридор тонкой полоской. Селена вошла без стука, её тень упала на стену, длинная и дрожащая в мерцании огня. Люсьен сидел у стола, его тёмные волосы были растрёпаны, рубашка расстёгнута у ворота, а перед ним лежала открытая книга, которую он не читал. Он смотрел в пустоту, его пальцы сжимали перо, но чернила давно высохли. Он думал о ней — не о Авроре, не о прошлом, а о Селене. О её молчании у окна, о её отдёрнутой руке, о том, как её голос дрожал, когда она уходила. Он знал, чувствовал, что её сердце всё ещё принадлежит его злейшему врагу и это терзало его. Люсьен поднял взгляд, когда услышал шаги. Его глаза расширились, но он не успел ничего сказать — Селена поставила свечу на стол, её пламя дрогнуло, и шагнула к нему. Платье колыхнулось, лицо было бледным, но решительным, а в взгляде было что-то, чего он не видел раньше. — Люсьен, — начала она, её голос был тихим, но твёрдым. — Я… я не хочу больше бежать от себя. От тебя. От нас… Он встал, медленно, словно боясь спугнуть её. Его рука замерла в воздухе, не решаясь коснуться и девушка тяжело сглотнула, её взгляд упал на его губы, затем вернулся к его глазам. — Хочу забыть. Я хочу… попробовать. Люсьен замер, его дыхание сбилось. Он понял, о ком она говорит, но не стал спрашивать — не сейчас. Затем шагнул ближе, его пальцы наконец коснулись её лица, мягко, но уверенно и она не отстранилась. В этот момент тень Клауса, что стояла между ними, начала таять — не исчезла совсем, но отступила, давая место чему-то новому. Люсьен наклонился медленно, его тёмные волосы упали на лоб, закрывая часть его лица, но глаза — глубокие, янтарные, полные надежды и тоски — оставались прикованы к её. Он давал ей время — время уйти, оттолкнуть, сказать «нет», как она делала это сотню раз в его снах. Но она молчала, её губы приоткрылись и это молчание было для него громче любого согласия. Мужская рука скользнула к её подбородку, большой палец мягко коснулся её нижней губы, пробуя её текстуру — холодную, но живую, мягкую, как шёлк. Она не отстранилась, её ресницы дрогнули, закрывая глаза на мгновение и этого было достаточно. Люсьен наклонился ниже, его дыхание смешалось с её и наконец его губы нашли её. Поцелуй был осторожным, почти невесомым — как первый снег, что ложится на землю, боясь её потревожить. Его губы, холодные, но мягкие, прижались к её с лёгкостью, что скрывала годы сдерживаемого желания. Он не спешил, не требовал — он просто чувствовал её, пробовал её вкус, смесь крови и соли, что осталась на губах от их вампирской жизни. Его пальцы сжали её лицо чуть сильнее, удерживая, но не сковывая, а вторая рука легла на спину, притягивая ближе. Её тело, стройное и холодное, подалось к нему и он почувствовал, как она отвечает — не страстно, не сразу, но искренне. Её губы дрогнули под его, сначала неуверенно, словно она забыла, как это — чувствовать, целовать, но затем мягче, теплее, принимая его. Брюнетка подняла руки, её пальцы коснулись его груди, скользнули по ткани его рубашки, ощущая твёрдость его тела под ней и остановились, не отталкивая, а держась за него, как за что-то хрупкое, родное, спасающее. Поцелуй углубился — не буря, не пожар, а тихий поток, что набирает силу медленно, но неумолимо. Его язык коснулся её губ, мягко, вопросительно и она приоткрыла их, позволяя ему войти. Вкус её был сладким и горьким одновременно — как вино, что они пили в их доме у моря, как её прошлое, что всё ещё цеплялось за неё. Люсьен чувствовал не только её губы, но её душу, что впервые за сто лет открылась ему, пусть и чуть-чуть. Его рука скользнула к её затылку, пальцы запутались в её тёмных волосах, мягких и густых и он прижал её ближе, углубляя поцелуй, но всё ещё держа себя в узде. Он не хотел напугать её, не хотел разрушить этот момент — первый, настоящий, после всех лет ожидания. Когда Касл отстранился, медленно, нехотя, их губы разъединились с лёгким влажным звуком и он открыл глаза, чтобы встретиться с её взглядом. Её лицо было близко, её щёки слегка порозовели — не от крови, а от эмоций, что она давно забыла. Её глаза, теперь открытые, смотрели на него с удивлением и теплом, которого он не видел раньше. Она не улыбнулась, но девичьи губы остались приоткрытыми, дыхание дрожало и в этот миг он понял: она не уйдёт снова. Нет, она точно останется. — Селена… — прошептал он, его голос был хриплым, полным того, что он скрывал столько лет. Он не закончил фразу — не было слов, что могли бы передать это. Она молчала, её пальцы всё ещё лежали на его груди, чувствуя, как его мертвое сердце колотится под ладонью. Не сказала ничего, но её взгляд, её прикосновение сказали больше. Это было началом — хрупким, но настоящим. Чикаго. 1920 год. Майклсон стоял на пороге и его присутствие ворвалось в комнату, как буря, заполняя каждый угол, каждую трещину в старых стенах, каждую клетку её существа. Он был таким, каким она его помнила из тех редких, украденных мгновений и всё же другим, более резким, более опасным. Его рыжие волосы, слегка растрёпанные ветром ночного города, спадали на лоб мягкими волнами, их золотистый оттенок ловил свет фонарей, что пробивался через щели в шторах. Его лицо — красивое, с острыми скулами и лёгкой щетиной, что подчёркивала его мужественность, — было холодным, но в нём горела жизнь, что не могли скрыть даже века жестокости. Глаза, голубые, как зимнее небо, сверкали смесью гнева и чего-то неуловимого — тоски, боли, что он прятал за маской высокомерия. Его губы, чуть изогнутые в насмешливой улыбке, обнажали краешек клыков, обещая угрозу, но и напоминая о тех ночах, когда они шептали ей слова, которых она больше не услышит. На нём была тёмная рубашка, расстёгнутая у ворота, открывая шею и верх груди, где проступали тонкие линии вен. В руках он держал трость — не для опоры, а как символ власти, небрежно постукивая ею по полу так, что каждый звук отдавался в её костях. Его запах — тонкий, глубокий, опьяняющий, как древний лес после дождя, что пах сандалом — тёплым, древесным, с мягкими смолистыми нотами, обволакивал, как бархат, обещая уют и угрозу одновременно. К этому примешивалась мята — свежая, острая, с лёгкой прохладой, что резала воздух, как утренний ветер, пробуждая и обжигая. За ними раскрывались другие оттенки: терпкий запах кожи, пропитанной временем и кровью, что носил в себе эхо его жестокости; лёгкий шлейф бурбона, сладковатый и горький, что цеплялся к его одежде, как память о бессонных ночах; и едва уловимая нота можжевельника, пряная и дикая, что напоминала о его первозданной, неукротимой сущности. Этот аромат был как он сам — сложный, многогранный, манящий и опасный. Клаус стоял в дверях, лениво постукивая тростью о пол. Свет фонарей выхватывал резкие тени на его лице, подчёркивая каждую жестокую линию, каждый изгиб коварной улыбки. В его глазах не было ни капли тёплого признания, ни намёка на воспоминания о прошлом — только ледяной расчёт и нетерпение. — Убегаешь, дорогуша? Как так? — его голос был мягок, почти небрежен, но за этой ложной лёгкостью таилась угроза. Селена не шелохнулась. Она слышала про этот тон. Знала, что за ним следуют удары — физические, эмоциональные, какие угодно, лишь бы он мог наблюдать, как рушится чужая уверенность. Он наслаждался этим. — Что здесь происходит? — спросил он, его голос был низким, опасно мягким, с лёгким британским акцентом, что резал её, как нож. Такой родной и в то же время чужой. Никлаус шагнул внутрь, закрывая дверь за собой с тихим щелчком и комната вмиг стала тесной, душной, полной его присутствия. Его трость стукнула по полу ещё раз и он наконец поднял взгляд. Селена молчала. Её губы дрогнули, но ни звука не сорвалось с них. Она могла бы бросить ему вызов, могла бы выплеснуть ему в лицо всё, что копилось в ней десятилетиями — боль, гнев, любовь, что, несмотря ни на что, всё ещё жила в её сердце. Но его присутствие сковало её, словно цепи, которые она только что сбросила. Она смотрела на него, её голубые глаза блестели от непролитых слёз, ища того Никлауса, что когда-то был её миром. Но находила лишь Клауса — гибрида, монстра, что стоял перед ней теперь. Ведь разве тот Клаус позволил бы Стефану издеваться над ней? Посадил бы за стул и связал бы веревками с вербеной? Он молчал, но она чувствовала его нетерпение. Его сильнее пальцы сжали трость, костяшки побелели. Она сглотнула и наконец её голос прорвался наружу — хриплый, но твёрдый, полный скрытой мольбы: — Они живы. Стефан, твоя ведьма — я не убила их. Отпусти меня, прошу. Гибрид наконец удостоил её взглядом — не беглым, не скользящим по комнате, а долгим, пристальным, таким, что пронзал насквозь. Его голубые глаза, холодные, как лёд, поймали её в капкан и её сердце сжалось. Он не ответил. Просто шагнул ближе. Трость выпала из его рук, глухо ударившись о пол и прежде чем она успела отвести от неё взгляд, его пальцы сомкнулись на её локте. Одним резким движением гибрид притянул вампиршу к себе и теперь между ними не осталось ни пространства, ни воздуха. Тепло его тела пробивалось сквозь тонкую ткань рубашки, его аромат — терпкий, пряный, со слабым оттенком бурбона и сандала — окутал её, проникая в лёгкие. Костюм скрипнул, когда её грудь почти коснулась его и она вздрогнула — то ли от страха, то ли от этой невыносимой близости. Клаус наклонился и его лицо оказалось всего в дюйме от её. Его взгляд стал острым, как лезвие. — Что за игры ты тут устроила, Селена? — его голос был низким, почти ласковым, но в этой мягкости скрывалась сталь. От этого тона её кожу пробило мурашками. — Кто тебя освободил? Она дёрнулась, пытаясь отвернуться, но его хватка лишь крепче сжала её локоть, удерживая на месте. Её губы сжались в тонкую линию, но Клаус не собирался позволять ей уйти от ответа. Его зрачки расширились и она почувствовала, как его воля проникла в её разум, пробираясь в самую глубину сознания. Он понял. Она теперь вампир. Внушение, что не работало на ней, когда она была ведьмой, теперь могло подчинить вампирское сознание. — Скажи мне правду, Селена. Как ты выбралась? — его голос стал глубже, гипнотическим, проникающим прямо в суть. Её тело напряглось. Она сопротивлялась, изо всех сил цепляясь за свою волю, за гордость, за ненависть, злость. Но он был сильнее. Майклсон всегда был сильнее. Её губы дрогнули и слова вырвались наружу против воли, тихие, но ясные: — Я выбралась сама. С помощью магии. Клаус прищурился, его брови чуть сдвинулись, но хватку он не ослабил. — Как это возможно? Ты ведь вампир. Селена скрипнула зубами, но её тело уже не принадлежало ей. Внушение тянуло из неё правду, вытягивало, как воду из колодца. — Я сама не знаю. Когда стала вампиром, магия не ушла. Думаю, это из-за того, что «своих» сил у меня и не было. Значит, и смерть забрать их не смогла. Его глаза расширились на миг — удивление мелькнуло в них, вспыхнуло, но тут же угасло, сменившись ледяным расчётом. Гибрид смотрел на девушку, будто рассекал взглядом, препарируя, изучая новую тайну, которая попалась в его руки. Он не разжал пальцев, всё так же удерживая её локоть, но хватка вдруг стала мягче — не милосердной, а обманчивой, словно хищник, решивший поиграть с добычей перед тем, как вонзить клыки. Ник наклонил голову и его голос заскользил по её коже холодным шёпотом, проникая прямо в сознание, завладевая им: — С этой поры ты не можешь покинуть пределы этой квартиры, пока я не позволю. Страх. Острый, пронизывающий, чужой. Селена замерла, её грудь судорожно вздымалась, губы чуть приоткрылись, но голос застрял в горле. Никогда прежде она не чувствовала на себе внушения, не знала, каково это — когда твоя воля ломается, крошится, когда чьи-то слова проникают в твой разум и навсегда врезаются в него, оставляя клеймо. Она почувствовала, как стены квартиры сомкнулись вокруг неё, невидимые, но непреодолимые. Паника хлынула в грудь, заставляя сердце биться быстрее, инстинкты рванули прочь. Её свободная рука дёрнулась к его груди, попыталась оттолкнуть, но он поймал её с пугающей лёгкостью, перехватывая запястье и сжимая его так, что под кожей что-то хрустнуло. Теперь он удерживал её обеими руками, легко, непринуждённо, как если бы она была не вампиром, а беспомощной человеческой девчонкой. Её голос вырвался слабым, сорванным шёпотом: — Клаус… Прошу… Он отпустил её внезапно. Просто разжал пальцы и отступил на шаг. Селена пошатнулась, её ноги дрогнули, но она устояла. В висках стучало, грудь вздымалась от прерывистого дыхания. А он… Он стоял перед ней, выпрямившись, не отрывая от неё взгляда. Больше не холодного, не пронзающего, а долгого, оценивающего, изучающего. Хищного. Его глаза медленно, лениво скользнули по ней, задерживаясь на каждой детали. На изрезанном костюме, что плотно облегал её фигуру, подчёркивая хрупкость, на запястьях, где кожа краснела от его хватки, на ожогах от вербены, что ещё не до конца зажили. Затем — на губах, дрогнувших от напряжения, на шее, где под тонкой кожей едва заметно пульсировала вена, на груди, поднимающейся в резких вдохах. И, наконец, на ногах, всё ещё дрожащих, но держащих прямо, уверенно. Его губы медленно изогнулись, сложившись в насмешливую ухмылку, но в глазах темнел иной огонь. Не просто гнев. Жажда. — И ведьма, и вампир, — протянул он, с ленцой, но голос его звучал низко, опасно. — Ты всегда была полна сюрпризов, Селена. В его тоне скользнула тень удовольствия — словно ему нравилось смотреть, как она ломается под его руками, как запоздалый ужас проникает в её сознание. Он сделал ещё шаг вперёд, вновь стирая между ними расстояние и его пальцы скользнули к её шее, едва коснувшись кожи — лёгкое, едва ощутимое касание, но от него по её телу пробежала волна напряжения. — Посмотрим, на что ты теперь способна, — его шёпот прозвучал мягко, почти интимно, но от этих слов мороз пробежал по её позвоночнику. Селена невольно вздрогнула, но не отвела взгляда. Она чувствовала, как его пальцы всё ещё скользят по её коже, дразняще легко, почти ласково — но в этой ласке читалась небрежная жестокость. Она отвернулась, пытаясь вырваться из-под его власти хотя бы на миг, но взгляд наткнулся на тело Стефана и Моры. Лежащие без сознания, они выглядели хрупкими, сломанными. Горло Стефана всё ещё хранило следы грубой силы, амулет на шее ведьмы слабо мерцал, отражая свет лампы. Сколько осталось до их пробуждения? Не больше пары минут. Клаус проследил за её взглядом и его пальцы вдруг сжались крепче, сильнее, сдавливая её хрупкую шею на долю секунды — не так, чтобы задушить, но достаточно, чтобы заставить её сердце забиться быстрее. Он наклонился ближе, его губы почти коснулись её виска и голос прозвучал низко, с ленивым, опасным удовлетворением: — Впредь ты не будешь повторять подобного. Или я отрежу тебе коготки. Селена сглотнула, её глаза расширились от страха, но ещё больше — от осознания. Она смотрела на него, заглядывая глубже, дальше, за эту жестокую улыбку, за насмешку в голосе. Где-то там, в самой глубине, ещё теплился призрак того Клауса, которого она знала, которого она… любила? Или это было всего лишь её собственное заблуждение? — Что с тобой стало? — её голос прозвучал хрипло, почти неслышно, но он уловил каждую ноту. Клаус замер на мгновение, а затем медленно улыбнулся, обнажая клыки, его глаза вспыхнули хищным золотом. — Я наконец стал собой, дорогуша. Разве тебе не нравится? Его слова прозвучали с мрачной, ледяной уверенностью и Селена почувствовала, как внутри всё сжимается. Этот Клаус был ей чужим. Его жестокая ухмылка, хищный блеск глаз, насмешливый тон — всё в нём излучало опасность, холодный расчёт, которого прежде не было. Он провёл пальцами по её шее, теперь уже нарочито медленно, наслаждаясь её дрожью. Его ладонь опустилась ниже, к ключице и он слегка надавил, чувствуя, как поддаётся её хрупкая кость. — Страх тебе к лицу, Селена, — пробормотал он, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как она напряглась. — Рад, что ты начинаешь понимать всю опасность своего положения. Она стиснула зубы, изо всех сил стараясь не выдать слабость. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но голос, когда она заговорила, был ровным: — И ты наслаждаешься этим, да? Клаус усмехнулся, его пальцы вновь скользнули по её коже, теперь уже по линии подбородка. — А ты думала, что всё будет по-другому? — его голос был бархатистым, но за этим мягким тоном скрывалось что-то тёмное, ломающее. — Ты предала меня. Что же ты ожидала увидеть, когда снова посмотрела мне в глаза? Что я брошусь на тебя с объятиями? С речами, как рад тебя видеть, как скучал и ждал встречи? Селена замерла, её дыхание стало резким, сердце забилось быстрее. — Я… Но он не дал ей договорить. Его рука вдруг сомкнулась на её горле сильнее, не перекрывая дыхание, но лишая возможности двигаться. Он наклонился ближе, их лица оказались опасно близко и она почувствовала его горячее дыхание на своей коже. — Тсс… — прошептал он, с лёгкой насмешкой. — Не смей лгать мне, дорогуша. Её тело напряглось, но она не отвела взгляда. Её глаза встретились с его — холодными, безжалостными, и в то же время… живыми. Полными тьмы, но всё ещё горящими чем-то, что она знала. Клаус медленно разжал пальцы, словно давая ей иллюзию свободы, но тут же наклонился к её уху, его голос стал ещё ниже, почти интимным: — С этого момента ты принадлежишь мне, Селена. Забудь о прошлом, как и о своем будущем. Сел смотрела прямо в его глаза, синие, как зимнее небо, но теперь такие ледяные, такие чужие. — Внуши мне, — её голос сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Внуши мне сказать правду, Клаус. Он смотрел на неё долго, молча. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её коже, чуть дрогнули. — Ты хочешь, чтобы я заглянул в твой разум? — в его голосе скользнула насмешка. — Как трогательно. Ты думаешь, я стану тратить на это время? Думаешь мне это нужно? Думаешь мне интересно? — Да, — прошептала она и он заметил, как её зрачки чуть расширились. Брюнетка не пыталась обмануть, не пыталась что-то скрыть. Клаус медленно выдохнул, его губы изогнулись в хищной усмешке. — Ты и правда наивна, если думаешь, что слова могут что-то изменить. — Мне жаль, что так вышло. Но я бы никогда не позволила Майклу навредить тебе, Элайдже или остальным. Клянусь! Говорю же, он мне солгал. Сказал, что искал вас годами, чтобы забрать у вас то, что вы украли у него… Клаус замер. Мышцы на его челюсти напряглись, в глазах не осталось ни намёка на прежнюю насмешку — только пустота, пронзительная, ледяная пустота, от которой по её спине пробежал холод. — Жаль? — переспросил он. Его голос прозвучал опасно мягко, но Селена знала, что за этим скрывается буря. — Что сделано, то сделано, Селена, — его губы изогнулись в усмешке, полной горечи. — Не нужно оправданий. Твои слова ничего не меняют. Майклсон, больше не говоря ни слова, отпустил её и Селена почувствовала, как его холодный взгляд скользит по её телу, оставляя за собой невыносимое напряжение. Она не успела сделать ни шагу, как он уже с вампирской скоростью оказался рядом с Морой и Стефаном. Гибрид присел между ними и его пальцы касались их шей, проверяя пульс, словно оценивая их уязвимость в эту секунду. — Когда Стефан проснётся, он сразу захочет отомстить. А я не в настроении разнимать вас. Уходи. Его глаза были сосредоточены на своих товарищах, но это не спасло Селену от того, что её сердце сжалось от боли и страха. Она не могла сдержать эмоций, её голос стал почти тихим, срывающимся, когда она сказала: — Убей меня сразу. Зачем играть? К чему всё это? Клаус, не торопясь, поднял глаза и в его взгляде мелькнула вспышка чего-то опасного. — Ты не понимаешь, Селена, — его голос был холодным, без тени сомнения. — Всё теперь будет по-моему. Захочу — убью. Захочу — будешь страдать. Захочу — поиграю, отомщу. Захочу — отпущу, но говорю сразу — это очень маловероятно. С уголка её глаза скатилась слеза, но девушка тут же вытерла её рукой, стиснув губы, чтобы не выдать своей слабости. Селена старалась не показывать, как эти слова врезаются ей в грудь, но Клаус видел всё. И несмотря на её старания, эта одна слеза — признак её уязвимости — не ускользнула от него. Майклсон резко опустил взгляд на Стефана, коря себя за то, что слёзы на этих глазах всё ещё как-то трогали его. Силуэт девушки, дрожащий в ночной тишине, зовущей своего близнеца — стал для него кошмаром. Сколько уже столетний он просыпался в холодном поту от одной такой картины перед глазами. Селена сделала шаг назад, не в силах оставаться в этом пространстве, полном напряжения и боли. Она развернулась и направилась в гостиную, зная, что больше не может добиться ничего, что могла бы изменить. Всё, что оставалось — это принять, что она оказалась в этой ловушке и никакие её попытки сопротивляться не изменят этого. Проходя мимо, она глубоко вздохнула, сдерживая каждый порыв, чтобы не разрушить то, что ещё оставалось от её гордости. В голове пронеслось: «и ведь виновата во всем сама».