Часть 37

Франция. 1601 год. Люсьен Касл был слишком искусным игроком, чтобы его ухаживания можно было назвать обычными. Он не просто соблазнял — он запутывал, превращал каждую встречу в череду тонких провокаций, в которых Селена то позволяла себя вести, то сама брала контроль. Франция 1601 года, утопающая в вине, золоте и войне, стала их фоном. Здесь не было места сдержанности, но, как ни странно, именно в этом хаосе Селена начала ощущать странное притяжение к Люсьену. Он не пытался подавить её, не уговаривал, не обещал вечность — но всегда оказывался рядом в нужный момент. Первый поцелуй был ожидаемым для Касла. Он знал, что однажды это случится — слишком уж был уверен в себе, но до сих пор не мог поверить, что девушка взяла инициативу на себя. Конечно этому было логическое объяснение. Она целовала его так, будто пыталась заглушить что-то внутри себя и он не мог не заметить этого. Тогда вампир решил, что ему всё равно. Тогда он просто наслаждался моментом. Но дни шли и Селена начала меняться. Она сама не замечала, как её рука невольно тянулась к Люсьену, когда он оказывался рядом. Как она наклонялась ближе, когда он говорил, не осознавая, что ловит каждое его слово. Как её пальцы подолгу задерживались на ткани его камзола, когда она поправляла его одежду, — пустяк, но не для него. Она не привыкла к этому. Не привыкла к тому, что сама тянется к кому-то без расчёта и выгоды. Такое было лишь раз… В далеком 1488 году. Теперь Селена не искала любви. Но Люсьен был слишком хорош в том, чтобы быть необходимым. Их ночи становились длиннее. Они встречались под шум карет, катящихся по булыжникам, под оглушительные тосты виночерпиев, под звон шпаг, когда дворяне решали судьбы друг друга на дуэлях. Франция кипела в своей вечной лихорадке, а они — в своей. И Селена начинала забывать. Нет, не совсем. Клаус всё ещё жил в её мыслях. Она ненавидела это. Ненавидела, что иногда, когда её пальцы пробегали по коже Люсьена, в памяти вспыхивало не его тело, а другое — более крепкое, более горячее, более родное. Ненавидела, что когда Люсьен шептал ей на ухо что-то обманчиво нежное, её разум подменял этот голос на другой — более хриплый, с чужим акцентом. Но её тело не знало прошлого. Её тело отвечало Люсьену. Её губы сами находили его губы. Её руки сами тянулись к нему и каждую ночь она пыталась убедить себя, что это не важно. Что рано или поздно всё изменится. Но время шло и вместо облегчения она чувствовала лишь глухую усталость. Люсьен этого не замечал. Или замечал, но не подавал виду. Он слишком хорошо играл в эту игру и чем дальше заходило их притяжение, тем сложнее ей было понять: кто ведёт, а кто следует? Селена не до конца понимала, что именно она чувствует. Влечение? Да, несомненно. Любопытство? Возможно. Желание наконец сбросить с себя груз прошлых отношений? Вероятно, больше всего. Она пыталась убедить себя, что это просто физическое — очередная страница её бессмертного существования, ещё одна ночь, ещё один мужчина, ещё один способ забыться. Но разум — предатель. Стоило Люсьену провести ладонью по её спине, едва касаясь кожи, как в сознании вспыхивали чужие руки — не его. Когда он целовал её шею, его губы казались ей более жёсткими, иногда казалось что на идеально выбритом лице парне откуда-то появилась колючая щетина, а дыхание становилось более горячим, чем было на самом деле. Каждое движение, каждое прикосновение, каждый вздох и стон — всё это несло в себе отголоски того, кто когда-то был ей ближе, чем сама жизнь. Она закрывала глаза и в полумраке её разума проступали очертания другого лица. Другого тела. Других рук, что сжимали её крепче, чем позволял себе Люсьен. Других губ, что не просто целовали, а брали с неистовой, отчаянной жадностью. Её пальцы скользили по груди Люсьена, но в воображении она чувствовала под собой не его кожу, а чужую — грубую, горячую, которую она знала наизусть. Она выгибалась под ним, но её сознание подменяло его образ. Ей казалось, что вот сейчас он заговорит, назовёт её по имени тем тоном, от которого когда-то таяло её сердце, но… Нет. Голос был не тот. Прикосновения не те. Селена ненавидела себя за это. За эти фантазии, за эту предательскую тягу к прошлому, которое она должна была оставить. Клаус не вернётся. Никогда. Он убьёт её, если увидит. Он никогда не простит. Всё кончено. И тогда её разум рушился, возвращая её в реальность, в объятия мужчины, которому она позволила заменить прошлое, но который был всего лишь… заменой. Но однажды это прекратилось. Однажды, когда Люсьен наклонился к ней в полумраке спальни, она не подумала ни о ком другом. Его пальцы прошлись по её телу — уверенные, опытные, затаившие в себе терпение, которого у Клауса никогда не было. Его губы нашли её и в этот раз они были просто его — не подделкой, не призраком прошлого, а чем-то реальным. Она больше не ловила себя на том, что закрывает глаза, чтобы представить кого-то другого. Не сжимала простыни, уговаривая себя не думать о прошлом. Просто в какой-то момент лёд оттаял. И, целуя Люсьена в ответ, сжимая его лицо в ладонях, впиваясь ногтями в его спину, она вдруг осознала — впервые за сотни лет она по-настоящему была здесь. С ним. Сейчас. У Селены было не так много мужчин. Кристофер — её первый мужчина, тот, с кем она познала близость, но не любовь. Клаус — единственные настоящие отношения, глубокие, болезненные, переполненные страстью и разрушением. И ещё… Тот кошмар, который она пыталась не вспоминать. В холодной каменной темнице, когда её сломали двое палачей. Они не оставили шрамов на теле, но душу разорвали в клочья. Она не знала, как вести себя в отношениях. Её опыт был обрывочным: немного нежности, слишком много боли, вспышки страсти и годы одиночества. Она привыкла контролировать, управлять, диктовать условия — так было проще, безопаснее. Но однажды она вдруг осознала: с Люсьеном она ведёт себя иначе. Она была резка, непоследовательна, жестока в своих словах. Девушка не хотела, но делала больно. Это открытие было неприятным. И впрямь ведь разучилась любить. Это задело её гордость. Селена стала наблюдать за другими. Прислушиваться к голосам в тавернах, смотреть, как пары флиртуют, как женщины смеются, как мужчины касаются их рук — не требовательно, а мягко, почти почтительно. Она замечала, как кто-то склонял голову, принимая чужую игру, а кто-то, напротив, вел за собой, создавая напряжение. Она изучала. Училась. Менялась. Поначалу это было странно. Неловко. Веллингтон не привыкла уступать, не привыкла останавливаться и задумываться о том, как её слова и поступки могут повлиять на другого. Но теперь она ловила себя на том, что следит за тоном голоса, за тем, как говорит с Люсьеном, за тем, как он на неё смотрит. Он заметил перемены почти сразу. — Ты ведёшь себя по-другому, — однажды произнёс он, откидываясь на подушки, пока она лениво водила пальцем по краю его рубашки. — Раньше ты скорее бы сожгла меня взглядом, чем признала, что я тебе нравлюсь. — Не обольщайся, — ответила она, но в голосе не было привычного колкого яда. Люсьен усмехнулся, но ничего не сказал. Он знал, что время играет на него. Постепенно между ними установился баланс. Там, где царило напряжение, возникло тепло. Это случилось не за один день, не за одну ночь, но внезапно Селена осознала, что больше не воспринимает Люсьена как друга, как раздражающий фактор или как средство забыться. Она начала видеть его — не как мужчину, который хотел её заполучить, а как того, кто всегда был рядом. Теперь, когда её пальцы скользили по его коже, это не было вызовом. Когда она целовала его — это было не бегством. Когда она смеялась, прижавшись к нему, в этом не было горечи. Страсть осталась, но в ней больше не было холода. Он забирал её смех, дыхание, мысли. Он касался её, как будто хотел впитать в себя каждую её дрожь, каждый вздох, каждую тень, что ещё оставалась в душе. Его руки изучали заново, уже без опаски, без боязни быть оттолкнутым. Теперь она отвечала — не сдержанно, не выжидательно, а искренне. Сел не сразу поняла, когда это произошло. Когда перестала думать о другом мужчине во время их близости. Когда перестала сравнивать. Когда его голос, его тепло, его дыхание стали для неё настоящими, а не лишь иллюзией. Люсьен был терпелив. Он ничего не требовал, но она видела, как его янтарные глаза вспыхивали всякий раз, когда она сама тянулась к нему. Когда её пальцы находили его запястье среди ночи, просто чтобы почувствовать его рядом. Когда она засыпала в его объятиях, а он гладил её волосы, думая, что она не замечает. Селена больше не ждала боли, больше не ждала предательства. Она просто жила. Люсьен целовал её постоянно. Не только в постели, но и за ужином, на прогулках и в тёмных коридорах, и даже когда она читала в саду, не обращая на него внимания. Иногда быстро, чтобы сбить с толку. Иногда медленно, жадно. Предложение руки и сердца Люсьена не было ни пышным, ни сентиментальным. Он знал, что Селена презирает красивые жесты, если за ними нет реального смысла. Он также знал, что слова для неё значат гораздо меньше, чем поступки. Это случилось после охоты. Их жертва ещё тёплым телом валялась в траве, а Селена, облизывая с губ капли крови, лениво прислонилась к дереву, наблюдая, как Люсьен поправляет манжеты, будто они только что не разорвали человека на части. — Ты останешься со мной навсегда? — его голос прозвучал так буднично, что она даже не сразу поняла смысл. Она чуть прищурилась, проведя языком по клыку, словно обдумывая услышанное. Навсегда. Это слово было пустым, бессмысленным в их мире, где вечность тянулась монотонной чередой ночей. — А если нет? — лениво поинтересовалась она, скрестив руки на груди. Люсьен усмехнулся, сделав шаг ближе. — Тогда я просто буду спрашивать снова. Пока ты не устанешь от моих попыток. Однажды у меня это уже получилось… Она рассмеялась. Этот мужчина всегда умел выбирать правильные слова — не обещания, не пафос, а спокойную, уверенную неизбежность. — Ты даже кольцо не предложил, — с ложной укоризной заметила Селена. — А ты бы его приняла? Она задумалась. — Возможно. Люсьен наклонился к ней, его губы едва коснулись её виска, оставляя на коже холодный след. — Тогда подожди. Он исчез во мраке, а через пару минут вернулся, сжимая в ладони что-то блестящее. Кровь на его пальцах ещё не успела высохнуть, но он небрежно смахнул её о ткань камзола, а затем раскрыл ладонь. Кольцо. Простое, серебряное с синим сапфиром. — Грабёж? — хмыкнула Селена, разглядывая находку. — Только немного, — пожал плечами Люсьен, скользнув большим пальцем по её костяшкам. — Ты же знаешь, я не люблю ждать. Он не встал на одно колено, не заготовил речь. Просто взял её руку, примерил кольцо, чуть поправил. Селена смотрела на его пальцы — длинные, уверенные, всё ещё чуть влажные от чужой крови, — и вдруг поняла, что её губы дрогнули в улыбке. — Теперь ты останешься? Она не ответила сразу. Сжала пальцы, чувствуя, как металл холодит кожу. — Ну а куда я денусь? Их свадьба была далека от привычных пышных церемоний. Не было толпы гостей, парадных нарядов, торжественной клятвы перед алтарём. Они оба не верили в Бога, не видели смысла в человеческих традициях, которые для бессмертных существ были лишь бледной иллюзией смысла. Это случилось в 1603 году, глубокой ночью, когда город утопал в темноте, а улицы были пусты. Франция бурлила войнами, аристократы плели интриги, но для них существовал только этот момент. В маленькой часовне на окраине Руана, где запах ладана смешивался с сыростью старых камней, Люсьен и Селена стояли перед дряхлым священником. Он был пьян, его пальцы дрожали, когда он пытался перекрестить их, но это не имело значения. Никто из них не верил, что штамп церкви делает их союз крепче. Люсьен держал её руку, лениво поглаживая пальцами девичью ладонь. — Ты уверена? — его голос был тихим, но полным нежности. — Разве у меня есть выбор? — ответила Селена, склонив голову набок. Её платье было голубым, сотканным из плотной ткани, что мягко облегала её фигуру. Ни кружев, ни драгоценностей — лишь тонкая лента на шее. Она не хотела выглядеть невестой, но даже так, в тусклом свете свечей, её красота казалась нечеловеческой. — Ты всегда могла сбежать, — Люсьен склонился ближе и его губы коснулись её уха. — Но, похоже, не захотела. Священник прокашлялся, пытаясь собрать мысли. — Вы… вы даёте согласие?.. Люсьен перевёл взгляд на Селену, его янтарные глаза сверкнули. — Я даю, — произнёс он спокойно. Селена задержала дыхание, почувствовав, как внутри что-то дрогнуло. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь. — Я тоже. Священник пробормотал что-то о союзе перед Богом, но она не слушала. В этот момент существовал только Люсьен — его рука в её, его лёгкая улыбка, его вечное терпение. Когда священник наконец закончил и устало вздохнул, Люсьен шагнул вперёд, не дожидаясь официального разрешения. Его губы настигли её с той лёгкостью, которая была ему свойственна. Поцелуй был долгим, наполненным чем-то большим, чем просто страсть. Когда они вышли из часовни, утренний туман уже окутывал улицы. Селена остановилась, проведя пальцами по кольцу на своей руке. И когда наконец Селена и Люсьен переступили порог нового особняка, в воздухе сразу повисло чувство невероятной легкости. Все, что они пережили вместе, казалось, исчезло, растворилось в этом моменте. Все следы прошлых страданий и сомнений остались позади и перед ними открывалась новая глава. Тереза и Эйлин стояли в прихожей, ожидая их появления. Их лица не могли скрыть эмоций — это был момент, которого они ждали. Когда их взгляды встретились с глазами Селены, они мгновенно поняли, что эта свадьба была не просто формальностью. Это был настоящий выбор, акт, который заключал их судьбы. Тереза не сдержала эмоций и слезы радости блеснули в ее глазах. Она подбежала к Селене, обняв ее крепко, не стесняясь слез. — Ты… ты сделала это! — прошептала она, не веря своему счастью. — Я так рада за тебя, сестра. Это именно то, чего ты заслуживаешь. Ты нашла своего человека. Ты нашла свое счастье. Эйлин стояла чуть в стороне, сдерживая слезы, но вскоре ее лицо тоже смягчилось и она с улыбкой подошла к Селене. Схватив ее за плечи, она добавила: — Ты сильнее всех нас. Ты выбрала. Ты обрела свой мир. Я горжусь тобой. Селена почувствовала, как ее сердце наполняется теплом от их слов. Она взглянула на Люсьена, его лицо отражало ту же решимость, которая была в ее сердце. В этот момент все сомнения исчезли. Она была здесь, с ним и это было правильно. Наверное… Тереза, не теряя времени, повернулась к Люсьену, с улыбкой протянув ему руки. — И тебя я тоже должна обнять, — сказала она и хотя её голос был хриплым от слез, в нем звучала искренняя радость. Люсьен, несколько озадаченный этим выражением благодарности, обнял Терезу, покачивая головой. Чикаго. 1920 год. За окнами гудел город — пьяный от джаза, виски и запаха дорогих духов, но в квартире Клауса царила тишина, натянутая, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Прошло двое суток с той ночи, когда он объявил Селену своей пленницей, своей собственностью и внушение продолжало держать её здесь — невидимыми оковами, от которых не сбежать. Селена сидела за угловатым деревянным столом в гостиной, сложив руки и уронив на них голову. Тёмные волосы, растрёпанные, будто лёгкий ветерок пронёсся сквозь них, рассыпались по поверхности, напоминая тень, а голубые глаза, потускневшие от усталости и голода, были прикованы к кольцу на её пальце. Серебряное кольцо с сапфиром, то самое, что Люсьен надел ей в 1601 году, теперь сидело на среднем пальце. Со временем она изменила его — превратив в защиту от солнца. Она больше не любила носить украшения, но одно напоминание о прошлом игнорировать не могла. Сапфир поймал слабый свет газовой лампы и отблеск пробежал по её бледному лицу, углубляя тени под глазами. Вербена давно выветрилась из тела, но опустошение осталось. Силы таяли. Голос крови внутри становился всё громче. Она проснулась этим утром в другой комнате — узкой, с темными обоями и единственным окном, плотно закрытым тяжёлыми шторами. Возле двери лежали пакеты — простые, из коричневой бумаги, оставленные без записки, без слов. Она знала, чья это работа. Клаус. Его молчаливый контроль ощущался во всём. Внутри оказалась новая одежда. Сейчас она сидела в одном из этих платьев — простое, но элегантное, из мягкой шерсти, тёмно-зелёное, с длинными рукавами и подолом до колен. Оно обнимало её фигуру, подчёркивая изгибы, но не сковывало движений. Тонкий пояс на талии, высокий ворот — ему, вероятно, нравилось, как оно сидело на ней. Клауса не было. Двое суток — ни звука его шагов, ни его тени в дверном проёме. Он просто оставил её здесь, скованную внушением и исчез. Может, он сейчас в баре, где скрипит саксофон, где женщины с алыми губами шепчут ему на ухо пустые обещания, где ночь пахнет виски и порохом? Или в охоте? В своей вечной погоне за местью? Её не заботило. Так должно было быть. Но пустота давила на неё сильнее, чем его присутствие. Она устала. Тело ныло, разум был как тонкая струна, готовая порваться от одного неверного движения. Хотела уйти — из этой квартиры, из его власти, из его тени, что тянулась за ней, словно паутина. Но внушение держало всегда крепче цепей. Дверь скрипнула. Девушка резко подняла голову. На пороге стоял Стефан. Его волосы были растрёпаны, зелёные глаза поблёскивали смесью гнева и любопытства. Он скрестил руки на груди, лениво прислонился к косяку и скользнул по ней цепким взглядом. — Выглядишь… иначе, — его губы изогнулись в лёгкой усмешке. — Клаус решил приодеть свою куклу? Селена сжала кулаки под столом, напряжённо следя за ним. Он не стучал. Не спрашивал. Просто вошёл, как будто был здесь хозяином, а она — частью интерьера. Его шаги были неторопливы, почти ленивы, когда он пересёк комнату и сел напротив, небрежно откинувшись на стуле. Из кармана помятой рубашки достал пакет с кровью — свежий, ещё тёплый. Положил его на стол между ними и толкнул кончиками пальцев, как подачку. Горло девушки сжалось. Голод вспыхнул с новой силой, но она не двинулась. Не хотела брать его дары. Не от него. Не так. Стефан наблюдал. Её длинные волосы струились по плечам, падали на спину тяжёлым водопадом — слишком длинные для двадцатых, когда женщины предпочитали короткие стрижки. Но они были вызовом — времени, прошлому, самой себе. Густые, блестящие, с лёгкой волной, что придавала им живую, почти дикую красоту. Они обрамляли её лицо, бледное, но не болезненное, а словно выточенное из мрамора, с россыпью веснушек, что усеивали её щёки и нос, как звёзды на ночном небе. Эти веснушки были редкостью для вампира, сохранившейся с её человеческой жизни и делали её одновременно уязвимой и завораживающей. Её глаза — глубокие, голубые, как сапфир в её кольце, — были окаймлены длинными, густыми ресницами, что бросали мягкие тени на кожу, подчёркивая их выразительность. Они смотрели на него с усталостью, но и с огнём, что не угас, несмотря на её слабость. Маленький нос, слегка вздёрнутый, придавал её лицу очарование, что контрастировало с острыми скулами и полными губами, сейчас сжатыми в тонкую линию. Её красота была не кричащей, не искусственной, а природной, глубокой — как лесная река, что скрывает свои течения под спокойной поверхностью. Стефан наклонился чуть ближе, его взгляд скользил по ней — от волос до пальцев, что сжимали край стола и в его глазах мелькнуло что-то новое, не только насмешка, но и интерес. Он был так близко, что она уловила его запах — запах Потрошителя. Это был резкий, почти животный аромат: металлическая нота свежей крови, что пропитала его сущность за годы убийств, смешанная с терпким дымом сигарет, что цеплялся к его одежде и лёгким, горьким оттенком виски, что витал в его дыхании. Но под этим была ещё одна грань — слабый, едва уловимый шлейф сосновой хвои, словно оставшаяся от прежнего Сальваторе. — Ты не похожа на его обычных пленников, — сказал он, его голос стал тише, но в нём всё ещё звенела провокация. — Что он с тобой делает, Селена? Держит как трофей или как головоломку, которую не может разгадать. Почему не убил? Вижу такое впервые. Селена замерла, её глаза встретились с его, но она не ответила. Веллингтон не знала ответа — не знала, почему Клаус оставил её в живых, почему его гнев не перерос в смерть. Её разум был пуст — или, скорее, переполнен вопросами, что она не могла озвучить. Голод пульсировал в венах, пакет крови лежал перед ней, манящий и ненавистный, но Сел не шевельнулась, не желая давать вампиру напротив удовлетворения. Стефан прищурился, откинулся назад, скрестив руки на груди и чуть мягче улыбнулся, как будто решил сменить тактику. — Не хочешь говорить? — продолжил он, тон стал почти дружелюбным. — Ладно. Тогда давай познакомимся поближе. Как ты, наверное, уже поняла, меня зовут Стефан. Стефан Сальваторе. Он протянул ей руку через стол, но это был не жест вежливости, а вызов — его пальцы зависли над пакетом крови, как бы дразня её, проверяя, возьмёт кровь или его руку. Селена смотрела на него, её пальцы дрогнули под столом, но она не подняла руку. — Селена Веллингтон. Стефан приподнял бровь, его усмешка стала чуть мягче, почти искренней. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на стол и его зелёные глаза пробежались по её лицу с новым интересом. — Красивая фамилия. Древняя. Сколько тебе лет, Веллингтон? — Я не на допросе. Стефан рассмеялся — коротко, но искренне, он поднял руки в притворном жесте капитуляции, но его глаза не потеряли своего блеска. — Знаю, принцесса, знаю, — сказал он, подмигнув ей с лёгкой насмешкой. — Я ведь подружиться хочу. Вообще-то ты свернула мне шею. — А ты связал меня и резал, если забыл. Стефан замер, его усмешка дрогнула, но не исчезла. Взгляд стал глубже, словно он впервые увидел в ней не просто жертву или пленницу, а равного. Пакет крови лежал между ними, всё ещё нетронутый и тишина повисла на миг, тяжёлая, но живая. Затем вампир кивнул, медленно, как будто соглашаясь с чем-то внутри себя и его голос стал тише, почти дружелюбным: — Вот видишь. Один — один. Начнём сначала? Сальваторе протянул руку снова, но теперь в этом жесте было меньше вызова и больше искренности — или, по крайней мере, того, что могло сойти за искренность в его исполнении. Селена смотрела на него, её пальцы всё ещё дрожали под столом, но она больше не видела смысла сопротивляться. Этот парень был упрям, как буря, что не утихает, пока не сломает всё на своём пути. Его зелёные глаза, полные насмешки и любопытства, не отпускали её, и она поняла: он не отстанет. Усталость, голод, два дня в этой клетке сломили её упрямство — не полностью, но достаточно, чтобы протянуть руку. Пальцы, бледные и тонкие скользнули через стол и коснулись его ладони. Он сжал её руку чуть сильнее, чем нужно, его кожа была прохладной, но крепкой и девушка почувствовала его силу — не угрожающую, но явную. Стефан вдруг наклонился и поднёс её руку к губам. Губы мягко коснулись выпирающих костяшек, оставив лёгкий, почти галантный поцелуй, что контрастировал с его резкой натурой. Он поднял взгляд, его усмешка стала теплее: — Приятно познакомиться, Селена Веллингтон. Затем отпустил девичью руку, но не откинулся назад, его глаза снова пробежались по её лицу и вернулся к своему вопросу, как охотник, что не теряет след: — Так сколько тебе лет, Селена? Не заставляй меня гадать. Любопытно ведь. Она не ответила сразу, взгляд упал на пакет крови, что лежал между ними. Стефан заметил это, его пальцы подтолкнули пакет ближе к ней: — Выпей. Выглядишь не очень. Её горло сжалось, голод, что подавляла эти два дня — стал невыносимым. Она больше не могла сопротивляться — не ему, не себе. Рука дрогнула, но схватила пакет, а после поднесла его к губам и вампирша начала пить — жадно, быстро, почти отчаянно. Кровь хлынула в её рот, тёплая, густая, с привкусом железа и только что законченной жизнью, клыки впились в пластик, выдавливая каждую каплю. Глаза закрылись на миг, тело расслабилось и сила начала возвращаться, наполняя вены, как дождь пересохшую землю. Стефан наблюдал, его усмешка исчезла, сменившись чем-то другим — восхищением, смешанным с узнаванием. Сейчас видел в ней себя — того Потрошителя, что пил так же, теряя контроль, отдаваясь жажде, что была сильнее воли. Селена закончила, её грудь поднималась от резких вдохов и она вытерла рот краем тёмно-зелёного платья, оставив на ткани слабый красный след. Затем подняла взгляд на него: — Мой возраст… В 1490 году мне был двадцать один, когда я умерла. Считай сам, сколько мне сейчас. Стефан прищурился, его губы дрогнули в лёгкой улыбке, пока он мысленно считал. Двадцать один год человеческой жизни плюс четыреста пятьдесят лет вечности. Он присвистнул, его брови поднялись, и он произнёс, не скрывая удивления: — Четыреста семьдесят один? Неплохо, Веллингтон. Ты старше меня почти на три века. Он откинулся назад, его взгляд всё ещё не отпускал её, но теперь в нём было больше уважения, чем насмешки. — Кем ты приходишься Клаусу? Селена замерла, её взгляд скользнул по его лицу, оценивая, но она не торопилась с ответом. Длинные чёрные волосы, струящиеся до бёдер, упали на плечо, когда она чуть повернула голову и её губы сжались в тонкую линию. — Он, наверное, сам сказал. Стефан пожал плечами, движение было небрежным, но в глазах мелькнула искра интереса. — Ни слова. Клаус не особо делится своим прошлым. Селена опустила взгляд на свои руки, пальцы коснулись кольца с сапфиром на среднем пальце — защитного, но полного воспоминаний. — Это было давно. Ещё при жизни. Мы были вместе… пока кое-что не произошло. Стефан прищурился, его любопытство вспыхнуло ярче — она видела это в том, как его брови слегка сдвинулись, как пальцы сжались на рукавах рубашки. Он наклонился ближе, его запах стал резче и его голос приобрёл лёгкую настойчивость: — Кое-что? Что именно? Веллингтон не ответила, её молчание было красноречивым — она не даст ему больше, чем уже сказала. — Я ведь сумасшедшая или ты забыл? Стефан замер на миг, его глаза расширились, но тут же сузились и его губы растянулись в широкой улыбке. — Да нет конечно, такие девушки заводят куда больше. Его улыбка стала мягче, но в ней было что-то тёмное, игривое, как у кота, что играет с мышью. Он протянул руку, пальцы слегка коснулись края стола рядом с её рукой, не пересекая границу, но дразня своей близостью. — Такие, как ты, — продолжал он, его голос стал почти шёпотом, — непредсказуемые, дерзкие… Они заставляют кровь бежать быстрее. Даже если она уже давно не течёт. Его глаза блеснули и он подмигнул собеседнице, придавая ему вид одновременно небрежный и соблазнительный. Сальваторе наклонил голову, его взгляд стал ещё пристальнее, и добавил, понизив голос до бархатного тона: — Может, поэтому Клаус тебя не убил. Даже он не может устоять перед такой… сумасшедшей красотой. Селена смотрела на него, её брови слегка приподнялись и вдруг её губы дрогнули. Она не сдержалась — смех вырвался, короткий, но звонкий, что разрезал напряжение в комнате. Её голова откинулась назад, волосы качнулись и смех был не злым, не насмешливым, а искренним, почти облегчённым. Она покачала головой и вытерла уголок рта, где ещё оставалась тень крови. — О, милый Стефан, ты правда думаешь, что это сработает? Что я стану сговорчивее от твоего нелепого флирта? Вампир усмехнулся в нём мелькнула тень разочарования и он пожал плечами, не теряя своего обаяния: — Стоило попробовать, да? Селена подняла плечи её смех угас, оставив в голубых глазах лёгкий блеск, что смягчал их холод. Стало заметно, что она чуть расслабилась, даже перестала сжимать край стола. — Откуда ты такой взялся, господин Сальваторе? Он приподнял бровь, его усмешка дрогнула, но не исчезла. Её вопрос застал его врасплох — не потому, что был сложным, а потому, что она задала его первой, перехватив инициативу, наконец диалог начал налаживаться. — Мистик Фоллс, Виргиния. Маленький городок, который я покинул… давно… А ты? — добавил он, его тон стал чуть игривым, но в нём чувствовался искренний интерес. — Веллингтон — звучит по-английски. Откуда родом госпожа? — Север Америки, тогда мой дом звался графством Веллингтон, сейчас это самый север Канады. Холодное место, о котором ты никогда не слышал. Давно это было. — Север, значит. Древняя фамилия, древняя ведьма, древний вампир, ещё и графиня, похоже. Интересно, — сказал он, его голос стал глубже, но в нём появилась новая нотка — задумчивость. — Как же сюда вписывается и древний гибрид? Ты, кажется, его сильно обидела. Не хочешь говорить — не надо, но дам совет: всё равно тебе отсюда не выбраться. Выключи эмоции. И вдруг она поняла — его слова, его лёгкость, его холодная насмешка были не просто игрой. Он выключил свои эмоции, жил без них, как Люсьен однажды рассказывал ей о вампирах, что выбирают пустоту вместо боли. — Нет. Я больше никогда так не поступлю. Я выключала их однажды — на дне рождения брата. Полчаса — всего полчаса без эмоций и я убила так много людей… пока это не коснулось сестры, дорогого мне человека. Я не стану снова этим чудовищем… Её глаза блестели, воспоминания нахлынули, как волна: крики, кровь, её собственные руки, что рвали жизни без сожаления и лицо сестры — бледное, полное ужаса, — что вернуло её назад. Она сглотнула, Стефан смотрел на неё и что-то в его взгляде изменилось. Зелёные глаза потемнели, усмешка исчезла, сменившись тенью чего-то глубокого, почти уязвимого. Он вспомнил Деймона — своего брата, которого тот оставил. Образ старшего Сальваторе вспыхнул в голове — дерзкая улыбка, его жестокость, его боль, — и Стефан стиснул зубы, отгоняя эти мысли прочь. Он не хотел этого видеть, не хотел чувствовать. Резко, почти рывком, он поднялся со стула, его движения были быстрыми, почти нервными. Он бросил взгляд на Селену, но не сказал ни слова, его челюсть сжалась и затем просто развернулся, направляясь к двери. Селена осталась сидеть, её пальцы всё ещё сжимали кольцо, а взгляд упал на стол и она прошептала в тишину, так тихо, что даже стены не услышали: — Я не стану тобой, Стефан. Ни за что. Выберусь отсюда, любой ценой. И так вечер наполнил квартиру золотистым светом, плавно растекавшимся по стенам, делая атмосферу почти умиротворённой. Почти. Селена вышла из комнаты впервые за двое суток. Квартира была тихой. Слишком тихой. Но чуткий вампирский слух улавливал шорохи, где-то впереди кто-то что-то писал, чернила скрипели по бумаге с такой яростью, будто писавший сражался с невидимым врагом. Любопытство, смешанное с тревогой, толкнуло её вперёд. Она подошла к двери, её рука легла на ручку и она медленно, бесшумно приоткрыла её, оставив узкую щель. Её голубые глаза, блестящие в полумраке, выглянули внутрь и дыхание девушки замерло. Там, за массивным письменным столом из тёмного дерева, сидел Клаус. Свет одинокой лампы падал на него, выхватывая его из теней комнаты. Его рыжие волосы были растрёпаны, словно он не раз проводил по ним рукой в раздражении, а несколько прядей спадали на лоб, придавая ему вид одновременно дикой свободы и сдержанной ярости. На нём была чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья, испещрённые тонкими венами. Его пальцы, сжимавшие перо, двигались быстро, оставляя на бумаге резкие, угловатые линии, но затем он останавливался, его челюсть напрягалась и он срывал лист, сжимая его в комок с такой злостью, что казалось, он выплёскивал в этом движении всю свою тьму. Комки бумаги валялись вокруг стола, как свидетельства его внутреннего хаоса, а чернила пятнали его пальцы, добавляя ему вид художника, чьё творение обернулось войной. Селена смотрела на него через щель и она невольно задержала дыхание. Её взгляд скользил по его профилю — она следила за каждым движением, за тем, как скулы становились резче от напряжения, как губы сжимались в тонкую линию, как заметная тень щетины подчёркивала его упрямую линию подбородка. Её пальцы сжали дверной косяк и она не могла отвести глаз, словно он был магнитом, что притягивал, несмотря на всю боль между ними. Внезапно его холодные глаза поднялись от стола и встретились с её взглядом. Время замерло. Сердце сжалось в груди, как будто ожило только для этого момента и она почувствовала, как холод пробежал по спине. Клаус замер, его перо зависло над бумагой, капля чернил сорвалась с кончика и упала на лист, расплываясь чёрным пятном. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — узнавание, гнев. — Заходи, — велел Майклсон. Он не шевельнулся — взгляд остался прикованным к ней и Селена колебалась, её рука всё ещё лежала на ручке, но его команда — его воля — толкнула её вперёд. Она приоткрыла дверь шире, девичьи босые ноги коснулись прохладных досок пола. Клаус сидел за столом, взгляд — острый, как клинок — поднялся к ней, но он не спешил. Его рука с чернильными пятнами на длинных пальцах замерла над бумагой и он аккуратно отложил перо, положив его рядом с кучей смятых листов. Свет лампы играл на его лице, высвечивая тёмные круги под глазами — редкий намёк на усталость, что контрастировал с его обычной непроницаемостью. — Что тебе нужно? Селена остановилась и её подбородок чуть дёрнулся вверх, выдавая настороженность. — Ничего. Услышала шум, решила проверить, кто здесь. Клаус коротко выдохнул через нос, его губы искривились в лёгкой гримасе — не усмешке, а скорее тени разочарования. Он провёл рукой по столу, сметая в сторону очередной комок бумаги и пробормотал, его голос стал тише, но резче, как шёпот ветра перед грозой: — Твоё любопытство до добра не доводит, Селена. Гибрид встал, его движения были не плавными, а резкими, как будто он сбрасывал с себя оцепенение. Рубашка натянулась на его широких плечах, когда он потянулся, а закатанные рукава обнажили жилистые предплечья, где чернила оставили случайные мазки. Он шагнул к ней, но не прямо — его путь был извилистым, как у зверя, что кружит вокруг цели. Ботинки глухо стучали по полу и он смотрел на девушку не в упор, а исподлобья, изучая её фигуру в платье, что подчёркивало её тонкую талию, её бледные тонкие руки, волосы, что спадали ниже бёдер, как тёмная река. Его взгляд был не тяжёлым, а цепким, как будто он искал в ней трещину, слабость или, может, что-то давно потерянное. Клаус остановился перед вампиршей, его тень легла на её лицо и он заложил руки за спину, но не ровно — одна кисть сжала запястье другой, выдавая скрытое напряжение. Его рост заставил Селену запрокинуть голову и шея девушки вытянулась, открывая тонкую линию ключиц под платьем. Её голубые глаза, яркие, как сапфир, встретились с его и в них мелькнула не только смелость, но и тень тревоги, что она не могла утаить. Его лицо оставалось каменным, но уголок рта дрогнул и его голос, глубокий, с лёгким рычанием на выдохе, прорезал тишину: — Что ты делаешь в Чикаго? Селена смотрела на него снизу вверх, её шея всё ещё была вытянута, и тонкая прядь чёрных волос соскользнула с плеча, упав на грудь. Губы приоткрылись, но она быстро сжала их, словно подавляя первый порыв ответить резко. Её пальцы скользнули к запястью, где она рассеянно провела ногтем по коже, оставив едва заметный след. — Просто живу. Что мне ещё тут делать? Клаус прищурился, его брови сдвинулись и морщина между ними стала глубже, как трещина в камне. Его губы дрогнули — не в улыбке, а в коротком, почти беззвучном выдохе, что мог быть смешком или признаком раздражения. Он шагнул в сторону, но не отступил, а лишь сменил угол, его ботинок слегка задел смятый лист бумаги на полу, отчего тот с шорохом откатился к стене. Его взгляд скользнул по ней — не тяжёлый, а быстрый, как будто он пытался поймать в её словах ложь или намёк. Мужские пальцы за спиной разжались и он вытянул одну руку, небрежно опершись ладонью о край стола, отчего чернила на его коже слегка размазались. — Просто живёшь, — повторил он, его тон стал ниже, с лёгким сарказмом, что сквозил в каждом слоге. — В том же городе, что и я. Удивительное совпадение, не находишь? Селена не шевельнулась, но её подбородок чуть опустился и она посмотрела на него не прямо, а слегка искоса, её густые ресницы бросили тень на щёки. — В чем-то меня подозреваешь? Клаус чуть повернул голову, его светлые волосы поймали свет лампы и в них мелькнула золотая искра, контрастирующая с тёмными тенями под глазами. Его губы растянулись в кривой улыбке — не доброй, а хищной, обнажая краешки клыков, что придавало ему вид волка, готового к прыжку. Он оттолкнулся от стола, на который опирался и сделал шаг ближе: — От тебя, дорогуша, можно ожидать чего угодно. Как там говорится? «Кто предал однажды, предаст и дважды»? Селена приподняла бровь, её веснушки на щеках стали заметнее, когда она слегка наклонила лицо к свету и девичьи губы дрогнули, словно она подавила вздох. Взгляд стал твёрже, но в глубине её глаз мелькнула тень — не страх, а что-то похожее на сожаление, что она тут же скрыла, прищурившись. — Ты правда думаешь, что я здесь ради игр, Никлаус? Я не знала что ты в городе, клянусь. Мы тут не так давно и никого тут не знаем. Клаус замер, его кривая улыбка исчезла и он провёл языком по внутренней стороне щеки, словно пробуя её слова на вкус. Он шагнул к ней, его движения были не резкими, а плавными, но с хищной грацией и его рука поднялась, длинные пальцы с чернильными пятнами мягко, но властно легли на её подбородок. Он сжал его, заставляя поднять лицо и её глаза, полные смеси вызова и боли, встретились с его — холодными, но горящими внутренней бурей. Его большой палец слегка нажал на девичью кожу, оставив слабый след, а его светлые волосы упали на лоб, когда он наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки. — Ты заплатишь за своё предательство, Селена. Говорил ведь. Селена не дрогнула, но её губы задрожали, затем чуть повернула голову, насколько позволяла его хватка: — Я и так расплатилась сполна, Никлаус. Но если ты так желаешь, убей меня. Лучше так, чем видеть, каким ты стал. Разве ты лучше своего отца? Или моего? Её слова ударили, как хлыст и Клаус замер, его пальцы на её подбородке напряглись, но не сжали сильнее. Глаза расширились на миг и в них мелькнула тень — не гнев, а что-то болезненное, что он тут же подавил. Его губы растянулись в усмешке, кривой и острой, обнажая белизну клыков, что проступили чуть сильнее обычного. Он наклонился ещё ближе, почти вплотную, его нос едва не коснулся её и жар его кожи стал ощутимым. Его голос стал шёпотом, ядовитым и насмешливым, но с лёгким дрожанием, что выдавал его: — А ты, Селена, разве считаешь себя лучше наших отцов? Ты такая же убийца, как и все мы. Только почему-то строишь из себя невинную. — Я не строю из себя невинную. Я просто не прячусь за своей жестокостью, как ты. Его усмешка исчезла и он отпустил её подбородок, но не отступил — его рука повисла в воздухе, пальцы слегка дрожали, словно он боролся с желанием схватить её снова. Его лицо стало жёстче, скулы напряглись, а в его глазах загорелся огонь — не яркий, а тёмный, как угли, что тлеют перед тем, как вспыхнуть. Он смотрел на неё, и в этот момент между ними повисла тишина, полная невысказанного — не только гнева, но и чего-то старого, что связывало их сильнее, чем они оба хотели признать. — Я не прячусь за жестокостью, Селена. Прятаться — это вообще не про меня. Я такой — какой есть. — Тогда почему ты прятался от меня эти два дня? Почему не поговорил со мной раньше? Почему ты прячешься от нашего прошлого? Даже взглядом со мной не встречался. Его лицо изменилось — усмешка исчезла и он моргнул, словно её слова ударили его неожиданно. Затем отступил на полшага, его ботинок глухо стукнул по полу и провёл рукой по волосам взъерошив их ещё сильнее, голубые глаза потемнели и он стиснул челюсть, скулы напряглись, выдавая борьбу внутри. Гибрид наклонился к девушке, но не вплотную, его пальцы сжались в кулак и тут же разжались, словно он не знал, что с ними делать. — Я не прячусь от прошлого. Я оставил его там, где ему место. Это ты таскаешь его за собой, как цепи. Селена сглотнула, её горло дрогнуло и она отвела взгляд на миг, рука, что сцепляла пальцы, опустилась и она коснулась кольца на среднем пальце, оставив руку неподвижной, словно боялась выдать своё смятение. Её взгляд задержался на его лице — на напряжённых скулах, на подбородке, на волосах, что прилипли ко лбу, делая его таким живым, таким близким, несмотря на всё. Её грудь сжалась и она почувствовала, как старая влюблённость — та, что она хоронила веками, — шевельнулась в ней, как тень, что оживает под светом. Она ненавидела это чувство, но не могла его заглушить. — Мне давно хватает сил сбросить с себя любые цепи, Никлаус. В её мыслях, скрытых за этой стальной маской, бурлило другое. Она смотрела на него — на того, кто запер её в этой клетке, кто держал её в своей власти, — и сердце тлело, как угли, что не гаснут под пеплом. Эта влюблённость была слабостью, проклятием, что цеплялось за неё, как плющ к старому дереву. Его глаза, его голос, его близость разжигали в ней пламя, что она не могла потушить и даже сейчас, стоя перед ним — чувствовала, как душа дрожит от этой нежности, что она ненавидела и обожала одновременно. Но лицо вампирши оставалось непроницаемым, губы сжались и она не дала ни единого намёка на эту бурю внутри. Клаус прищурился, его взгляд стал острым: — Не все цепи тебе снять под силу, Селена. Ты теперь в моей власти и будешь делать то, что я пожелаю. Этой ночью хочу, чтобы ты прочла все эти бумаги, нашла зацепки про двойников. Хочу, чтоб выжала максимум. Майклсон кивнул в сторону переплетённой ниткой стопки бумаг и книг, что громоздилась на углу стола — пожелтевшие листы, исписанные мелким почерком, с потёртыми обложками, что выдавали их возраст. Его рука замерла в воздухе, указывая на них, придавая ему вид человека, что привык командовать даже в мелочах. Селена приподняла бровь, её глаза сверкнули и она шагнула в сторону, босая нога коснулась пола с лёгким шлепком. А ведь действительно она могла сбросить любые цепи, но не те, что он накинул на её душу ещё в 1488 году. Его лицо — такое знакомое, такое жестокое и такое притягательное — держало сильнее, чем его власть и она проклинала себя за это. Но снаружи брюнетка не показала ничего. Её губы искривились в насмешливой улыбке и она наклонила голову: — Решил сделать из меня свою писаршу? Нужно ещё и заметки писать? Или твои слуги читать разучились? Клаус резко повернул голову, его взгляд стал тёмным, почти чёрным, лицо напряглось, скулы проступили резче и он заговорил так, что голос стал низким, с рычанием, что вибрировало в воздухе, полным угрозы: — Не смей мне дерзить, Селена. Я не в настроении для твоих игр. Продолжишь — и я разозлюсь по-настоящему. Она не отступила, подбородок поднялся выше и посмотрела на него прямо, её глаза вспыхнули вызовом. Руки опустились вдоль тела, но пальцы слегка шевельнулись, словно она сдерживала порыв сжать их. — Я тебя не боюсь, Никлаус. Клаус замер на миг, его брови приподнялись и он издал короткий, резкий смешок — не весёлый, а полный холодной ярости. Он шагнул к ней снова, его высокая фигура нависла над ней и тень упала на её лицо, закрывая свет лампы. Мужская рука поднялась и он медленно, почти лениво, коснулся её волос у скул, перебирая их между пальцами — его прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась угроза. — Это ты зря, дорогуша. Очень зря. Селена сглотнула, горло дрогнуло, но она не отвела взгляд, её ресницы слегка задрожали, когда пальцы первородного скользнули по её волосам. Кожа на щеках стала чуть розовее, но она держала голову высоко, дерзость осталась щитом, но затем он резко отдёрнул руку, словно обжёгся. Его глаза потемнели и Клаус тут же выпрямился, его тень всё ещё нависала над ней, но теперь она казалась холоднее. Гибрид повернулся к столу, его движения были быстрыми, почти рывковыми и схватил переплетённую ниткой стопку книг и бумаг — пожелтевшие листы зашуршали, а верёвка натянулась, когда он с силой потянул её к себе. Затем шагнул к ней, протягивая стопку с такой уверенностью, что она чуть не упала ей в руки. — Вот. У тебя время до утра. Как проснусь, зайду к тебе и проверю. И если не будет сделано, Селена… — он сделал паузу, его губы искривились в кривой усмешке, обнажая краешек клыка, — я заставлю тебя бояться. Поверь, я умею. Селена не шевельнулась сразу, но затем медленно протянула руки, принимая стопку. Её пальцы коснулись грубой верёвки и девушка чуть сжала её, ощущая вес бумаг — не только физический, но и тот, что он навязал ей своей волей. — Угрозы, угрозы, опять угрозы… Клаус прищурился, его усмешка стала шире, но в ней не было веселья — только холодная уверенность. Его рука поднялась, но не к ней — он провёл пальцем по своему подбородку, потирая щетину и его глаза блеснули, как лёд под солнцем. — Это не угрозы, дорогуша. Это обещание. Не испытай меня и все будет хорошо. Гибрид развернулся, его рубашка натянулась на спине, когда он сделал шаг к двери, но остановился на миг, бросив на неё взгляд через плечо. Его профиль — острый нос, напряжённая линия рта — казался вырезанным из камня и в этот момент он был не просто человеком, а силой, что не терпела неповиновения. Затем Никлаус вышел, оставив Селену с книгами в руках и с тишиной, что звенела в ушах. Веллингтон стояла на месте, её руки сжимали стопку и она опустила взгляд на бумаги. Внутри отчаяние боролось с гневом — она ненавидела его власть, но не могла вырвать из себя это чувство, что тянуло к нему, как магнит.