Часть 38

Франция. XVII–XVIII век С 1601 года во Франции началась счастливая семейная жизнь господина и госпожи Касл — Люсьена и Селены. Но счастливая ли? В глазах окружающих — безусловно. Их брак был странно спокойным, без бурных ссор, без страстных примирений, без надрывных драм, которыми так часто сопровождались вечные союзы бессмертных. Он был… идеальным. Даже слишком. Люсьен, мастер провокаций и искушений, не изменился после свадьбы. Он продолжал ухаживать за женой с той же грацией, что и в первые дни их знакомства. Он не был скучен, не превращался в предсказуемого мужа, напротив, с годами находил всё новые способы удивлять её. Завтрак в постель с вином и ягодами. Прогулка по крышам Парижа, когда город ещё спит. Украденные поцелуи в общественных местах, когда никто не смотрит. Это было его способом напоминать Селене — она всё ещё та женщина, ради которой он когда-то потерял голову. А что Селена? Она долго не могла привыкнуть к такому браку. Вечность казалась ей замкнутым кругом, где ничто не меняется. Но Люсьен каким-то образом каждый день делал их жизнь новой. Он подбрасывал в этот идеальный механизм искру, чтобы он не остановился. Они жили в особняке на окраине Парижа, в стороне от людской суеты, но не в изоляции. Их дом был полон света и звуков — к ним часто заглядывали гости, а Люсьен умел устроить праздник буквально из воздуха. Селена поначалу держалась чуть в стороне, но со временем привыкла к этой лёгкости. По ночам супруги исчезали из дома, растворяясь в темноте улиц. Порой, забываясь в охоте, они забредали в кварталы, где кровь лилась свободно, а порок был обычным делом. Селена редко признавала это вслух, но ей нравилось, что Люсьен не давил на неё. Он не ждал, что она будет идеальной женой, не требовал от неё измениться или соответствовать какому-то образу. Он просто принимал её — такой, какой она была. Люсьен же был слишком искусным любовником, чтобы делать из страсти лишь привычный ритуал. Как и во всём, он не терпел скуки. Он не просто владел её телом — он превращал каждую ночь в искусство. Их близость была не просто физической. Он знал, как разжечь в ней огонь — не резкими движениями, не грубой силой, а тонкостью, вниманием к каждому вздоху, к тому, как её тело отзывалось на прикосновения. Он доводил её до предела, а потом отступал, оставляя её жаждать большего. Селена ненавидела это. И обожала. Близость с ним была теперь иной, не было боли, не было вины, не было попыток заглушить воспоминания. Только он — его губы, его руки, его голос. Её имя на его устах звучало не как приказ и не как просьба, а как нечто принадлежащее только ему. Со временем они стали единым целым. Без слов чувствовали друг друга, словно были связаны невидимой нитью. Они не сидели на месте. Их жизнь была путешествием. Париж, Марсель, затем Италия, где Люсьен устроил для неё ночь среди заброшенных руин древнего храма, расставив повсюду свечи. Затем Германия, с её шумными балами, где он выводил её в круг танца так, что все взгляды прикованы были только к ней. Затем Лондон, с его сырыми улицами и туманами, под покровом которых они могли растворяться в ночи. Но куда бы они ни ехали, они всегда возвращались друг к другу. Люсьен был её домом. Она — его. И с каждым годом эта связь становилась только крепче. Каждый из них был невероятно счастлив. Люсьен находил в супруге свет, что разгонял его тьму — её смех, её прикосновения были его спасением. Селена же видела в супруге дом, что она потеряла ещё после обращения — его нежность, его страсть, преданность были её якорем. Они не знали усталости друг от друга их дни и ночи сливались в бесконечный поток счастья, где каждый взгляд, каждый поцелуй, каждый шёпот был доказательством, что наверняка они были созданы друг для друга. Вот только это было отнюдь не так. Всему хорошему свойственно заканчиваться и даже золотой век любви этих вампиров, не смог устоять перед временем и тенями, что подкрались к ним незаметно. Их брак длился почти два столетия — двести лет страсти, охоты и романтики, что казались вечными. Они переезжали из Бордо в Лион, потом в маленькие деревни Прованса, их дом всегда был полон смеха, ночи — тепла. Но к концу XVIII века, где-то в 1790-х, всё начало рушиться и последние годы их союза стали адом, что разъедал их изнутри. По миру поползли слухи о Клаусе Майклсоне — гибриде, чьё имя шепталось с ужасом и трепетом. Говорили, что он вырезал целые деревни в поисках своих врагов, что его жажда власти росла, как буря, что не знает границ. Они приходили из разных уголков Европы — шёпотом в тавернах, в отчаянных криках охотников, в дрожащих голосах тех, кто выжил после встречи с страшным гибридом. Говорили, что он собирает армию, что он истребляет ведьм, что он настоящий дьявол во плоти. Селена слышала эти истории и её сердце сжималось, хотя она не подавала виду. Она не говорила о нём, не позволяла даже его имени касаться её губ. Люсьен тоже молчал, но она знала, что он замечает её реакцию. Он слишком хорошо её чувствовал. Первые трещины в их браке появились незаметно. Люсьен всё ещё был тем же — всё ещё любил девушку, всё ещё искал её руку, когда они гуляли по рынкам, всё ещё дарил ей редкие книги, зная, как она их обожает. Но теперь в его взгляде иногда мелькала тень тревоги. Он знал, что воспоминания не оставляют её. Знал, что её мысли уходят к другому. А потом всё стало только хуже. В 1792 году, когда Франция захлебнулась в крови революции, они бежали в Австрию. Люсьен устроил для неё очередное убежище — роскошный особняк среди виноградников, с высокими окнами и мраморными лестницами. Он пытался вернуть их счастье, делал всё, чтобы между ними снова было так, как прежде. Но это было бесполезно. Селена стала отстранённой. Она больше не смеялась так искренне, как прежде. Её губы всё реже касались его. Она уходила в себя, в свои мысли и конечно вампир знал, о ком они. Однажды ночью он не выдержал. Ночь была тихой, воздух пах виноградной лозой и свежестью после дождя. Селена только вернулась с прогулки, её платье всё ещё хранило запах ночного воздуха. В холле особняка её ждал Люсьен. — Где ты была? — его голос был натянут, словно туго завязанная струна. Селена нахмурилась, снимая шёлковые перчатки: — На прогулке с Эйлин. Мы просто гуляли. — Гуляли, — он усмехнулся, но в его смехе не было ничего весёлого. — Конечно. Почему-то мне кажется, что ты гуляла не с ней. Она замерла, прищурившись. — Ты обвиняешь меня? — Я спрашиваю, Селена, — его голос стал громче. — Ты была с ним? — С кем, Люсьен? — её голос сорвался на крик. — С Клаусом, чёрт возьми! — он взорвался, его кулак со всей силы ударил по столу, отчего бокал с вином упал на пол и разлетелся осколками. — Ты думаешь, я не вижу, как ты меня избегаешь? Как твои мысли постоянно где-то далеко? Как ты смотришь на меня, но видишь его? Селена яростно сузила глаза. — Ты несёшь бред. — Нет! — он шагнул к ней, его глаза сверкнули. — Бред — это то, что ты продолжаешь притворяться, будто всё в порядке. Но я тебе не верю, Селена! Она сжала кулаки. — Ах, ты мне не веришь? Тогда может, мне стоит перестать оправдываться?! Она резко схватила ближайший бокал и со всей силы запустила им в стену. Осколки разлетелись по полу, красное вино растеклось по мрамору, как кровь. Люсьен рванул вперёд, схватил её за запястья, но она вырвалась, толкнула его в грудь. — Ты бесишь меня! — выкрикнула она. — А ты сводишь меня с ума! — прорычал он, отбросив на пол вазу, стоявшую на столе. Она разбилась с оглушительным звоном. Селена дышала тяжело, яростно. — Мы рушим всё, Люсьен. — Нет, ты рушишь! — он схватил ближайшую тарелку и с силой швырнул её в стену. — Чёртов ревнивый идиот! — она запустила в него серебряный подсвечник, но он увернулся. Это была их первая настоящая ссора. И это было только начало. Люсьен никогда не умел долго злиться на супругу. Их ссора сотрясла особняк, но наутро он уже чувствовал сожаление. Мужчина знал, что его слова были резкими, что его ревность в тот момент взяла над ним верх, но, в конце концов, Селена была его женой. Его единственной. И он любил её. Поэтому следующим вечером он устроил для неё ужин. Комната была освещена только свечами, в воздухе витал аромат вина и воска. Вампир сам налил ей бокал вина, осторожно коснулся её пальцев, задержав их чуть дольше, чем следовало бы. — Прости меня, — тихо сказал он. — Я не должен был на тебя кричать. Селена молчала. — Я не хочу, чтобы между нами стояла тень прошлого, — продолжил он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, лисичка. Она подняла на него взгляд и он заметил в её глазах нечто странное. Она улыбнулась. Кивнула. Приняла его извинения. Но возвращаться домой ей больше не хотелось. Раньше её тянуло к Люсьену, но теперь что-то изменилось. Она помнила, как отец тоже просил прощения после побоев. Как приносил ей сладости, как целовал ей лоб, словно заботливый родитель. И каждый раз она верила, что всё будет хорошо. Но потом всё повторялось. Теперь, когда Люсьен целовал её запястье, когда держал за руку, когда дарил украшения, она ловила себя на том, что чувствует тревогу. «Нет, он не такой», — убеждала себя Селена. Но что-то внутри неё уже сломалось. Она не хотела возвращаться домой. Бродила себе по виноградникам, сидела у озера, подолгу смотрела в пустоту. Люсьен пытался её развеселить, а она пыталась снова найти к нему дорогу, пыталась убедить себя, что их счастье не исчезло. Но в ту ночь, когда она осталась в одиночестве, когда её мысли снова стали чернее ночи, когда её грудь сдавило удушающее чувство тоски, тьма вернулась. Она думала, что оставила её в прошлом. Но тени, что покинули её в день смерти, вновь разверзли перед ней бездну. Тьма вернулась. Она настигла её внезапно, заполнила сознание липким, удушающим страхом. Голоса, давно забытые, шептали в темноте, их голоса были тише, чем когда-то, но всё же отчётливо различимы. Они не обвиняли её, не насмехались, не пытались запугать — они звали. Селена зажмурилась, стиснула зубы, прижимая руки к вискам. — Я не ваша, — выдохнула она. Но тени не слушали. Они скользили по стенам её спальни, сгущаясь в углах, отражаясь в зеркалах пустыми взглядами. Они не исчезли. Они просто ждали. Девушка зажгла свечу и подошла к туалетному столику. Посмотрела в своё отражение. Бледная, с усталыми глазами, с волосами, растрёпанными после ветра. Это была не она. В тот вечер в доме царила тишина. Веллингтон медленно поднялась по мраморной лестнице, ощущая, как полотно её платья скользит по холодному полу. Она остановилась у гардероба, задумчиво провела пальцами по ряду дорогих тканей. Выбрала платье из тёмно-бордового бархата, с глубоким декольте, узкими рукавами и сложной вышивкой по корсету. Лиф плотно облегал фигуру, подчёркивая её изгибы, а юбка тяжело спадала до пола, слегка шурша при движении. Изящные ботильоны с шнуровкой, шляпка с вуалью, пара капель жасминового масла на запястье. Когда она посмотрела на себя в зеркало, то увидела женщину, которая знала, чего хочет. Так было легче. Она вышла в ночь, растворяясь среди улиц. Ей нужно было побыть одной, подумать, а затем вернуться к любящему мужу, поговорить — решить недосказанности, поцеловать и помириться. Как тут запах — резкий, металлический, свежий. Селена замерла. Её глаза тут же выхватили источник — из узкого переулка вырвалась ведьма, её волосы спутались, лицо было в пятнах крови, а взгляд — полный ужаса. — Он здесь! — закричала она, бегом минуя Селену. — Майклсон! Мир сжался до одной точки. Сердце остановилось. Но её инстинкты не подвели. Она быстро направила взгляд в сторону, откуда доносился запах, и увидела его. Майклсон. Но не Клаус. Кол. Он стоял вдалеке, чуть повернув голову и даже на таком расстоянии его губы тронула усмешка. Кол приближался медленно, но неотвратимо, как тень, растущая в свете заходящего солнца. Селена не двигалась. Её пальцы невольно сжались в кулак, сердце колотилось слишком быстро, а воздух вдруг стал слишком густым, слишком тяжёлым. Он был таким же, как прежде — молодой, с вечно игривым огоньком в карих глазах. Волосы, мягкими волнами падающие на лоб, безупречно сшитый камзол глубокого тёмно-синего оттенка, белая рубашка, туго завязанная на шее. И всё же в нём было что-то новое — лёгкий налёт усталости, какая-то глубокая задумчивость, что-то, что делало его более взрослым. Кол замер в нескольких шагах от неё, его взгляд — полный неприкрытого изумления — изучал её черты так, словно он видел призрак. — Невероятно… — выдохнул он, срывающимся шёпотом. Первородный моргнул несколько раз, будто пытаясь убедиться, что она не исчезнет, не растворится в воздухе, как мираж. — Это невозможно, — Кол качнул головой, его губы чуть дрогнули в нервной усмешке. — Ты мертва. Селена молчала. А он, забыв обо всём, вдруг шагнул ближе, пронзая её взглядом, в котором смешались недоверие, облегчение и какая-то странная, почти детская радость. — Но ты здесь. Ты жива… Селена отступила на шаг назад, не сводя с первородного внимательного взгляда. Её тело было напряжено, будто её окатили ледяной водой. Но младший Майклсон не дал ей уйти — в мгновение ока он оказался перед ней, так близко, что между ними почти не осталось расстояния. — Если Клаус узнает, что ты жива… — Кол наклонил голову, оценивая её реакцию, — ты труп. Он говорил буднично, словно обсуждал погоду, но в его голосе сквозило что-то опасное. — Я наслышан о произошедшем, — продолжил он, чуть прищурившись. Селена сглотнула, ощущая, как внутри поднимается тревога. — Мне жаль, что всё так вышло, — тихо произнесла она, не отводя глаз. — Но всё не так, как ты думаешь… Кол фыркнул, отмахиваясь, словно от надоедливого комара. — Да мне, если честно, всё равно, как оно было на самом деле. Я на тебя зла не держу. Сам тебе не мало бед тогда принес. Селена нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. — Честно признаться, — вампир усмехнулся, не сводя с неё взгляда, — я бы сам сейчас сделал всё возможное, чтобы избавиться от Клауса. Он… изменился. Селена замерла. Что он только что сказал? — Ты… Но договорить она не успела. Кол вдруг напрягся, его взгляд стал острым, как лезвие ножа. Всё его тело застыло, как у зайца, почуявшего приближение хищника. — Уходи, — прошептал он одними губами. — Сейчас же. — Кол, подожди… — Селена попыталась заговорить, но он резко приложил палец к губам, призывая её к молчанию. Его глаза вспыхнули предостереждением и прежде чем она успела что-то сказать, он едва заметным движением головы указал в сторону. Селена проследила за его взглядом. Узкий переулок между двумя зданиями — тёмный, укрытый от посторонних глаз. Она не раздумывала. Подхватив подол тяжёлого платья, чтобы не споткнуться, бросилась туда, ощущая, как сердце стучит где-то в горле. Глухой каменный проход пах сыростью и плесенью, холодный воздух обжигал кожу, но ей было всё равно. Главное — спрятаться. Она едва успела скрыться, когда услышала приближающиеся шаги. Они были медленные, выверенные, наполненные каким-то тревожным, звериным напряжением. Клаус. Он вышел к Колу и даже не видя его лица, Селена почувствовала, что он зол. Прошло так много лет и конечно же Майклсон изменился, не внешне, нет. Всё тот же силуэт, только теперь же надменность во взгляде, ощущение неотвратимой опасности, что висело в воздухе, словно грозовое небо перед бурей. Его светлые кудри были чуть растрёпаны, губы поджаты, а взгляд… О, этот взгляд. Проникающий до костей, вырывающий из памяти страхи и старые грехи. Его глаза скользнули по Колу и гибрид усмехнулся — низко, холодно, почти лениво. — Куда ты бежишь, братец? — произнёс он тихо и прежде чем Кол успел что-то сказать, резким движением свернул ему шею. Глухой хруст костей, тяжёлый звук падающего тела. Селена резко приложила ладонь к губам, подавляя крик. В груди всё похолодело, дыхание стало рваным, как у загнанного зверя. Клаус небрежно забросил безжизненного Кола себе на плечо, будто тот весил не больше пера. Его пальцы сжались вокруг брата, а глаза на мгновение поднялись, пробежав по переулку. Селена вжалась в стену, стараясь слиться с тенью. Она знала, что он её точно не увидел, ведь прибил бы следом. — …И там был Кол, Кол Майклсон… — Селена говорила, но сама не слышала своих слов. Они с Эйлин сидели в саду, среди ароматов лаванды и розмарина, но её сознание было где-то далеко. — Ты испугалась? — Эйлин склонила голову, рассматривая подругу. Селена задумалась. Испугалась? Да. Но было и другое чувство. Дрожь, пробежавшая по спине, когда Клаус появился в переулке. Гулкое осознание, что он здесь. Что он рядом. Но прежде чем она успела ответить, сзади раздался голос, полный напряжённого гнева: — Должно быть, у тебя было крайне интересный вечер вчера, только мне конечно же не слова о нем… Селена резко обернулась. Люсьен. Он стоял с корзиной полевых цветов в руках, но его взгляд был мрачнее тучи. Губы сжаты в тонкую линию, пальцы крепко сжимают ручку корзины. Эйлин, почувствовав атмосферу, тихо встала и быстро ушла, не желая становиться свидетелем ещё одной их ссоры. — Ты злишься, — ровно сказала Селена, сжимая подлокотник кресла. — А как мне реагировать?! — Люсьен резко поставил корзину на стол. — Ты видела Кола? Ну конечно. Ты же всегда желала видеть их, да? Одного брата, а теперь и другого! Он говорил громко, резко, а в голове у Селены всё гудело. «Вот опять». Слова, которые уже казались знакомыми, давили, сжимали горло, пробуждали в ней что-то ледяное. — Не смей… — её голос стал опасно тихим. — Не сметь что?! Напоминать тебе, кто ты? Или напоминать, кто он?! Тьма запульсировала в её сознании. Шёпоты, которые она давно не слышала. «Он не твой дом» «Ты не хочешь возвращаться» «Ты же знаешь, почему» . Селена сжала виски, но голоса только усилились. — Я просто встретила Кола, да, не хотела говорить, чтоб это вновь не стало причиной ссоры. Ты не понимаешь, Люсьен… — Да ты хоть сама себя понимаешь?! Он подошёл ближе, но она отступила. Он был не её врагом. Но сейчас казался ей угрозой. — Интересно, — метнул он, бросая корзину на землю, — сколько нужно столетий, чтоб ты наконец забыла о нем? — Я о нем не думаю. Ты постоянно его вспоминаешь в каждом нашем разговоре. — Потому что ты не понимаешь какое он чудовище. Ты слепая, глупая… — Может это ты слепой? Клаус… не такой. Люди любят преувеличивать. Люсьен метался по двору, его злость только нарастала, как буря перед штормом. — Преувеличивать, Селена? Что он чудовище? По-твоему он не убийца? Ты забыла что он сделал со мной? Что сделает с тобой, когда вы встретитесь! Она молчала. И это разозлило его ещё сильнее. — Господи, да посмотри же ты на себя! — он резко развернулся, хватаясь за волосы. — Ты даже не осознаёшь, что каждый раз, когда я называю его ублюдком, ты инстинктивно ищешь оправдания! — Потому что ты ведёшь себя, как истеричка, — процедила она. — Меня просто это бесит! Люсьен замер. — Я — истеричка? — Да, — бросила она с вызовом. — Это ты носишься по дому, словно призрак прошлого, Селена. Это ты вспоминаешь о нём каждый раз, когда слышишь малейшие слухи. Это ты смотришь в окно, будто надеешься… — он резко замолчал, но её глаза уже полыхнули. — Надеюсь на что? — прошипела она. Люсьен скривился. — Забудь. — Нет, скажи. Он усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — Ты надеешься, что он явится сюда. Селена сжала зубы. — Не смей говорить за меня. — А ты не смей лгать мне, — он шагнул ближе, их лица были всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты можешь отрицать, сколько хочешь, но я знаю тебя. Я знаю, когда ты врёшь даже самой себе. Она вцепилась в его рубашку, почти рыча. — Господи, Люсьен, как же ты меня бесишь! — Прекрасно, это взаимно! И на этом они могли бы остановиться. Но нет. Их споры были, как огонь и керосин. Они начинали с Клауса, а потом скатывались в хаос. — Знаешь, что самое забавное? — Люсьен криво усмехнулся. — Ты ведь думаешь, что всё это ещё можно исправить. Что ты сможешь убедить меня, что я не прав. Селена впилась в него взглядом. — Ты даже не понимаешь, в чём ты не прав, — бросила она. — О, я понимаю, — он наклонился ближе, его голос стал низким, почти опасным. — Я понимаю, что я для тебя всегда был на втором месте. Она замерла. — Что? — Не смотри так удивлённо, — он резко разжал пальцы, выпуская её. — Ты могла сколько угодно говорить себе, что любишь меня, но стоило ему снова появиться на горизонте, как ты начала задыхаться. — Это бред. — Правда? — он чуть склонил голову, рассматривая её. — Тогда почему же ты не могла сказать, что он чудовище? Она открыла рот, но тут же закрыла. И Люсьен понял, что попал в самую больную точку. — Всё ясно, — он коротко рассмеялся и поднял корзину с цветами. А затем с яростью швырнул её на пол. Лепестки рассыпались по полу, некоторые пристали к подолу её платья. Он смотрел на неё долго. Тяжело. — Я больше не собираюсь воевать за тебя, Селена, — сказал он наконец, низко и холодно. — Хочешь жить в призраках прошлого — живи. А потом развернулся и ушёл. И её словно что-то ударило в грудь. Тьма, что уже жила в её голове, глухо засмеялась. «Он прав». «Ты никогда не любила его так, как его». Селена сжала голову руками, не в силах заглушить эти голоса. А куда ушел вампир? Люсьен ушёл заглушить свою боль. Поначалу он просто бродил по улицам, напиваясь до бессознания, но этого было мало. Алкоголь не убивал боль — только разжигал её. Ему нужно было нечто большее. Поэтому он отправился в бордель. Он провёл там недели. Каждую ночь он покупал новую девушку. Блондинку, брюнетку, рыжую, шатенку, русую — ему было всё равно. Он выбирал самых красивых, самых искусных, самых дорогих. Они целовали его шею, ласкали его тело, шептали ему на ухо пошлости. Но он не мог избавиться от неё. Он видел Селену в каждой из них. Иногда — в глазах, иногда — в изгибе губ, иногда — в тоне голоса. Он знал, что это не она и всё же его пальцы скользили по их коже, пытаясь найти в них хоть каплю того, что он потерял. Но этого не было. Люсьен предал её физически, но разве он был первым? Нет. Селена предала его раньше. Нет, она не отдалась другому, но она сделала хуже — она держала в своём сердце другого мужчину. От этой мысли его тошнило. Однажды ночью он сидел в борделе, полураздетый, в окружении трёх женщин, которые пытались его развлекать. Но он смотрел сквозь них. А потом медленно поднялся, застёгивая рубашку. — Ты уже уходишь? — одна из девушек с наигранной обидой коснулась его груди. Люсьен не ответил. Он просто достал кошель, бросил на стол пару монет и ушёл. Впервые за много недель он ощутил что-то похожее на отвращение. Не к ним. К себе. Касл вернулся домой под утро. Он не знал, чего ожидать. Он думал, что она будет спать. Думал, что найдёт её в спальне, укрытую одеялом, с бледным лицом, спрятанным в подушке. Или, наоборот, что её не будет вовсе. Что, устав от него, она исчезнет, как призрак. Но нет. Селена ждала его. Она сидела у камина, вся бледная, с тёмными кругами под глазами, с тонкими пальцами, сцепленными на коленях. Как только дверь хлопнула за его спиной, она вскочила, как загнанный зверёк, метнулась к нему, вцепилась в его пальто. — Не бросай меня, — она почти рычала. Люсьен молчал. — Дай мне ещё один шанс, — её пальцы дрожали на его груди. — Клянусь, я больше не подумаю о нём. Никогда. Никогда не встречусь с ним. Никогда не произнесу его имя. Только не оставляй меня. Она была истощена. Измучена. И тени, что преследовали её, теперь казались живыми. Они словно висели на её плечах, шептали ей на ухо, держали её в своих холодных объятиях. Люсьен видел это. Он понимал, что сам в этом виноват. И всё же он снова влюблялся в неё. Снова тянулся к ней, несмотря на весь яд, что тек между ними. — Селена… — он не успел договорить. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Губы у неё были горячими, отчаянными. Она целовала его так, будто это могло исправить всё. Будто этим поцелуем могла стереть недели их ссор, злости, боли. И он ответил. Потому что, чёрт возьми, любил её. Но в тоже время сам понимал: это была не только любовь. Это была одержимость. Глубокая, болезненная, нестерпимая. Она пожирала его изнутри, сжигала, заставляла быть с ней даже тогда, когда он должен был бы отпустить. Его рука скользнула по её талии, притягивая ближе. Но в груди всё ещё жгло. Он отстранился, провёл пальцами по её щеке, по спутанным волосам, и прошептал: — Тогда расскажи мне, любовь моя… расскажи, как ты ждала меня. Селена замерла. Люсьен склонился к её уху, касаясь кожи губами, и медленно, почти нежно произнёс: — Давай всё начнем с чистого листа? Селена вскинула на него взгляд. Он улыбнулся — тепло, с горящими от любви глазами. Но кажется права на второй шанс у этой пары точно не было. Нелеля тишины, затем все сначала. Они кричали друг на друга так, что стены дрожали. Каждый вечер становился кошмаром — то тарелка летела в стену, то бокал разбивался о пол. Они больше не разговаривали, они нападали, обвиняли, доказывали, кто из них прав. — Ты слышишь себя? — кричал Люсьен, сжимая кулаки. — Где ты была? — Да ты издеваешься? — её голос дрожал от ярости. — Ты ведёшь себя так, будто я твоя собственность, будто ты вправе решать, где мне и во сколько и с кем быть. — С кем быть?! — он шагнул ближе, его карие глаза полыхали. — Значит, всё дело в этом? Ты была с ним? — Я этого не говорила, — её голос был резким, но в груди уже рождался страх. Люсьен зло усмехнулся. — Нет, сказала. — Ты сам все вечно сводишь к Клаусу! Хватит, Люсьен! Зачем было начинать всё сначала, если вновь одно и тоже? — Я?! А не ты ли до сих пор хранишься его подарки под нашей общей кроватью? — Это память! — Память? — Да, о моей жизни до обращения, а не о нем, как мужчине. — Ну конечно! Именно это чертово ожерелье напоминает тебе «твою жизнь». В ту ночь они не разговаривали. А потом не разговаривали ещё неделю. Но всё повторялось — снова крики, снова злость, снова раздражение, что сжирало её изнутри. Селена вдруг поняла, что живёт в вечной петле. Она снова была той маленькой девочкой, что боялась шагнуть мимо взглядов отца. Она ждала удара, хоть и знала, что Люсьен никогда этого не сделает. Но что, если когда-нибудь? Что, если ещё одна ссора — и он всё-таки поднимет на неё руку? Нет, он не такой. Но ведь и её отец когда-то не был таким. Возможно, она просто искала оправдания. Но она больше не хотела просыпаться с этой болью в груди. И больше не могла притворяться, что её устраивает их жизнь. Жизнь, где было только две вещи — секс и убийства. Сколько семей сменилось рядом с ними? Сколько раз она видела, как в соседних домах рождаются дети, как они растут, как их матери и отцы стареют, а затем умирают? А они? Они жили в своём бессмертном пузыре, где не было ни развития, ни движения вперёд. Они убивали, спали, снова убивали, снова спали. Разве это жизнь? Разве она хотела этого? Она чувствовала себя мёртвой. Даже Люсьен не замечал этого. Он пытался вернуть их былую любовь, но что он мог предложить? Новый город? Новый дом? Они снова приедут, снова устроятся, и что дальше? Она больше не могла. Они пытались бороться. Точнее, Люсьен пытался. Но их дом уже был трещиной, что ширилась с каждым днём. Он делал всё, чтобы вернуть её — касался её плеча утром, когда она проходила мимо, но девушка не задерживалась, не смотрела в его сторону. Он пытался целовать её перед сном, но её губы были холодны, как лёд. Он предлагал сбежать куда-нибудь, хоть ненадолго, сменить обстановку, но она лишь устало качала головой. Ему было больно. Она была его женой. Его Селена. Женщина, ради которой он отдал два столетия. Ради которой искал убежища, покупал дома, создавал целый мир, в котором они могли бы быть счастливы. А теперь она смотрела на него так, будто ничего из этого не существовало. Будто их любви никогда и не было. — Поехали в Авиньон, — сказал он однажды вечером, когда они молча сидели у камина. Она даже не подняла на него глаз. — Нет. Он сжал челюсти. — Ты вообще ещё хочешь что-то исправить? — Не знаю, — ответила она ровно. Эти два слова сбили его с ног хуже любого удара. Но он всё равно продолжал. Он приносил ей свежую кровь, когда она сидела на крыльце, оставлял книги в её комнате, даже пытался говорить с ней о вещах, которые её интересовали. Но она была глуха к нему. — Может, просто скажешь, что всё кончено? — однажды не выдержал он. Она подняла на него взгляд. И Люсьен понял, что уже знает ответ. — Всё кончено, — сказала она спокойно. Ему показалось, что его сердце сжалось. — Ты же не всерьёз… Она кивнула. — Вполне. — Но почему? — его голос был тихим, сломленным. — Мы можем исправить всё. — Нет, Люсьен, не можем. Всё уже слишком далеко зашло. Он покачал головой. — Ты любила меня. Она ничего не ответила. — Ты ведь… ты ведь правда любила меня? Селена вздохнула, провела рукой по волосам и, наконец, сказала: — Когда-то да. Это «когда-то» добило его окончательно. Его жена больше не была его женой. Она уже давно была призраком их прошлого. Селена быстро собирала вещи. Её пальцы дрожали, когда она складывала платья в сундук, но это были не слёзы — нет, она больше не могла плакать. Она потратила на это слишком много времени, слишком много ночей, когда в пустоте их огромного поместья пыталась понять, где именно всё пошло не так. Она сжала в ладони обручальное кольцо. Его хотелось оставить — выбросить, оставить на камине или просто положить на подушку рядом с Люсьеном. Но не смогла. Её брак умер, но воспоминания о нём — нет. Она переместила кольцо на средний палец. Люсьен не вышел проводить её. Когда Селена спустилась вниз, он сидел на диване, держа в руке бутылку вина. Глаза его были тёмными, лицо — пустым. Она ждала, что он что-то скажет. Хотя бы что-то. Попросит остаться на ночь. Спросит куда она. Когда вернется. В конце концов просто произнесет её имя. Но он только сделал ещё один глоток. И она ушла. На улице ждал экипаж. Она направилась к дому Эйлин — единственной, к кому могла прийти. Туда, где в итоге осталась. Чикаго. 1920 год. Ночью. В комнате Селены было тихо, только слабое потрескивание свечи на тумбочке нарушало покой, её пламя дрожало, отбрасывая тени на стены. Сел сидела на кровати, её спина упиралась в деревянную спинку, а ноги были поджаты под тёмно-зелёное платье с бахромой. Её голубые глаза, острые, но усталые, скользили по страницам книг и бумаг, что лежали вокруг неё, разбросанные по смятому одеялу. Клаус вручил ей эту стопку с холодным приказом, но она не находила в текстах его имени — только странное слово «двойники», что было ей незнакомо. Она сидела, её пальцы — тонкие, с короткими ногтями — листали пожелтевшие листы, движения были медленными, почти ленивыми, но разум гудел от вопросов. Перед ней лежали старые дневники, пергаменты с потрескавшимися краями и книги в кожаных переплётах, чьи страницы пахли сыростью и временем. Один из дневников, написанный на староанглийском размашистым почерком, был датирован десятым веком. Она подтянула колени ближе, локоть упёрся в бедро, и прочла: «…они зовутся двойниками, рождённые с лицами, что повторяются через время. Их кровь — дар и проклятие, связанное с древними ритуалами. Говорят, что их судьба — быть жертвой, ибо их смерть открывает силу, что спит в тенях». Селена нахмурилась, её брови сошлись к переносице и она пробормотала: — Жертвой? Какой силы? Её голос был тихим, почти заглушённым треском свечи. Она отложила дневник, пальцы оставили слабый след на странице, и взяла пергамент, исписанный мелким готическим шрифтом на латыни, язык который давно был ей известен. Ноготь зацепил край, и она вчиталась: «…первая из них, Татия, умерла в огне, но её подобие вернулось спустя века. Они — петля времени, их кровь редка и те, кто знает их тайну, ищут их для обрядов, что ломают законы природы». Селена сжала губы, её челюсть напряглась и она подняла взгляд к потолку, где тени плясали, как призраки. Её мысли кружились: «Татия… петля времени? Это что? Зачем это Клаусу?». Рядом лежала книга — толстый том в потёртой коже, без имени автора, с выцветшими буквами на корешке, датированный 15 веком. Она открыла её, её рука оперлась на колено, и прочла: «…двойники появляются каждые сто лет, их лица — зеркала прошлого, их кровь — ключ к запретному. Они не знают друг друга, но их жизни связаны нитью, что тянется через поколения. Говорят, что их смерть может пробудить то, что было спрятано». Селена бросила книгу на одеяло, её движение было резким и страницы захлопнулись с глухим звуком. Она провела рукой по лицу, её кожа стала влажной, и шепнула: — Пробудить что? Это бессмыслица! Он просто дал мне это, чтобы чем-то занять? Последний лист — письмо, написанное аккуратным почерком, с датой 17 век. Она поднесла его к свету, её пальцы дрожали от усталости, и прочла: «…двойники — редкость, их кровь сильнее обычной, ибо в ней течёт эхо древних духов. Они — мост между мирами, их жизнь — цена за силу, что превосходит человеческое. Те, кто ищет их, жаждут власти». Селена сжала письмо так, что пергамент тихо заскрипел в её пальцах. Всё внутри неё было натянуто, как струна. Она чувствовала — что-то приближается. Что-то, что Клаус знал, но не собирался ей объяснять. Иначе зачем было вручать ей это, как будто она его ученик или… инструмент? Внезапно дверь скрипнула, и в проёме появился Стефан Сальваторе — кожаная куртка, модная для этих лет, слегка блестела от уличной сырости. Он прошёл внутрь, его шаги были лёгкими, почти бесшумными и сел на край кровати, отчего матрас прогнулся под его весом. Одеяло смялось и она подняла взгляд, брови приподнялись в лёгком удивлении. Стефан наклонился, его рука потянулась к листу, что лежал ближе к нему и он взял его, пробежав глазами по готическим строкам. — Что за ерунду ты читаешь? — Это приказ Клауса. Он велел разобрать эти бумаги, найти что-то про двойников. Стефан прищурился, его карие глаза прошлись по тексту — «…двойники появляются каждые сто лет, их кровь — ключ к запретному…» — он фыркнул, его усмешка стала шире. Юноша бросил лист обратно на кровать, его пальцы слегка смяли край и сказал, откинувшись назад, упираясь ладонями в матрас: — Чушь какая-то. Бредни старых алхимиков, не больше. Занять тебя хотел, да и все. Ну какие двойники? Селена сжала губы и потянулась к стопке бумаг на своих коленях — куча листов, исписанных её мелким, но аккуратным почерком. Она развернула их к нему, её пальцы дрожали от напряжения и голос стал ниже, с лёгким дрожанием, что выдавало её тревогу: — Это не просто бредни. Посмотри: одни и те же лица, одни и те же судьбы — они повторяются. И в каждом тексте одно и то же: кровь, смерть, сила, любовь. Всё сходится. Это не случайность. Стефан медленно перевёл взгляд с её лица на бумаги. Он молчал. Чуть нахмурился — не от страха, нет — от недоверия. Или, может быть, от того, как серьёзно она всё это воспринимала. Он взял один лист, скользнул взглядом по её строчкам, на секунду замер. — Ну какие двойники, Селена? — переспросил Стефан, нахмурившись. — Люди с одинаковыми лицами и судьбами, даже звучит абсурдно. Селена закатила глаза и с тихим раздражением захлопнула свои записи. Бумаги чуть скомкались в её руках, когда она отложила их в сторону. Голос стал сухим, отстранённым: — Значит, он и правда дал мне всё это просто чтобы позабавиться? Великолепно. Стефан усмехнулся, его глаза блеснули насмешкой: — Ну, этот гибрид тот ещё затейник. Не удивлюсь, если он сам сочинил половину этих сказок. Селена посмотрела на него, уголки её губ приподнялись, но в улыбке не было веселья — скорее, усталость. Она обвела взглядом свечу, что догорала на тумбочке, и, не глядя на Стефана, сказала задумчиво, почти себе под нос: — Я просто не думала, что он действительно будет напоминать того монстра из легенд… больше, чем того мужчину, которого я знала раньше. Вампир усмехнулся, его смех был коротким, почти резким и он наклонился ближе, его локоть упёрся в колено, а рука потёрла подбородок. — Ты и половину его гнева не видела. Тебе, в отличие от остальных, проще. Поверь, если бы он хотел, ты бы уже не сидела тут с этими бумажками. Она моргнула, её ресницы дрогнули и наклонила голову вбок: — Проще? Да он ненавидит меня, едва ли не больше всех на свете. Сальваторе откинулся назад, его куртка скрипнула, когда он скрестил руки на груди и его усмешка стала мягче, почти сочувствующей. Он посмотрел на неё, взгляд задержался на её лице — на веснушках, что проступали ярче в свете свечи, на напряжённых губах. — Да ладно, принцесса, и дураку понятно. Он не стремится обидеть свою «полукровку». Давно бы прирезал тебя, если бы ты была ему не нужна. Или… если бы ты ему не была интересна. Селена на секунду застыла, словно слова вампира ударили в точку, которую она сама боялась признать. Её взгляд скользнул в сторону — не на Стефана, не на бумаги — в пустоту, где прятались сомнения, воспоминания и старая, глупая боль. Она медленно повернула голову, снова глядя на Стефана, и хмыкнула: — Ты говоришь, как будто знаешь, что у него в голове. — Я и правда не знаю, — пожал плечами он, — но выключенные чувства делают одно полезное: дают видеть то, что вы, «тепленькие», пытаетесь спрятать под «сомнениями» и «надеждами». Стефан чуть наклонился вперёд, его лицо оказалось ближе, взгляд стал внимательнее — слишком внимательным для того, кто уверяет, что ему всё равно. — Он тебя не убил. Значит, ты или ключ, или слабость. А может и то, и другое. Но, поверь, если бы ты была для него просто ничем — он бы давно уже смотрел, как твои кости плавятся в солнечном свете. Селена вздохнула и сжала пальцы в одеяле. Внутри неё что-то ёкнуло — не страх, нет. Признание. Возможно, её собственная тревога, что она всё ещё надеется… на то, чего уже давно нет. Или никогда и не было. — Да вообще мне плевать, Селена. Ещё в вашем грязном белье я не копошился. Но будь я на твоём месте, использовал бы это. Кто угодно может стать пешкой. А вот стать исключением — это уже привилегия. Он выпрямился, потянулся и его тень вздрогнула на стене, резко вытянувшись, будто желала выбраться из комнаты раньше него. Он провёл тыльной стороной ладони по шее — кожа там поблёскивала от влажного чикагского воздуха. — Кстати, он скоро вернётся. Мне пора. Селена приподняла подбородок, будто очнулась: — Куда? Я думала, ты тут живёшь. Сальваторе кивнул в сторону потолка, его усмешка скользнула по лицу лукаво, почти игриво: — Живу. Этажом выше. В другой реальности ты бы уже сидела у меня на диване с бокалом. Но если ты предпочитаешь общество этих бумаг, — он кивнул в сторону растрёпанных листов, — значит, тебе стоит чуть лучше стараться, если хочешь попасть ко мне в гости. Она хмыкнула, не в силах сдержать смех — лёгкий, прозрачный, с оттенком вызова. — О, ну конечно. Встреча с тобой — мой смысл жизни. Как же я раньше без этого жила. — Еле выживала, наверное, — пробормотал Стефан и, не оборачиваясь, шагнул к двери. Его куртка качнулась, как тень за плечами, и он уже почти растворился в полумраке коридора, прежде чем бросить через плечо: — До скорого, писарка. Дверь скрипнула, закрываясь за ним и тишина вернулась в комнату. Селена осталась одна, её улыбка медленно угасла и она опустила взгляд на бумаги, что лежали на её коленях. Она взяла один лист — тонкий, пожелтевший, исписанный аккуратным почерком. Слова были на французском, но ей не понадобилось усилий, чтобы перевести: «Когда звёзды выстроятся вновь, они вернутся в другом теле. Лицо то же, душа иная. Кровь останется чистой. И снова закроется круг». Сел тихо выдохнула, взгляд замер на этих словах. Двойники. Лица, что повторяются. Жизни, сплетённые в петлю. Они не выбирают — их выбирают. Она обвела взглядом всю эту разбросанную перед собой вселенную из чернил, древности и безумия. Всё указывало на одно: двойники — не просто совпадение, не иллюзия. Они реальны. Их кровь — ритуал. Их судьба — быть повторением. Или стать разломом. И Клаус… Он знал. Знал больше, чем говорил. Гораздо больше. Мысли вдруг ушли совсем в другую сторону и вампирша не заметила, как веки стали тяжёлыми, но все же продолжила читать, глаза скользили по тексту, но буквы начали расплываться. Голова склонилась набок, волосы упали на лицо и она прижала листы к груди, пальцы расслабились, сжимая их слабее. Мысли о Стефане, о Клаусе, о том, что она могла бы использовать, смешались в голове, как дым и она уснула, не осознавая этого. Её дыхание стало ровным, грудь поднималась медленно и бумаги смялись в её руках, пока свеча догорала, оставляя комнату в мягкой темноте. Ночь перешла в бурное утро. Город, ещё недавно утопавший в густой тишине, дрожал под грохотом первых раскатов грома. Воздух наэлектризовался, пропитавшись запахом дождя, который ещё не коснулся мостовых, но уже висел в раскалённом предрассветном небе, обещая бурю. Первые капли упали резко, с силой, разбиваясь о подоконники, стекло и крыши. Затем начался настоящий ливень — тяжёлый, злой, способный затопить улицы за считаные минуты. Он барабанил по крышам, словно настойчивые удары чьих-то костлявых пальцев. Гроза разрывала небо и молнии, вспыхивая одна за другой, освещали город призрачным светом, в котором тени становились гуще, а очертания — обманчиво нереальными. В эту ночь город не спал. Но в одной квартире царил сон. Клаус вернулся, когда рассвет лишь начинал пробиваться сквозь свинцовые тучи, разбавляя темноту зыбким серым светом. Он беззвучно открыл дверь, шагнул внутрь, стряхивая с плеч капли дождя. Лампы не горели — лишь молнии раз за разом заливали пространство резким белым свечением. Первым делом он принялся закрывать окна. Ветер бился в стекла, швыряя в них дождевые капли, словно пытался пробраться внутрь. Шторы метались, вздымаясь призрачными парусами и он, проходя из комнаты в комнату, гасил этот беспорядок, отрезая квартиру от бушующей стихии. Осталась одна дверь. Он медленно приоткрыл её. Вспышка молнии прорезала полумрак, озаряя комнату, и гибрид увидел её. Селена спала на постели, вытянувшись во весь рост, с ленивой грацией кошки, что позволила себе расслабиться на чужой кровати. Густые тени скользили по её лицу, но каждая новая вспышка высекала из темноты её черты — лёгкие, спокойные, окутанные сном. Губы приоткрыты, дыхание ровное, волосы беспорядочно рассыпались по подушке. Она прижимала к груди бумаги, будто бы даже во сне не желая с ними расставаться. Глаза Клауса скользнули по её рукам, по пальцам, что сжимали записи, по узкому запястью, которое казалось хрупким под этим жестом защиты. Гроза снаружи бушевала с новой силой — раскаты грома сотрясали воздух, словно ревели боги, а Селена лишь чуть пошевелилась, её ресницы дрогнули, но она не проснулась. Клаус застыл у порога, его силуэт растворялся в тени, но взгляд оставался цепким, почти голодным. Он шагнул внутрь, оставляя грязный след от ботинок на ковре у двери. Затем сделал ещё шаг в комнату и половицы под его весом едва слышно скрипнули. Но Селена даже не шелохнулась. Она дышала ровно, умиротворённо, словно гроза за окном не существовала вовсе. Он подошёл к окну и с силой захлопнул его, отрезая комнату от холодного ветра и дождя, который уже успел оставить капли на подоконнике. Шум стих и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием девушки. Клаус скользнул взглядом по её лицу, задержавшись на темных ресницах, на губах, которые чуть дрогнули во сне, прежде чем его внимание привлекли бумаги. Аккуратные листы, стиснутые её тонкими пальцами, выглядели так, будто их не хотели выпускать даже в сновидениях. Он осторожно потянул их, но хватка Селены лишь чуть ослабла, а не разжалась полностью. Он дернул сильнее. Её голова едва заметно дёрнулась, губы приоткрылись, и в выдохе раздалось едва слышное: — Клаус… Он замер. Голубые глаза чуть сузились, изучая её лицо, ожидая, что веки дрогнут и она проснётся, но этого не произошло. Она продолжала спать, брови чуть нахмурились, будто во сне её что-то тревожило, но не настолько, чтобы вырвать из объятий сна. Клаус скользнул взглядом по бумагам, которые теперь держал в руках. Чёткий, идеальный почерк, аккуратные завитки букв — всё до боли знакомое. Когда-то давно он читал письма, написанные этим же почерком, в них ещё теплилась любовь, в них были строки, полные ожидания, тоски, обещаний. Он помнил их наизусть.

«Я не могу видеть Вас сейчас, но знаю, Вы вернётесь… так хочется показать Вам маленьких оленей, что мы нашли с Лукой.»

Губы Клауса тронула сухая усмешка. Прошлое было разбито в прах. Он небрежно бросил бумаги на край стола, позволяя им упасть мягким веером и снова посмотрел на Селену. Её плечи выглядели хрупкими, простыни сбились у ног, оставляя её укрытой лишь наполовину. Клаус тяжело выдохнул, но всё же потянулся вперёд, поднимая лёгкое покрывало и набрасывая его на её тело. Брюнетка чуть пошевелилась, но не проснулась. Гибрид ещё мгновение постоял рядом, изучая её лицо, освещённое вспышкой очередной молнии, а затем развернулся и направился к двери, оставляя её в сладком, безмятежном сне. Затем вернулся в свою комнату, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем требовалось. Но даже толстые стены не могли заглушить гром, что сотрясал небо и шум дождя, хлеставшего по стёклам. Он не зажигал свет. Темнота его устраивала. Гибрид провёл рукой по лицу, ощущая холод собственной кожи, но мысли внутри него кипели, вспыхивали, как молнии за окном. Первородный не хотел думать о ней. Не хотел помнить, как её дыхание было ровным, как её губы прошептали его имя во сне. Чёртово имя, которое срывалось с её уст в голосе, полном доверия, полном чего-то почти забытого… Нет. Майклсон не мог позволить себе думать об этом. Он не мог позволить себе чувствовать. Никлаус резко вдохнул и прошёлся по комнате, сбрасывая с себя эту невыносимую, душную тишину. Руки сжались в кулаки, но он тут же разжал пальцы, заставляя себя успокоиться. Всё это не имело значения. Всё давно умерло. Его Селена была мертва. Но почему тогда в его голове так отчётливо всплывала картина — идеальные завитки букв на её записях? Почему он вспомнил эти письма, которые когда-то читал вдалеке от неё, в жарком, знойном Юге? Вдруг вспомнил как хотел поскорее вернуться к ведьме. Почему проклятое прошлое цеплялось за него с такой мёртвой хваткой? Первородный раздражённо сжал челюсть, схватил лежавшую на кресле куртку и резким движением накинул её на плечи. Свежий воздух. Нужно просто выйти отсюда. Клаус шагнул в ночь, захлопнув за собой дверь, оставляя за спиной тепло её комнаты, шёпот её сна, запах чернил и бумаги, её силуэт, распластанный в ленивой позе на постели.