Часть 39

Чикаго проснулся под серым небом следующего утра, в воздухе гудел запах джина, табака и сырости после ночной грозы. Селена открыла глаза, её веки дрогнули и она медленно подняла голову с матраса, где подушка давно соскользнула на пол. Солнечный луч пробился сквозь щель в шторах, полоснув её по лицу и она поморщилась, потирая шею тыльной стороной ладони. Бумаги, что она сжимала ночью, исчезли, а одеяло лежало на ней аккуратно, прикрывая до плеч. Девушка села, её ноги свесились с кровати и пальцы ног коснулись холодного паркета, пока она оглядывала комнату, щурясь от света. Затем поднялась и потянулась к стулу, где висела свежая одежда, собрала вещи в охапку и решила принять ванную. Уже шагнула к двери, но её взгляд поймал что-то на ковре — грязный след от ботинок, чёткий, с размазанным краем, тянулся от выходу к постели. Подняла глаза к одеялу, что лежало на ней слишком аккуратно и её разум закружился. «Стефан?» — подумала она, но тут же отбросила эту мысль. Вампир вроде него, с выключенными эмоциями, едва ли стал бы возиться, как заботливая нянька. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке, вариант оставался один. Настроение стремительно улучшилось отчего-то. Вампирша дошла до коридора, где дверь ванной была приоткрыта и уже протянула руку к ручке, когда услышала шаги позади — быстрые, но неровные, с лёгким скрипом половиц. Веллингтон обернулась резко, её волосы хлестнули по плечам, а глаза загорелись ожиданием. Она была уверена, что увидит его — Никлауса, отчего-то сердце так подсказывало. Но вместо этого её взгляд упал на незнакомку, что выходила из его комнаты, наспех застёгивая пуговицы на своей блузке. Элизабет была растрёпанной — её каштановые волосы торчали в стороны, как после ветра, а щёки горели румянцем, что она пыталась скрыть, натягивая воротник. Её юбка была чуть перекручена и она бросила на Селену быстрый взгляд — смесь смущения и непонимания. Селена замерла, её рука с одеждой повисла в воздухе и улыбка, что только что играла на её губах, медленно угасла. Её брови приподнялись и она склонила голову набок, взгляд стал острым, как лезвие, но она не сказала ни слова. Элизабет пробормотала что-то невнятное, вроде «доброе утро», и поспешила к выходу, её каблуки застучали по полу, оставляя за собой неловкую тишину. Сел осталась стоять, её пальцы сжали ткань блузки и грудь поднялась от резкого вдоха. Мысль о Клаусе, что была такой тёплой минуту назад, теперь уколола, как заноза, но она стряхнула это чувство, губы искривились в лёгкой усмешке. Веллингтон повернулась к ванной, шаги стали твёрже и толкнула дверь, готовая смыть с себя и ночь и это утро. Вампирша стояла в ванной, её босые ноги упирались в холодную плитку, а пар от горячей воды поднимался вверх, оседая каплями на зеркале. Чугунная ванна наполнялась с низким гулом, медные краны поскрипывали, когда она их крутила и Сел бросила одежду на стул в углу, оставшись нагой. Она шагнула в воду, её кожа покрылась мурашками от жара и схватила кусок мыла — грубый, с запахом лаванды, что резал нос. Горячая вода обжигала кожу, стекая по плечам, но брюнетка не делала воду холоднее. Она сидела в ней, чувствуя, как капли стекают по изгибам тела, как волосы тяжелеют от влаги, прилипая к спине. Запах мыла смешался с паром, создавая кокон из тепла, но внутри всё кипело. Она взяла мочалку и провела ей по ключицам, по шее, стирая остатки сна с кожи. Её движения стали резкими, почти яростными, пальцы второй руки сжимали мыло так, что оно трещало в ладони. Кожа скрипела под нажимом, краснела от трения и пена стекала по локтям, падая в воду с тихим плеском. Мысли кружились вокруг той незнакомки с растрёпанными волосами и румянцем, что выдавал всё без слов. Кем она была? Кем-то, кто знал Майклсона дольше, чем одна ночь? Селена представляла её — как она смеялась в его комнате, как её пальцы, может, касались его плеч, как она выходила, наспех одеваясь, с той наглой уверенностью, что бесила её до дрожи. Да дураку понятно, что она с ним сделала — провела ночь, оставив за собой этот запах чужого парфюма, что теперь мерещился ей в каждом углу. Губы сжались и ведьма тёрла кожу сильнее, словно могла стереть эту картинку из головы, этот раздражающий укол, что грыз изнутри. Вода плескалась о бортик, ногти впились в мыло, оставляя борозды и грудь поднялась от напряжения. Селена не замечала, как дверь ванной, что была прикрыта неплотно, начала медленно приоткрываться. Петли скрипнули — тихо, почти неслышно под шумом воды, — и тонкая щель расширилась, пропуская сквозняк, что качнул пар в воздухе. Брюнетка замерла, её рука с мылом повисла над водой и капли стекали с запястья, падая с лёгким звоном. Она не обернулась сразу, глаза сузились, но она ждала, прислушиваясь к тишине за спиной, что теперь казалась слишком тяжёлой. Вдруг почувствовала холод — не от сквозняка, а внутри, как тьма, что снова начала пробираться к ней, шепча в ушах, как старый враг. Пальцы сжали бортик ванны, костяшки побелели и она стиснула зубы, повторяя про себя, как заклинание: «Хватит. Хватит. Хватит». Затем закрыла глаза, грудь поднялась от глубокого вдоха и отогнала этот мрак, вытолкнула его из себя, оставив лишь эхо, что затихло в шуме воды. После, поднялась, вода плеснула о края и капли стекали с её ног, оставляя лужи на плитке. Девушка схватила полотенце, вытерла себя быстрыми, резкими движениями и привела себя в порядок. На стуле лежала одежда — не платье, а повседневный наряд для женщин, что осмеливались носить что-то смелое в это время, пускай и вовсе непривычное для неё: тёмно-синие брюки с высокой талией, чуть широкие внизу и белая блузка с короткими рукавами, заправленная внутрь. Она натянула их и застегнула последнюю пуговицу, глядя в запотевшее зеркало, где отражение было размытым, как собственные мысли. Дверь ванной вновь скрипнула, приоткрываясь шире и в проёме появился Клаус. Он шагнул внутрь, его волосы были влажными от утренней сырости а полотенце небрежно висело на его плече, касаясь рубашки, что была расстёгнута у ворота. Он остановился, его взгляд скользнул по девушке: — Не думал, что ты тут. Селена обернулась, её брови приподнялись и она скрестила руки на груди, а губы искривились в усмешке. — Конечно, ты ждал свою новую подружку, да? Она шагнула к двери, собираясь уйти, но Клаус схватил девушку за руку, его пальцы сжали девичье запястье и он рывком притянул её к себе. Её грудь чуть не врезалась в его и она подняла взгляд, глаза сузились, встретив холодный, но горящий взгляд мужчины. Он наклонился ближе, дыхание коснулось её лица: — Ты много себе позволяешь за эти дни, Селена. Как для пленницы. Селена не отступила. Она чувствовала, как тепло его кожи пробивается сквозь тонкую ткань рубашки, как напряжены его пальцы, удерживающие её запястье. Но если он думал, что этим заставит её сломаться, то явно переоценил себя. — Пленницы, — повторила она, её голос прозвучал почти насмешливо. — Разве пленницам позволено так свободно ходить по дому? Клаус усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — лишь что-то хищное, недосказанное. Он сильнее сжал её запястье, его другой рукав был закатан, обнажая предплечье, испещрённое тонкими венами. — Я ведь могу исправить это. Будешь ограничена той маленькой комнатушкой. Она чуть подалась вперёд, не отпуская его взгляда и на её губах мелькнула улыбка — без радости, но с вызовом, с чем-то почти обречённым, как у ведьмы, что уже не боится костра. — Попробуй. Она знала, что не вырвется. Но и он знал, что она не отступит. Между ними повисла напряжённая тишина — почти интимная, почти мучительная. Из ванной всё ещё тянуло паром, капли воды блестели на её шее, и он это видел. Видел, как пульсирует вена у неё на ключице. Как по лицу пробегает дрожь — не страха, нет, злости. Или желания. А может, и того и другого. — Ты слишком хорошо знаешь, как испытывать моё терпение. Но слишком плохо о то — чем это может заканчиваться. Селена затаила дыхание. Она чувствовала, как её сердце стучит, будто в груди пытается разбить клетку. И всё же — не отводила взгляда. Он был ближе, чем следовало, ближе, чем она хотела. Ник не отступал, и Сел — тоже. Воздух между ними был натянут, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Он дышал ровно, но в глубине глаз горело что-то дикое, первобытное, хищное. Внутри неё бушевало пламя — не страх, а нечто более разрушительное. Воспоминания, боль, вина. И она знала, что дальше молчать — значит сдаться. — Наверное другого момента может и не быть, каким бы ты не был сейчас засранцем, я хочу сказать… Прости за предательство, Ник. Правда. Имя сорвалось с её губ, как кровь — давно сдерживаемая, но горькая. — У меня не осталось выбора. Клаус не шелохнулся, но его челюсть напряглась. Его рука всё ещё висела рядом, и пальцы чуть дёрнулись, будто бы он хотел снова коснуться её, задать вопрос, потребовать объяснение, но сдержался. Селена сглотнула, глаза её блестели, но не от слёз. Она не плакала — она признавала. — Майкл… он внушил Эйлин убить моих сестёр, если я ослушаюсь. А если бы я убрала фрейлину — он бы просто подослал ещё. И ещё. Он был везде, Клаус. Я… я не могла иначе. В голосе её была правда. Чистая, хрупкая и обжигающая. И вместе с ней — горечь. — Но я не позволю тебе так издеваться надо мной. — она выпрямилась, глаза полыхнули, и голос стал твёрже. — Хватит! Клаус смотрел на неё — пристально, изучающе, будто пытаясь разобрать каждое слово, просчитать каждую эмоцию, что мелькнула в её голосе. Но если что-то и дрогнуло в нём, он это не показал. — Хватит? — повторил он, и уголки его губ приподнялись в насмешке. — Ты полагаешь, что можешь диктовать условия? Он шагнул ближе, заставляя её отступить к двери. Спина Селены коснулась холодной поверхности, но она не отвела взгляд. — Ты можешь рассказывать, что у тебя не было выбора, сколько угодно, — его голос был низким, почти ласковым, но в этой ласке слышался яд. — Но давай будем честными, дорогуша. Он был. В тот день ты выбрала не меня. Выбор есть всегда. Селена прикусила язык. В её глазах мелькнул гнев, но ещё больше — боль. Она вжалась в дверь, словно в последний щит, но не из страха — из необходимости удержаться. Не дрогнуть. Не поддаться. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони и всё в ней кричало: «Скажи что-нибудь, не молчи, не дай ему быть правым…». — Да, — произнесла она хрипло. — Я выбрала не тебя. Я выбрала своих сестёр. Детей. Людей, которые не могли защититься. А ты?.. Ты бы что сделал, Ник? Он молчал. Только его ноздри едва заметно раздувались от напряжённого дыхания. Едва остановил себя чтобы не сказать, что конечно же он бы её не оставил. Не стал бы выбирать, нашел бы лазейку, но не бросил бы девушку. Рядом с ним будто сгустился воздух — тяжёлый, вязкий, не дающий вздохнуть. — Но ты не видел, как они плакали, — добавила она тише. — Не слышал, как моя сестра молила меня не умирать. Не видел, как Эйлин дрожала, когда он вошёл… когда приказал ей… Ты не знаешь, что мне пришлось сделать… — О, уверен, ты справилась с этим блестяще, — голос его стал тише, почти шепот, но в нем звенел холод. Клаус провёл пальцами по её щеке и это касание было не лаской, а утверждением власти — словно ставил метку. — Прекрасно играла свою роль. Пока не получила то, что хотела. Пока не сдала меня. Селена резко отвернулась, сбрасывая его руку, будто обожглась. — Это не так, — прошипела она. — Ты не знаешь… — Нет? Он не дал ей отойти, прижал её к двери всем телом, не касаясь напрямую, но его тень будто слилась с её силуэтом. Давление не было физическим — оно было в его голосе, в дыхании, в том, как напряжённо он смотрел ей в глаза. Словно каждый её вдох теперь зависел от его решения. — Тогда скажи мне, почему ты не вернулась? — прошептал он, голос опустился до низкого ритма, хищного и завораживающего. — Почему не попыталась всё исправить, раз тебе так дороги были эти отношения? Её грудь тяжело вздымалась, и каждый вдох казался пыткой. Но она не отступила. Не теперь. — Потому что я… — голос Селены задрожал и она на мгновение зажмурилась, — я была новообращённой. Всё происходило слишком быстро, слишком страшно. Я не знала, где ты, что с тобой. Я… я пыталась, Ник. Но понимала, что для тебя я умерла. Ты бы не простил меня… Клаус не ответил сразу. Его лицо стало каменным. Глаза — почти бесцветными от гнева, который он больше не выплёскивал наружу. И всё же в этой неподвижности было нечто опасное, уязвлённое, глубоко личное. Он молчал долго. Так долго, что она уже почти пожалела, что заговорила. — Ты права, — наконец сказал он. Селена вздрогнула. Она ожидала насмешки, угрозы — чего угодно, только не этого. — Я бы не простил тебя, — продолжил он, и каждое слово было как шрам, который открывают заново. — Но ты могла бы сказать мне. Когда Майкл впервые пришёл на Север. Ты знала, что он рядом. Я бы защитил тебя. Я бы… — он резко оборвал фразу и отвёл взгляд. Селена опустила плечи. Её рука бессильно повисла вдоль тела. В глазах не было слёз — только бесконечная усталость. Годы, предательства, ложь, боль — всё слилось в ней, тяжёлым камнем за грудиной. — Ты прав, — прошептала она. — Я глупая. Наивная. Возможно, сломанная. Но ничего уже не вернуть. Придётся жить с этим. С «а если бы…». Скажи, что хочешь от меня и я сделаю. А потом — разойдемся. Живи своей жизнью, Клаус, а я своей. Она скрестила руки на груди, будто пыталась удержать себя в одном целом, сдержать пульс, который колотился так, словно вырывался наружу. Он стоял молча. Его тень падала на пол, длинная, угрожающая, как воспоминание, от которого не спрятаться. Полотенце в его руке было сжато до боли в пальцах, но он будто не замечал. Смотрел на неё так, как смотрят на призрак — с отчаянием и яростью. — Я сам решу, что ты сделаешь для меня, Селена, — произнёс он наконец, глухо. — И в каком количестве. Ты забываешься. Отпускать тебя или нет — это моё право. Моя воля. Не твоя. Его слова ударили её, как пощёчина. Селена выпрямилась, плечи резко вздёрнулись, в её глазах вспыхнуло пламя. Пальцы сжались в кулаки, и гнев — горячий, быстрый, неостановимый — разлился по венам, будто в ответ на укушенное сердце. — Забываюсь? Это ты держишь меня здесь, как собаку на цепи. Я не твоя подружка, Никлаус. Я могу дать отпор, если пожелаю. Он усмехнулся. Эта ухмылка — опасная, хищная — поползла по его лицу медленно, как змея по раскалённому камню. Он скрестил руки на груди, полотенце соскользнуло чуть ниже, обнажив линию ключицы, но он будто и не заметил. — Так дай, — бросил он, голос низкий, ленивый. — Что ж ты так разозлилась? Это новая подружка тебя злит? Элизабет была вполне мила, тебе стоит быть поучтивей с соперницами. Селена фыркнула. Её губы искривились в презрительной гримасе, а жест руки был резким, как удар плети. — Ещё чего? Ты себе льстишь, Ник. Думаешь, я сижу и ревную? Думаешь, мне не на что больше тратить свои нервы, кроме как ревновать к твоим очередным увлечениям? Она шагнула ближе, её глаза вспыхнули, отражая вызов, злость, но где-то в глубине этого огня было нечто иное — нечто, что она сама отказывалась признавать. — Меня волнует лишь одно — когда ты наконец скажешь, чего от меня хочешь. Чего ради держишь меня здесь? Мести? Забавы? Клаус молчал. Но взгляд его стал тёмным. Слишком тёмным. Он склонил голову, как хищник перед прыжком, его губы дрогнули и он заговорил тихо, но так, что в каждом слове звенел хлыст: — И это говорит та, кто всю ночь покорно писала для меня записи. Ах да, ещё и во сне шептала моё имя. Селена замерла. На долю секунды лицо её изменилось — глаза расширились, дыхание сбилось и в груди что-то оборвалось. — Ложь, — прошипела она, но голос её дрогнул. — Правда, — шаг вперёд. Он почти касался её. Селена не отступила, но грудь её тяжело вздымалась. — Думаешь, я сижу и дрожу над твоими приказами? Читай сам свои пыльные бумажки, гибрид. — Ты дерзишь, потому что веришь, что я не трону тебя, — его голос стал ниже, тяжелее. — Но ты забыла, кто я. Забыла, что я могу. Я могу напомнить тебе, кто тут хозяин положения. Она рассмеялась — коротко, резко, почти злорадно: — Хозяин? Хозяин чего, Ник? Женщин, которых ты пугаешь? Напомни, если можешь. Или оставь меня в покое. Клаус подошёл ещё ближе. Теперь они были на расстоянии дыхания и она почувствовала, как его взгляд впивается в кожу. — Докажу, когда захочу. А ты пока побегай, мышка. Поищи выход из клетки и заодно подумай, стоит ли перечить старшим. Селена вскинула подбородок. — Либо доказывай, либо отпускай. Его зрачки сузились. Он не ответил — просто смотрел. В его глазах блеснуло что-то дикое. Усмешка дрогнула на губах. Он медленно, с пугающей неторопливостью склонился к ней, и в эту секунду ей показалось, что он… что он может поцеловать её. Дыхание перехватило. Она приоткрыла губы, но не успела осознать этот жест, как Клаус вдруг рассмеялся — низко, хрипло, почти с насмешкой. И в тот же миг он вонзил клыки в её шею. Острая, пронзительная боль вспыхнула огнём под кожей, раскаляя кровь, разливаясь по венам, выжигая каждую клеточку её существа. Она вскрикнула, попыталась вырваться, но Клаус был сильнее — его руки сомкнулись на её плечах, прижимая брюнетку к двери. Она чувствовала, как его клыки погружаются глубже, как яд оборотня хлынул в её кровь, разносился по телу с каждым ударом сердца. Селена зажмурилась, её грудь содрогнулась от резкого вдоха, пальцы вцепились в его плечи, но сил оттолкнуть его не было — с каждой секундой тело становилось тяжелее, боль сменилась слабостью, оглушающей и пугающей. Только тогда Клаус отстранился. Он выпрямился, глядя на неё сверху вниз и лениво вытер тыльной стороной ладони её кровь со своих губ. Его теперь янтарные глаза мерцали в полумраке, в них плясала тень удовлетворения, но никакого сожаления. — Что ты… — голос Селены был слабым, хриплым, словно горло сдавило невидимой удавкой. — Доказал, — спокойно ответил он. — Теперь подумай ещё раз, прежде чем нести подобное. Селена стиснула зубы, но едва могла стоять на ногах. Боль в шее пульсировала, слабость охватила всё тело. Она знала, что значит этот укус. Яд оборотня. Смертельный для вампира. — Когда одумаешься, станешь покладистой и извинишься — я сразу дам тебе лекарство, — продолжил первородный так же спокойно, будто речь шла о пустяке. Он наклонил голову, наблюдая за ней с тем самым ленивым интересом, что сводил её с ума. — Решай быстро, время у тебя не так много. Он повернулся к выходу, намеренно оставляя её одну, давая возможность осознать всю серьёзность происходящего. Селена судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, сжав кулаки, но её пальцы были холодными, как лёд. Она проклинала его. Но ещё сильнее — себя. Клаус прошёл через коридор, его шаги гулко отдавались в пустоте квартиры и схватил свой плащ со стула у входа. Ткань была ещё влажной от ночной грозы, но он накинул её на плечи, не заботясь о холоде, что пробирался к коже. Дверь квартиры открылась с треском и он шагнул на улицу, где гудела утренняя жизнь. Воздух пах бензином и мокрым асфальтом, уличные торговцы уже кричали свои предложения, а автомобили гудели, проносясь мимо. Первородный спустился по ступеням и направился к переулку, где тени домов падали длинными полосами на мостовую. Там его ждала Мора — ведьма, что служила ему не первый год, её фигура выделялась в утреннем тумане. Она стояла, прислонившись к кирпичной стене, её тёмный плащ с капюшоном скрывал половину лица, но её глаза — серые, как сталь — блеснули, когда она заметила его. В руках женщина крутила тонкую веточку, её пальцы двигались быстро, почти нервно, и тут же выпрямилась, когда гибрид подошёл. Её голос был тихим, но с лёгкой хрипотцой, что выдавала её усталость: — Ты опоздал, Клаус. Я уже думала, что ты не придешь. Что-то случилось? Майклсон прищурился, его губы дрогнули в усмешке, но он не ответил на её вопрос. — Что у тебя есть? Говори быстро, Мора. Мне некогда. Она фыркнула, её пальцы сломали веточку с сухим треском и бросила обломки на землю. Её рука скользнула в карман плаща, вытащив смятый лист бумаги, исписанный её крупным почерком. Ведьма протянула его: — След Кэтрин Пирс. Она все-таки была в Чикаго неделю назад, крутилась около баров на южной стороне. Кто-то видел её с вампиром из старой линии — не твоей, но близко. Если хочешь её найти, надо двигаться сейчас, пока она не сбежала снова. Клаус выхватил лист из её рук, его движение было резким и он пробежал глазами по строчкам, его челюсть напряглась. Кэтрин… Он сжал бумагу, её края смялись в его кулаке и посмотрел на Мору, его голос стал холоднее: — Тогда идём. Южная сторона — не ближний свет. Если она там, я вытрясу из неё всё, что она знает, прежде чем сверну ей шею. Мора кивнула, её капюшон качнулся и она шагнула рядом с ним, её плащ шуршал по мостовой. Они двинулись через переулок, миновав тележку с газетами, где мальчишка выкрикивал заголовки и свернули к улице, что вела на юг. Клаус шёл быстро, его ботинки стучали по камням и его разум уже кружился вокруг Кэтрин — её поиск был его одержимостью, его местью, что тянула вперёд, даже когда Селена оставалась в его мыслях, как тень, что не хотела исчезать. Прохладный утренний воздух бил в лицо, но внутри первородного горела не только ярость, но и какая-то неведомая потребность. Он чувствовал, как гнев, смешиваясь с безумным желанием найти Пирс, становился мощным топливом для его шагов. Он не мог позволить себе отвлекаться. Не на Селену. Не на её слова и, тем более, не на её слабость. Он сам решил, что она достойна того, что с ней произошло. Однако мысль о том, как она взглянула на него перед тем, как он покинул её, продолжала сверлить в его разуме. Та слабость в её глазах… она была словно призыв, от которого он отрёкся, но не мог забыть. Клаус и Мора пробирались через южную сторону Чикаго, где улицы становились уже, а воздух пропитался запахом дешёвого виски и угольного дыма. Утренний туман рассеялся, уступив место серому дню и шум города здесь был резче — скрип телег, гудки клаксонов, крики торговцев рыбой у реки. Они свернули к обшарпанному бару с вывеской «Три короны», что висела криво над входом и Клаус толкнул дверь, его плечо ударило по дереву с глухим стуком. Внутри было темно, свет пробивался сквозь мутные окна и несколько фигур сидели у стойки, сгорбившись над стаканами. Мора осталась у порога, её плащ сливался с тенями, пока Клаус подошёл к бармену — тощему мужчине с редкими усами, что протирал стакан грязной тряпкой. Он бросил на стойку смятый лист Моры, его пальцы оставили след на бумаге, и прорычал, его голос был низким, с ноткой угрозы: — Женщина, шатенка, острый язык. Была здесь неделю назад. Говори, что знаешь. Бармен моргнул, его руки замерли, и он кивнул в угол, где за столом сидел вампир — молодой, с бледной кожей и шрамом над бровью. Клаус прошёл к нему, его ботинки скрипели по липкому полу, и схватил парня за ворот, рывком подняв со стула. Глаза вампира расширились, но он заговорил, его голос дрожал: — Она была тут… Кэтрин, да? — Да, сказала, что едет в Новый Орлеан, а затем вернется. У неё там дела с какой-то ведьмой. Больше не знаю, клянусь! Клаус сжал челюсть, его пальцы впились в ткань куртки вампира, и он бросил его обратно на стул, тот рухнул с глухим стоном. Новый Орлеан — след Кэтрин, что вёл его дальше, как нить в лабиринте. Но пока он стоял там, его мысли унеслись к Селене. Как она там, в своей комнате, с ядом оборотня в венах? Сколько вампир может прожить с этим — день, два, может три, если сильный? Мора шагнула ближе, её шаги были мягкими, почти неслышными и она склонила голову, её серые глаза поймали его напряжённый профиль. Она крутнула в пальцах новую веточку, её голос стал тише, с лёгким любопытством: — Что с тобой, Клаус? Ты сам не свой. Что произошло? Он отмахнулся, его рука рассекла воздух и бросил, его тон стал резким, почти грубым: — Ничего. Не лезь. Но в его голове мысли крутились, как вихрь. Он наказал Селену — укусил её, впрыснул яд, чтобы сломать дерзость, но теперь это казалось наказанием для него самого. Каждый раз, когда он причинял ей боль, что-то в нём трещало, как старая рана, что не заживала четыре века. Он видел её смерть тогда, думал, что потерял навсегда, а теперь она здесь, живая, и он снова её ломает, как ломали те, кого он терпеть не может. Его губы сжались, и он решил — после этого дела, после Кэтрин, он вернётся и отпустит девушку. Пусть уходит, пусть живёт, сколько сможет, где-нибудь вдали. Он не станет её держать — и впрямь не для неё это наказание, а для него. Гибрид повернулся к Море: — Есть шанс, что она ещё не так далеко. Скажи остальным, чтоб прочесали улицы на выезде, отправь весточку в Новый Орлеан, хочу чтоб весь город перевернули. Мора кивнула, её веточка упала на пол: — А дальше что? Ты что будешь делать? Клаус открыл рот, чтобы ответить, но дверь бара распахнулась с треском, и в проём шагнул ещё один его вампир — высокий, с всклокоченными волосами и пятнами крови на рукаве. Его лицо было напряжённым и он заговорил, не дожидаясь разрешения, его голос сорвался от спешки: — Клаус, у нас проблема. Твой Потрошитель опять сорвался — этим утром разгромил всю Саут-Стейт-стрит. Разнёс бар, перевернул машины, свидетелей полно, шериф уже там. Надо разбираться, пока не стало хуже. Клаус сжал челюсть, его кулак сжался так, что кожа побелела. Саут-Стейт-стрит — оживлённая улица в самом сердце Чикаго и если Стефан, проклятый потрошитель, устроил там хаос, это грозило привлечь слишком много глаз. Он бросил взгляд на Мору, его голос стал резким, почти рычащим: — Сделай как я сказал, я разберусь. Встретимся позже. Мора кивнула снова, её плащ шуршал, когда она шагнула к выходу, но её глаза задержались на нём, уловив тень тревоги, что мелькнула в его чертах. Клаус не стал ждать её вопросов — он развернулся к вампиру. — Проклятый Сальваторе. Надеюсь, ты за рулём. Парень закивал быстро, его голова дёрнулась, как у марионетки и он пробормотал: — Да, машина снаружи. Можем ехать прямо сейчас. Дверь бара хлопнула за ними, и уличный шум Чикаго ударил в уши — гудки автомобилей, скрип колёс по мокрой мостовой, далёкий смех гуляк, что ещё не разошлись с ночи. У обочины стоял чёрный «Форд Модель Т», его фары блестели в утреннем свете, а капот был покрыт тонким слоем пыли и дождевых капель. Вампир рванул к водительской двери, его пальцы скользнули по ручке и он прыгнул за руль, пока Клаус сел рядом, его движения были резкими, почти раздражёнными. Двигатель взревел, кашлянув клубом дыма, и машина сорвалась с места, колёса зашуршали по асфальту. Они ехали к Саут-Стейт-стрит, улицы мелькали за окнами — узкие переулки сменялись широкими дорогами, где торговцы уже раскладывали свои лотки, а газетчики выкрикивали заголовки. Клаус смотрел вперёд, его руки сжали колени и ткань плаща смялась под пальцами. Его разум гудел — Стефан, Кэтрин, Селена… Машина свернула на Саут-Стейт-стрит и хаос открылся перед ними — перевёрнутый грузовик лежал на боку, его ржавый кузов скрипел, пока последние капли бензина стекали в лужу под ним. Бар «Красный Ястреб» напротив зиял разбитыми окнами, стулья валялись на улице, а стойка внутри была расколота пополам, как будто по ней прошлись тараном. Толпа зевак гудела, их голоса смешивались с резкими свистками полицейских, что пытались оттеснить людей назад, размахивая дубинками. Клаус молча шагнул к центру хаоса. Его товарищ остался у машины, нервно теребя рукав, но Майклсон не оглянулся — его взгляд был прикован к двум полицейским, что орали на свидетелей, требуя разойтись. Он подошёл к ним, его шаги были быстрыми, но уверенными и его голос прорезал шум, низкий и холодный: — Уберите их отсюда. Сейчас же. Один из копов — коренастый, с красным лицом — повернулся, его рука легла на кобуру, но Клаус поймал его взгляд, его зрачки расширились и он заговорил, медленно, гипнотически: — Ты берёшь своего напарника, уводишь толпу и забываешь, что видел здесь что-то странное. Это был пьяный дебош. Полицейский моргнул, его лицо расслабилось и он кивнул, как марионетка, утягивая второго за собой. Толпа начала редеть, люди бормотали, но расходились, оставляя улицу пустеть, но время ушло не мало, пришлось подойти и внушить едва не каждому. Клаус повернулся к перевёрнутому грузовику, где водитель — худой мужчина в кепке — сидел на бордюре, держась за голову. Первородный схватил его за ворот, рывком подняв на ноги, и прорычал, его клыки блеснули: — Что ты видел? Говори, или я вырву тебе язык. Мужчина задрожал, его голос сорвался в хрип: — Парень… он был как зверь! Схватил машину, швырнул её, потом разбил бар… Я не знаю, что он такое! Никлаус сжал его сильнее, но затем отпустил, бросив обратно на землю. Он вытер руки о плащ, словно стряхивая грязь и прошёл к бару, где несколько выживших — бармен и пара пьяниц — прятались за стойкой. Гибрид наклонился к ним, его тень легла на их лица и повторил тот же трюк — внушение, что стирало их память, оставляя только смутный рассказ о драке. Часы шли, солнце поднималось выше, но работа была медленной — свидетелей было слишком много, а разрушения тянулись на полквартала. К полудню он добрался до конца улицы, где валялся ещё один перевёрнутый автомобиль — чёрный седан, чьи стёкла разлетелись по мостовой. Рядом стояла женщина в порванном платье, её руки дрожали, пока она рассказывала подбежавшему репортёру с блокнотом о «монстре с горящими глазами». Клаус выхватил блокнот из рук журналиста, разорвал его пополам и пальцы сжали горло мужчины, пока тот не начал задыхаться. Гипноз сработал снова — репортёр ушёл, бормоча про упавшее дерево, а женщина замолчала, её взгляд стал пустым. Время тянулось, как смола. Гибрид переходил от одного свидетеля к другому, стирая память, убирая следы, пока полиция не ушла, а улица не опустела. К вечеру он стоял у разбитого бара, его плащ был покрыт пылью. Последний свидетель — мальчишка-газетчик — убежал, повторяя внушённую ложь и Клаус выдохнул, его грудь поднялась от усталости. Небо уже темнело, звёзды проступали сквозь дымку и он понял, что провёл здесь весь день — от рассвета до ночи, разгребая за Стефаном этот проклятый бардак. Бросил взгляд на улицу — теперь тихую с редкими прохожими, что не знали, что здесь творилось утром. Его мысли мелькнули к Селене — сколько она продержалась с ядом? Она ведь почти не питалась, что если её организм уже не выдержал?