Часть 43

Бар гудел, наполненный шумом голосов, смехом, звоном стаканов. Воздух был пропитан алкоголем, табачным дымом и лёгким ароматом духов, что оставляли после себя проходящие мимо дамы. Полумрак, разбавленный жёлтым светом ламп, дым сигар, взметнувшийся к потолку лёгкой дымкой, звон бокалов, чей звук утопал в общем гуле голосов и смеха. На небольшой сцене лениво тянула джазовую мелодию саксофонистка, её голос мягко растворялся в напитанном алкоголем воздухе. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в коротких платьях, блеск украшений и притворно-томные взгляды — все это сопровождало двух вампиров. Стефан и Клаус сидели у барной стойки, щедро угощая всех вокруг. Молодой Сальваторе, развалившись на стуле, с ленивой улыбкой оглядывал зал, постукивая пальцами по столешнице в такт играющей мелодии. Воротник его белоснежной рубашки был в крови — вероятно, он снова неаккуратно пообедал. Клаус же, в отличие от него, был молчалив. Он сидел, чуть подавшись вперёд, ссутулившись, опершись локтями о стойку и задумчиво разглядывал дно стакана, где плескался тёмный скотч. — Ты сегодня скучный, — Стефан качнулся в его сторону, налил себе ещё виски, хмыкнул. — Обычно к этому времени ты уже начинаешь угрожать бармену или соблазнять чью-то жену. Клаус молчал. Лёгкая складка залегла у него между бровей. Он переворачивал стакан в пальцах, но не пил. — Дай угадаю, — Стефан усмехнулся, прихлёбывая из своего стакана. — Что-то натворила Селена? Клаус скосил на него взгляд, но никак не прокомментировал. Он по-прежнему сидел с видом человека, которого совершенно не касаются ни вопросы друга, ни этот чёртов виски, ни даже происходящее вокруг. — Всё нормально, — наконец, бросил он. — Ах, ну конечно, — Стефан фыркнул, поигрывая стопкой между пальцами. — Тогда где она? — Отпустил. Стефан моргнул, словно не поверил своим ушам. — Что? Клаус не ответил. — Ты… ты ведь никогда никого не отпускаешь, — Стефан чуть подался вперёд, вглядываясь в его лицо. — Это же твоё коронное — ломать, подчинять, привязывать… — Это не твоё дело, — коротко бросил Клаус, отпивая из своего стакана. Стефан закатил глаза, хлопнул ладонью по стойке и налил себе ещё одну стопку. — Ладно, раз мы решили проигнорировать тот факт, что ты ведёшь себя как не буду говорить кто, — он прищурился, цепко оглядывая зал, — давай развлекаться. Кто первый осушит стакан, идёт знакомиться с дамой, которую выберет другой. Клаус приподнял бровь, усмехнулся. — Детские игры, Стефан. — Может быть, — Сальваторе сделал вид, что задумался. — Но хотя бы ты перестанешь выглядеть так, словно сожалеешь о каждом своём решении. Клаус напрягся. — Ты пьёшь или нет? — усмехнулся Стефан, подталкивая к нему наполненный до краёв стакан. — Да, — Ник поднёс стакан к губам, бросив на Стефана усталый взгляд. — Ты же не отвяжешься. Они пили быстро, как делали это уже сотни раз — наклоняя голову, позволяя крепкому алкоголю сжечь глотку, не давая себе ни секунды замешательства. Сальваторе первым поставил пустой стакан на стойку и довольно выдохнул. — Победа за мной. Он развернулся на стуле, лениво окинув взглядом зал и его губы тут же растянулись в лукавой усмешке. — Девушка у входа. Тем более она похожа на твою подружку. Клаус скептически вскинул бровь и, не торопясь, повернул голову. У самого входа, в глубине зала, за столиком сидела женщина. Волосы, мягкими волнами спадавшие на плечи, светлый блеск кожи, изящные, «породистые» черты лица. Тереза. Его взгляд скользнул чуть дальше, на её собеседника — мужчину лет пятидесяти, с намечавшейся лысиной, дорогим костюмом, немного небрежно сидевшим на грузной фигуре и цепкими глазами, что буравили её с неприкрытым интересом. Тереза сидела прямо, скрестив ноги, и делала вид, что слушает его, но Клаус видел, как она изредка косится в сторону выхода, как напрягается её рука, сжимающая бокал. Он хмыкнул. — Ну же, Клаус, — поторопил Стефан. — Правила есть правила. Ник медленно поставил стакан и снова взглянул на Терезу. — Не хочу отрывать её от собеседника, — лениво бросил первородный, снова поднося стакан к губам. Стефан фыркнул. — Ну, тогда пойду я. Он уже было поднялся со стула, но Клаус вдруг усмехнулся и положил ладонь ему на плечо, останавливая. Не хотел чтобы потрошитель нашумел и тем более с ней. — Нет уж, я сам. Просто хотел выждать момент. Он поднялся, непринуждённо расправил рубашку и направился к столику, уверенно шагая сквозь толпу. Тереза заметила его почти сразу — её взгляд ожил, а губы тронула лёгкая улыбка. Мужчина, сидевший с ней, тоже перевёл глаза на приближающегося Клауса, но ничего не сказал. — Господин Майклсон, — голос Терезы был мягким, с лёгкой ноткой удивления. — Мисс Веллингтон, — он кивнул, позволив себе чуть кривоватую улыбку. Тереза чуть склонила голову, бросила короткий взгляд на собеседника, а затем снова посмотрела на Клауса. — Чем обязана Вашему вниманию? Он чуть наклонился к ней, чтобы говорить тише: — Хочу поболтать. Тереза взглянула на него с любопытством, потом перевела взгляд на мужчину за столом. — Простите, мистер Харрис, но, боюсь, наш вечер подошёл к концу. Она плавно поднялась, пригладив юбку и направилась вслед за гибридом. Конечно же, мистер Харрис узнал Майклсона. Его лицо, ещё мгновение назад расслабленное, напряглось, а взгляд заметно потускнел. Он даже не попытался возразить, только коротко кивнул. Отказывать Клаусу Майклсону? Да пускай бы он хоть жену уводил у тебя из-под носа — ты всё равно промолчишь, так было заведено. Тереза шагала рядом с Клаусом, её осанка оставалась идеальной, движения — плавными, но он чувствовал, как напряжены её плечи. Они подошли к столику и Клаус заметил, что Стефан воспользовался моментом и исчез. Конечно. Всё это изначально было подстроено — дешевая уловка, чтобы отвлечь его и сбежать на охоту. Не то чтобы Клаусу было не по душе его образ жизни — нет, ему было совершенно всё равно. Но только не тогда, когда Стефан привлекал слишком много внимания и втягивал их обоих в неприятности. Майклсон выдохнул, мысленно отмахиваясь от этой мысли и сел за стол. Тереза осторожно опустилась напротив, чуть сжав пальцы на коленях. Она боялась его. Он видел это сразу — в её прямой, но не расслабленной спине, в том, как взгляд женщины был направлен на него, но глаза чуть дрогнули, стоило ему заговорить. Видел это в дыхании, что стало чуть более поверхностным, в тихом напряжении плеч. Её страх не был криком — он был выученным, сдержанным, таким, каким бывает страх перед кем-то, кого уважают, но от кого держатся на безопасном расстоянии. И Клаус знал, почему. Она слышала истории. Её уши, как и у всех, кто хоть немного соприкасался с теневой стороной сверхъестественного мира, впитали шёпот о нём задолго до того, как они встретились в этот раз. О том, как он вырывал сердца из грудных клеток — не всегда в ярости, иногда просто ради примера. О том, как он целыми городами выжигал себе дорогу. О том, как он предавал, потому что доверие для него — игрушка, а чувства других людей — валюта, которой он привык расплачиваться. О нём говорили, как о проклятии с именем и лицом. Прекрасным, жестоким и вечным. Он был мифом, ожившим кошмаром, именем, которое произносили шёпотом, с затаённым ужасом и почти восхищением. Потому что Клаус Майклсон — это всегда было нечто большее, чем просто вампир. Он был торнадо, движущей силой, историей, которую пересказывали с дрожью в голосе. — Не бойся, Тереза, — он усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. — Я не кусаюсь. — Сомневаюсь, — её голос был тих, но в нём всё же промелькнула тень уверенности. Клаус чуть склонил голову, внимательно наблюдая за ней. — Как твои дела? — Перестань любезничать, Никлаус, что тебе нужно? — Хотел узнать что за чудный собеседник у тебя? — А у тебя? Клаус усмехнулся. — Так ты здесь чисто на свидании? — Это не свидание. Я сидела с шерифом, если вы ещё не знакомы. Клаус обернулся, чуть прищурившись и наконец узнал его. — Не признал, — с лёгкой усмешкой заметил он. — Зачем тебе шериф? Тереза вздохнула, скрестив руки на груди. — Ты знаешь и сам. Клаус пристально смотрел на неё, не спеша отвечать. — Зачем ты её ищешь? Тереза резко вдохнула, её пальцы сжались на рукавах платья. — Она моя сестра. Клаус криво усмехнулся, наблюдая за тем, как она пытается держать себя в руках. — Она же убила тебя. — Как и отца… Тереза отвела взгляд, её пальцы дрожали, когда она сжала руки в замок на коленях. Она хотела бы ненавидеть Селену. Всем сердцем. Должна была бы. Но не могла. Тереза была рядом, когда отец поднимал на неё руку. Когда ночами, сжавшись в углу комнаты, Селена молча плакала от свежих ран. Когда она смотрела в зеркало, разглядывая синяки, которые не сходили неделями. Она знала, сколько боли ей пришлось вынести. Видела, как младшая сестра разрывалась между ненавистью и любовью к своей семье, как металась в поисках оправдания тому, кто этого не заслуживал. Знала и о том, как её охватило безумие. Как она боролась с ним, уже будучи вампиром. Сколько лет ушло на то, чтобы вернуть контроль над собой. — Но всё же она хорошая сестра, заботливая, не смотря на то, что убийца… — наконец тихо сказала Тереза, мягко улыбаясь, всматриваясь в лицо Клауса. — Забавно, что ты говоришь это мне, — рыжеволосый лениво откинулся на спинку кресла, изучая выражение её лица. Тереза чуть склонила голову, взгляд её остался твёрдым. — Потому что ты единственный, кто по-настоящему её знает. — Так ли это? — он усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то тёмное, что-то, что не понравилось бы Селене. — Да, — просто ответила Тереза. Клаус пристально смотрел на неё несколько долгих секунд, будто оценивая, стоит ли вообще продолжать этот разговор. — Слышал что она и замужем успела побывать. — Словно невзначай бросил первородный. — Когда тебя спасает мужчина, ухаживает за тобой целый век, делает твою жизнь сказкой — думаю, несложно влюбиться. — Влюбиться, значит? — Клаус усмехнулся, покачав головой. — Она была счастлива? Тереза чуть склонила голову, пристально вглядываясь в его лицо. — Да, — наконец, ответила она. — Думаю, была. Хоть и не очень долго. Клаус медленно провёл пальцем по краю стакана, на его губах играла тень усмешки, но в глазах застыла напряжённая пустота. — Значит, он был хорош для неё? Тереза чуть качнула головой. — Он по-настоящему любил Сел. — А она? Её пальцы легли на край стола, сжались на гладком дереве. — Она пыталась любить его так же, как он её. — «Пыталась»? — Клаус скептически приподнял бровь. — Ты ведь знаешь, что такое «пыталась», Клаус? — её голос был мягким, но в нём сквозила насмешка. Ник ухмыльнулся, поднеся стакан к губам. — «Пыталась» — это недостаточно. — Для неё — возможно, — Тереза пожала плечами. — Но для него этого было более чем. Она смотрела, как он пьёт, медленно, без особого удовольствия. — Значит, ты ревнуешь. Клаус тихо рассмеялся, поставив пустой стакан на стол. — Что за нелепая мысль. — Но ты спрашиваешь. — Разве я не имею права интересоваться её судьбой? Мне просто любопытно. Тереза чуть прищурилась, её губы тронула легкая улыбка. — Так зачем ты её ищешь? — его голос стал резче, чем он хотел, желал поскорее перевести тему. Тереза помедлила. — Мне нужно знать, что с ней всё в порядке. Сел обладает удивительной способностью попадать в неприятности. Поэтому прошу тебя сказать, что она в порядке. Передать ей, что я хочу её увидеть, поговорить, я скучаю… — С чего ты взяла что я знаю где она? Женщина чуть склонила голову, всматриваясь в него. — Это ведь очевидно. Просто не обижай её, прошу. Я знаю как Майкл манипулировал ей, вспомнила когда спало его внушение после моего обращения в вампира. Селена не заслужила всего этого, жизнь и так к ней была жестока, больше чем ко всем нам, вместе взятых. Клаус выдержал её взгляд, не меняясь в лице. Его пальцы всё так же легко касались бокала, дыхание оставалось ровным, а взгляд — невозмутимым. Но внутри… Внутри что-то сжалось. Тереза говорила спокойно, без упрёка, но каждое её слово било по тому, что он привык тщательно прятать. «Жизнь и так была к ней жестока» — будто он сам этого не знал. Ник помнил каждую её рану. Видел, как затягивались шрамы, слышал, как голос её срывался от крика, чувствовал, как порой её плечи сотрясались в темноте. Он знал. И всё равно продолжал быть тем, кто едва был лучше её обидчиков. Клаус медленно поднял бокал к губам, делая очередной глоток. Снаружи он оставался таким же — уверенным, непоколебимым, равнодушным. Но где-то глубоко внутри что-то будто бы хрустнуло. Тереза наблюдала за ним, её глаза изучали каждое его движение, каждый едва заметный жест. Она не стала настаивать, не стала добивать его вопросами. Но Клаус знал — она всё поняла. Он чуть склонил голову, позволив себе усмешку. — Ты говоришь так, будто я был для неё худшим из всех. — Нет, мне кажется напротив, — её голос был мягким, но в нём сквозила боль. Он медленно перевёл на неё взгляд. — Я видела, что с ней стало после тебя, это не происходит после «худших», — продолжила Тереза. — Она пыталась жить. Долго. Искренне. Но в ней всегда оставалась пустота. Думаешь ей было легко? После всего что она сама сделала? Клаус скривил губы. — Ты слишком драматизируешь. — Может быть, — Тереза пожала плечами. — Но тогда объясни мне, Никлаус, почему после каждого удара судьбы она вспоминала именно тебя? Почему не тех, кто был к ней ближе в этих этапах жизни? Он сжал челюсти. — Она говорила о тебе. Не сразу. Неохотно. Но когда вспоминала, её голос… Он был другим. Клаус сжал пальцы на бокале, но его лицо оставалось непроницаемым. — Я просто хочу знать, что с ней всё в порядке. Что она… что она не одна. Он медленно поставил бокал на стол, откинувшись на спинку стула. — Думаешь, я скажу тебе, где Селена? — Нет, — тихо ответила Тереза. — Но ты уже дал мне ответ. Клаус прищурился. — Ты знаешь, где она. Он усмехнулся, но не опроверг. Тереза наклонилась вперёд, её голос стал тише. — Если ты собираешься её разрушить… не делай этого. Клаус долго смотрел на неё, прежде чем его губы тронула ухмылка. — Ты переоцениваешь мою жестокость. — Нет. Просто ты недооцениваешь как порой ранят простые слова. А ты как известно, не особо за ними следишь. Он наклонился вперёд, сократив расстояние между ними до опасного. Глаза его блеснули, а голос стал холодным, почти бархатистым: — А ты, как я погляжу, совсем забыла, с кем говоришь. Слова были произнесены без гнева, спокойно — именно это и заставило Терезу резко выпрямиться в кресле, едва заметно отстранившись. В её горле пересохло, пальцы чуть дрогнули на коленях. Он поставил её на место. Без крика. Без силы. Лишь словами. И этого оказалось достаточно, чтобы в голосе Терезы вновь послышался страх: — Я… я просто не хочу, чтобы всё повторилось. Чтобы она снова… — Сломалась? — подсказал Клаус с лёгкой усмешкой. — Поверь, Тереза. Она куда прочнее, чем ты думаешь. — Но не благодаря тебе. Он не ответил. Только чуть опустил глаза к бокалу, крутанув его в пальцах. Тереза больше не пыталась спорить. Она знала, что в этом противостоянии уже сказала всё, что могла. Но она также знала — Клаус услышал. Даже если притворится, что нет. Майклсон не заметил, как оказался здесь. Шумный бар остался позади, вечерний Чикаго жил своей жизнью, а он брёл по улице, не разбирая дороги, не думая о направлении. А когда поднял голову, перед ним оказалась знакомая улица. Кларк-стрит, пропитанная пылью и шумами проезжающих автомобилей. И знакомый дом. Квартира на пятом этаже, куда он поднимался лишь однажды. Его пальцы сжались в кулак, он задрал голову чуть выше, но ничего не заметил. Она была там? Или уже ушла? Что делала сейчас? Расчесывала волосы перед зеркалом? Дёргала ткань платья, раздумывая, стоит ли ей выходить снова? Или сидела на краю кровати, глядя в одну точку, пустая, разбитая, подавленная? Одна? Может и не одна вовсе уже была? Он скрипнул зубами. Чушь. Она не из тех, кто остаётся в одиночестве. Селена всегда находила кого-то. Всегда кому-то была нужна. Может, сейчас она в чьих-то руках, в чьих-то объятиях, шепчет кому-то в губы, ищет утешения в тепле чужого тела. Клаус заставил себя отвернуться. И встретился взглядом с ней. Она сидела прямо у подъезда, обняв руками колени, уткнувшись лбом в согнутые ноги. Волосы растрёпаны, плечи чуть дрожат. Она плакала. Тихо, беззвучно, без истерики — но это было настоящее, выматывающее отчаяние. Не нашла подругу. Тот, кому отдала сердце, лишь разорвал его в клочья. От сестры не было известий. Она вновь осталась сама. Каждый, кто проходил мимо, ловил её взгляд. Она всматривалась в лица, будто пытаясь узнать в ком-то Эйлин. Но никто не останавливался. Никто не знал, кого она ищет. И когда она подняла голову, взглянув на очередного прохожего, всё внутри неё дрогнуло. Клаус дёрнул щекой. — Чёрт… Он не должен был видеть этого. Не должен был видеть, как её плечи вздрагивают, как глаза блестят от слёз. Как она быстро-быстро смахивает их рукавом, гордо вскидывает подбородок, будто заставляя себя вспомнить, кто она есть. Как ненавидит себя за слабость. Как ненавидит его. А он… Он ненавидел это чувство внутри себя. Тяжёлое, вязкое, неприятное. Гибрид сделал шаг вперёд. Потом ещё. Она не отвернулась. Но и не посмотрела на него. Просто уставилась на свои туфли, притворяясь, что её это не задевает. — Зачем ты за мной следишь? — голос её был низким, хрипловатым, будто она совсем недавно кричала. Клаус молчал. — Ты ведь сам меня отпустил. Майклсон смотрел на неё сверху вниз, чуть прищурившись, будто оценивая. — Просто шёл домой, — негромко бросил он. Селена горько усмехнулась, но не удостоила его даже взглядом, всё так же уставившись на свои туфли, словно в них был скрыт ответ на все вопросы. — Ты живёшь в противоположной части города, — заметила она, проводя пальцем по запястью, будто бы замёрзла, хотя не чувствовала холода уже как почти четыре с половиной века. Клаус не ответил сразу. Он смотрел на неё — такую потерянную, с дрожащими пальцами, с поднятым подбородком, словно она изо всех сил пыталась сохранить остатки гордости. И ему это не нравилось. Не нравилось, как что-то внутри болезненно сжалось, когда он увидел её в таком состоянии. Не нравилось, что она сидит здесь, на холодном бетоне, одна, глупо вглядываясь в прохожих, надеясь увидеть хоть кого-то, кто остановится ради неё. — Селена, — его голос был низким, почти усталым. Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но он это заметил. — Что? — голос её был колким, как осколки разбитого стекла. Клаус медленно сел на корточки перед ней, вынуждая посмотреть ему в глаза. — Что ты хочешь от меня услышать? Она сжала губы. — Ничего, это ты появился тут, хотя я тебя не звала, — резко ответила она. — Мне, допустим, совсем нечего тебе сказать. Но Клаус видел, что это ложь. Он видел это по её взгляду — по тому, как её грудь всё ещё вздымалась чуть быстрее, чем должна. — Ты всё ещё злишься, — он усмехнулся. — Хорошо. Это лучше, чем то, что было минуту назад. — Лучше? — в её голосе скользнула насмешка. — Лучше, чем видеть тебя вот такой, — Клаус чуть качнул головой в её сторону. — Разбитой. Он сказал это просто, как факт, но по тому, как дрогнули её ресницы, он понял, что попал в цель. Селена отвела взгляд, глухо выдохнув. — Я не разбита, — упрямо возразила она. — Что с тобой? Селена нахмурилась, губы её дёрнулись, будто она собиралась сказать что-то резкое, но в последний момент передумала. — Эйлин нет дома, — выдохнула она и наконец подняла взгляд. — Я живу с ней. Он не вздрогнул. Не отвёл глаза. Не выдал себя. Но что-то внутри вдруг напряглось. Клаус молчал. Разумеется, она не вернулась. Он убил её в тот самый день, когда нашёл Селену. Когда зашел в тот момент, когда блондинка стояла перед зеркалом, переодеваясь, подбирая перчатки и поправляя шляпку, чтобы выйти в город на вечернюю прогулку с подругой, не подозревая, что её свобода висит на волоске. Клаус помнил, как Эйлин взглянула на него в ту ночь, когда он вошёл в квартиру. Как поняла всё, едва увидев его. Она не кричала. Не умоляла. Не сдала Селену. Лишь пыталась сбежать. Клаус по-прежнему сидел перед ней, всматриваясь в её лицо, точно изучая каждую мелкую эмоцию, что пробегала по нему. Он заметил, как дрогнули ресницы, как поджались губы, как чуть дёрнулся уголок рта — так незаметно, но он знал её достаточно, чтобы понимать. Селена была опустошена. — Она найдётся, — сказал он спокойно, будто это был не более чем факт, не стоящий лишних обсуждений. Селена вскинула на него глаза. — Ты не можешь знать этого, — выдохнула она, не то обвиняя, не то моля о каком-то подтверждении. — Она бы никогда не ушла не предупредив меня. Я даже с помощью магии не смогла её найти. Клаус пожал плечами. — Мир не настолько велик, как тебе кажется. Найдется твоя подружка. Но в её взгляде не появилось облегчения. Она снова отвела глаза, прикусив губу и провела ладонью по лицу, стирая остатки слёз. Клаус тяжело вздохнул, чуть склонив голову набок. — И всё же, тебе не стоит сидеть посреди улицы и лить слёзы, — он говорил спокойно, но с тем характерным нажимом, что всегда звучал в его голосе, когда он что-то требовал. — Неужели ты забыла, кто ты? Селена вновь посмотрела на него, нахмурившись. — Кто? — Ты вампир, Селена, — его губы чуть тронула усмешка, но в глазах не было веселья. — Хищник. Или ты предпочла бы, чтобы весь Чикаго наблюдал за тем, как одна из могущественных ведьм, обращённая в вампира, сидит на грязном бордюре и плачет, как брошенная девчонка? Или мне напомнить о твоих корнях? Ты ведь Веллингтон, из благородного рода графа Севера. Она сжала пальцы в кулак, отводя взгляд. — Мне всё равно, — пробормотала она, но голос её дрогнул. — Правда? — Клаус приподнял бровь, чуть склонившись к ней. — А я-то думал, что ты презираешь слабость. Что ненавидишь выглядеть жалкой. Или ты изменилась за эти годы? Она резко подняла на него глаза. Гнев. Вот теперь в её взгляде вспыхнуло то, что Клаус ждал. Гнев всегда был ей ближе, чем отчаяние. Он грел её, поддерживал, давал силы двигаться дальше. Но она ничего не сказала. Майклсон поднялся на ноги. Сел только глубоко вздохнула, после чего поднялась в след за ним, чуть приподняв подбородок, бросила: — Чего ты хочешь? Я думала ты уже мне все сказал. Хочешь ещё сильнее меня унизить? Давай. Уколи ещё раз и уходи! Клаус склонил голову набок, лениво изучая её взгляд. — Ты и сама отлично справляешься с этим, дорогуша, — усмехнулся он. — Мне даже не нужно прикладывать усилий. Селена сжала кулаки. — Убирайся. — Ты уверена? — он сделал шаг ближе, а она — не отступила. Только подбородок вздернула выше, только дышать стала чуть быстрее. — Уверена. Он смотрел на неё. На её светлые глаза, в которых снова горел огонь, на дрожащие пальцы, на то, как чуть подрагивали ноздри от злости. — Ладно, — пожал плечами Клаус. — Я пойду. Только вот… интересно. Что будешь делать дальше? Сидеть и хныкать? Сдалась? Даже не похоже на тебя. Останешься ты одна-одинешенька в своей квартире. Проклинать меня станешь, пока подругу ждать будешь? И к чему все приведет? Селена сжала губы. Она всё ещё ощущала вкус слёз на губах, но сейчас внутри всё бурлило по иной причине. Она смотрела на него снизу вверх, точно оценивая, решая — оттолкнуть его или позволить подойти ближе. Клаус наблюдал за этим с нескрываемым удовольствием. Он видел, как её пальцы сжались, как кончик языка на миг скользнул по нижней губе — нервный жест, который выдавал в ней что угодно, но не равнодушие. — Я не собираюсь проклинать тебя, если ты это хочешь услышать. — Нет? — Клаус приподнял бровь, делая ленивый шаг ближе. Она не отступила. Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь к её дыханию. — Полагаю, не в первый раз я рушу твои надежды. — Слишком часто, чтобы я ещё удивлялась, — ответила она резко. Гибрид усмехнулся. — Но, тем не менее, каждый раз надеешься, что будет иначе. Оба надеемся. — Он вдруг замолчал, забрал в легкие побольше воздуха и сжал губы. — Прости меня, Селена. Я… И вновь замолчал, слова прощения всегда были для Майклсона самым сложным. И нет, не потому что не понимал, когда был неправ — он понимал. Иногда слишком хорошо. Просто в этом слове, в самом его звучании, было что-то унизительное для него. Что-то ломающее, напоминающее о слабости, о признании вины. А Никлаус ненавидел быть уязвимым. Он строил свою вечность на власти, страхе и контроле. Просить прощения — значило опустить щит, снять маску, открыть грудь под удар. Это было почти невозможно. За тысячу лет он делал это всего несколько раз. Настоящее «прости», не вымученное, не вырванное с боем, а искреннее — можно было сосчитать по пальцам одной руки. И каждый из этих разов он помнил. Помнил, потому что каждый из них резал по живому. И вот он снова стоял перед ней. Не король, не чудовище, не гибрид, которого боятся. Просто мужчина, который утром сломал ту, кого не хотел терять. И проклятое «прости» застревало в горле. Такое короткое слово. И такое тяжёлое. Селена смотрела на него. Молча. Долго. Её глаза сузились, пальцы дрогнули, но лицо оставалось непроницаемым. Она не отводила взгляд, не пыталась спрятаться за стеной привычного сарказма, не бросала в ответ ядовитые слова. Клаус заметил, как она выдохнула — медленно, глубоко, будто этот воздух был ей жизненно необходим. — Ты… — она чуть качнула головой, точно сомневаясь в услышанном. — Ты… извинился? Он дёрнул щекой. — Да, — нехотя бросил гибрид. Селена не ответила. Её сердце стучало в висках — слишком громко, слишком живо. Этот момент был похож на мираж, на шутку, которую может сыграть измотанный разум. Клаус Майклсон… просит прощения? — Ты ведь не знаешь, что это для меня стоит, — он тихо, резко выдохнул, не глядя на неё. — Мне легче убить. Проще — стереть всё до основания. На мгновение повисла тишина. Затем Селена коротко усмехнулась. — Если бы я была чуть наивнее, то, наверное, это что-то значило бы для меня. Если бы я плохо знала тебя и тебе подобных… Но её голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. И Клаус это услышал. — Значит, не значит… — он качнул головой, глядя ей прямо в глаза. — Это не меняет факта. — Какого? — Что ты всё ещё здесь, передо мной и всё ещё слушаешь, — он сделал ещё шаг. Она не отступила. Но и не двинулась навстречу. — И что с того? — прошептала Селена, пристально вглядываясь в его лицо. Клаус молчал. На её губах мелькнула усмешка — нервная, хрупкая. — Я должна ненавидеть тебя, Клаус. — Но не ненавидишь. Как и я тебя. Она стиснула зубы. — И это меня злит. Клаус наклонился чуть ближе. — Хорошо, дорогуша, — его голос был низким, густым, пробирающимся под кожу. — Пусть злит. Пусть рвёт изнутри. Главное — не притворяйся, что тебе всё равно. Селена глубоко вздохнула, задерживая дыхание. — Уходи, — прошептала она, но голос её был сдавленным. Клаус медленно улыбнулся. — Хорошо, будь по твоему, но для начала… Скажи это так, чтобы я поверил, — прошептал он, не отводя взгляда. Селена будто сжалась изнутри, но стояла твёрдо. Её глаза блестели — не от слёз, от сдержанной ярости, от боли, которую она прятала слишком долго. И всё равно… не отводила взгляда. — Я сказала — уходи… — Но ты не хочешь этого, — он смотрел на неё, как хищник, не спеша, с мрачной нежностью. — Ты хочешь, чтобы я остался. Чтобы боролся. Чтобы доказал, что хоть раз в жизни могу не разрушить то, к чему прикасаюсь. — Ты разрушишь меня, — её голос дрогнул, едва слышно. Клаус не отступил. — А ты — меня. Он сделал последний шаг и между ними не осталось воздуха. — Мы друг другу не спасение, Селена. Но, может быть, мы — наказание, которое стоит разделить. Её рука дрогнула — будто она собиралась ударить его… или притянуть к себе. — Думаешь, мне так нужна твоя забота? — её голос прозвучал чуть тише, чем хотелось. Клаус ухмыльнулся, лениво покачав головой. — Забота? О, Селена, не обольщайся. Если бы мне хотелось заботиться, я бы завёл собаку. Но благо это чувство мне не знакомо. Она фыркнула. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — Даю тебе право выбора. Хоть ты его и не заслужила. Гибрид скользнул по ней взглядом, отмечая, как прядь её волос налипла на влажную щёку, как рука в тонкой перчатке дрожит чуть заметно — не от холода, нет, от чего-то другого. Он протянул руку, медленно, не торопясь и пальцами убрал выбившуюся прядь, заправляя её за ухо. Селена не отстранилась. Не моргнула. Только дышала чуть глубже, чем нужно. — Не делай вид, что тебе не одиноко, — его голос стал ниже, мягче, но в нём всё ещё сквозила насмешка. Она резко вскинула подбородок. — Я не одинока. — А если я одинок, останешься со мной? Селена замерла. Она смотрела на него — в упор, глубоко, будто в глазах Клауса был скрыт ответ, который она не могла найти. — Ты? — её голос прозвучал тише, чем хотелось. — Одинок? Клаус усмехнулся. — Неужели это так удивляет тебя? Она не ответила. Только изучающе смотрела на него, медленно, осторожно. — У тебя всегда есть кто-то, Клаус. — Но не ты. — Ты сам этого хотел. — Возможно, — он чуть склонил голову. — Но, как оказалось, даже я иногда совершаю ошибки. Селена горько усмехнулась. — Не похоже, чтобы ты сожалел. Клаус не сразу ответил и мягко коснулся её запястья. — Останешься? Её пальцы дрогнули, но она не отдёрнула руку. — Если да, что будет дальше? Гибрид медленно улыбнулся, но в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто развлечение. — Не знаю. Но тебе ведь всегда нравилось бросаться в неизвестность. Селена огляделась на улицу. Тусклый свет уличных фонарей едва освещал тротуар, прохожие шли по своим делам, не замечая их, не видя. Она вновь почувствовала холод, который, казалось, пробрал её до костей, но теперь это был не только физический холод — что-то в её душе словно замерзло, обострившееся после всего, что произошло. Она забрала свою руку из его ладони, не спеша, но решительно. — Хорошо, Ник. Но будет по-моему. Останешься сегодня у меня, вдруг Эйлин вернется… — Зачем нам свидетели? Она закатила глаза, а он усмехнулся, но взгляд не сводил с лица девушки. — Нет, ты не коснешься больше меня. Я делаю это ради Эйлин, а не тебя. Не хочу, чтоб ты угрожал потом и ей. — Ты же понимаешь, что она могла просто уехать, подумав что ты сделала тоже самое, тебя не было больше недели, дорогуша. Селена молча отвернулась. — Селена! — Я сказала, что не хочу пропустить её, — её голос стал холоднее, но в нём всё ещё проскальзывала мольба. Клаус вдохнул глубже, покачав головой. — Я не могу остаться, ведьмочка… Она резко повернулась к нему, в её глазах мелькнула тень боли, но она быстро спрятала её за привычной маской безразличия. — Почему? Сам просишь меня об этом, но мне на уступок пойти не можешь? — Потому что мой дом — это мой контроль. Там мои бумаги, мои люди, мои связи. Всё, что удерживает этот город в моих руках. — Плевать. Ладно, тогда уходи, — сухо бросила она. Клаус не мог не заметить, как тускнеет её взгляд, как напряжение пробегает по её плечам. Он сделал шаг к ней, но Селена не шелохнулась. Только опустила глаза, будто боялась, что в его взгляде снова найдёт слабость — свою или его, уже не важно. — Я не могу остаться… но и уйти тоже не хочу, — проговорил Клаус тише, чем обычно. В его голосе не было угроз, не было игры. Только усталость и нечто почти неуловимо человеческое. — Черт с тобой, несносная… упрямая… останусь… Он посмотрел на неё внимательно. Всё, что между ними было — тысячи обид, предательства, невыносимая привязанность — всё это будто застывало в воздухе. Никуда не уходило, не рассеивалось. Просто висело над ними. Девушка вздрогнула и быстро подняла глаза, всматриваясь в его лицо, будто не веря. — Правда? — Не вынуждай меня передумать, — фыркнул он, устало прикрыв глаза. Селена немного смягчилась. — Тогда пойдём. Она развернулась, направляясь к подъезду, но перед тем как подняться по ступеням, обернулась через плечо. — Спасибо, — тихо добавила она. Клаус усмехнулся, но ничего не ответил. Он просто последовал за ней. Квартира встретила их лёгким скрипом двери и запахом старого дерева, вперемешку с чем-то тёплым, знакомым, но уже почти выветрившимся. Клаус шагнул внутрь и огляделся, вежливо скрывая своё недовольство. Небольшое помещение в духе двадцатых: полированное дерево, высокие окна с тяжёлыми шторами, небольшая гостиная, переходящая в кухню с плитой и громоздкими шкафами, обтянутыми потемневшим лаком. На полу красовался потертый персидский ковёр, явно видавший лучшие времена. Лампа под потолком отбрасывала мягкий жёлтый свет, отчего всё здесь казалось ещё более тесным, чем было на самом деле. — Вижу, ты не впечатлён, — усмехнулась Селена, проходя чуть дальше и бросая пальто на вешалку у двери. — Я бы не назвал это впечатлением, — Клаус лениво провёл пальцами по деревянной раме двери. — Почему именно эта квартира? Селена развернулась к нему, скрестив руки на груди. — Это самый тихий район в городе. Мы прожили здесь всего пару недель, но мне кажется, этот дом… уютным. Гибрид хмыкнул, скользнув взглядом по стенам с облупившимися обоями. — Уютный? Ты серьёзно? — А что? — она вскинула подбородок. Клаус чуть склонил голову, наблюдая за ней. — Не думал что такое может понравится той, кто выросла в роскоши. — Я научилась ценить покой куда больше материальных ценностей, — бросила она в ответ и, развернувшись, прошла в глубь квартиры. Клаус последовал за ней, не торопясь. Его шаги раздавались глухим эхом в узком коридоре. Кухня оказалась небольшой, но аккуратной: деревянный стол, покрытый вышитой скатертью, фарфоровые чашки на полке, даже старая печь с медными ручками. Всё здесь казалось таким… простым. — Здесь мы обычно завтракали, — негромко сказала Веллингтон, словно угадав его мысли. Клаус усмехнулся. — Завтракали? Прости, но слабо представляю тебя за утренним кофе с тостами. Селена закатила глаза. — Эйлин любила эти ритуалы. На миг повисло молчание. Клаус облокотился на спинку ближайшего стула, внимательно наблюдая за ней. Селена напряглась, но ничего не ответила. Он чувствовал, что эта квартира пропитана памятью. И знал что Эйлин больше не вернётся. Затем экскурсия продолжилась, девушка распахнула дверь и вошла внутрь комнаты подруги. Клаус последовал за ней, задержавшись на пороге. Комната была совсем небольшой, но по-своему уютной. Мольберт, накрытый простынёй, занимал место у окна, пропуская мягкий уличный свет. На стенах — картины, прикреплённые кнопками и выцветшим скотчем. Они не были совершенны, но в них жило что-то настоящее: чьи-то силуэты в полумраке улиц, тёмные силуэты домов, портреты незнакомых людей. — Так она рисовала? — Клаус подошёл ближе, внимательно рассматривая мазки краски на холстах. — Никогда бы не подумал. Селена склонила голову, едва заметно улыбнувшись. — Да. Рисует. Она всегда любила искусство. — Жаль, что дар художника обошёл её стороной, — усмехнулся он, скользнув пальцами по одному из полотен. Селена сжала губы. — Не все должны быть гениями, Никлаус, каким ты возомнил себя. — Я этого не говорил. Сама меня к гениям приписала. Селена отвернулась, подошла к кровати и начала поправлять покрывало. — Можешь взять плед из шкафа, если замёрзнешь. Гибрид лишь хмыкнул, но ничего не ответил, она и сама знала, что вампир замерзнуть просто не может, но хотелось о нем позаботиться. Его взгляд снова нашёл картины, скользя по мазкам и оттенкам, пока не остановился на одном полотне — почти спрятанном в углу, чуть ниже других, будто нарочно убранном с глаз. На нём была изображена девушка, сидящая на подоконнике. Босые ноги поджаты к груди, одна рука обнимает колени, вторая — небрежно опирается о раму. Тёмные волосы распущены, пряди струятся по плечам, будто лёгкий ветер за окном тронул их. Лицо не до конца прорисовано — лишь контуры, намёк на ресницы, линия скулы. Но всё остальное… выдавалось безошибочно. Селена. Он знал этот силуэт. Знал изгиб шеи, напряжённость плеч, даже лёгкую асимметрию в осанке. И особенно — взгляд. Девушка смотрела в окно, в тёмное небо, где еле заметно мерцала одна единственная звезда. Картина была неидеальна: штрихи грубоваты, линии дрожали, как будто художник не решался прикасаться к образу, боясь испортить. Но именно эта неуверенность делала полотно живым. Честным. В груди стало тесно. Что-то внутри кольнуло — призрачное, горькое чувство, что эту Селену никто, кроме Эйлин, не видел. Селена резко обернулась, её глаза вдруг вспыхнули надеждой. — Точно! — выдохнула она, будто только что осознала очевидное. — Ты же тоже занимаешься живописью. Можешь нарисовать её портрет! Пожалуйста, Никлаус, — её голос дрогнул, в нём зазвучала неуверенность, страх. — Я развешу их по улице, может быть, кто-то её видел… Её руки сжались в кулаки и он увидел, как тонкие пальцы задрожали. Видел, как менялось её лицо — вспыхнула надежда, страх, потом отчаяние, с которым она изо всех сил боролась. Её грудь быстро вздымалась, дыхание сбилось и в какой-то момент казалось, что она просто забудет, как нужно дышать. Её пальцы дрожали всё сильнее, и Селена, сама того не замечая, стиснула ладони так крепко, что костяшки побелели. Она попыталась сделать шаг назад, но ноги будто не слушались. Мир вокруг завибрировал, стал зыбким, ненадёжным, как рябь на поверхности воды. Девушка наконец отступила назад, опустилась на стул перед мольбертом и её дыхание сбилось. — Где она… чувствую что-то не так… — шептала, повторяла снова и снова, бессвязно, не обращаясь ни к кому. Её плечи вздрагивали, руки метались по коленям, по подолу платья, по воздуху, не находя опоры. Истерика накрывала её волной, Клаус смотрел на неё сверху вниз. Его сердце билось ровно, но разум разрывался от осознания — если она не найдёт подругу, то сойдёт с ума. Если узнает правду, это раздавит её и тоже сойдет с ума. Выбора не было. Или был? Он медленно присел перед ней, заглянул в её широко распахнутые глаза, полные слёз и отчаяния. — Успокойся, — сказал он тихо, внушая всем своим вампирским нутром. Она тут же дёрнулась, мотнула головой. — Не смей внушать мне! — выдохнула она гневно, но её дыхание стало глубже. Плечи перестали так сильно трястись, взгляд сфокусировался. Он знал, что внушение сработало. Всегда срабатывало. Клаус осторожно взял её холодные пальцы в свои, сомкнул их на её коленях, удерживая в стабильном положении. Она не сопротивлялась. — Ты забудешь этот разговор, — его голос звучал мягко, почти ласково, но в нём звучал приказ, который невозможно было ослушаться. — Когда ты вернулась домой утром, ты встретила Эйлин. Ты жаловалась ей на меня… Её глаза слегка подёрнулись дымкой, разум начал принимать его слова как воспоминания. — Она сказала, что искала тебя. Но, убедившись, что с тобой всё в порядке, решила съездить в Лондон. Она предложила тебе поехать с ней, но ты отказалась. Селена слегка кивнула, её губы шевельнулись, будто она повторяла это про себя. — Она даже не забрала свои вещи и вы поссорились, но ты знаешь, что скоро помиритесь. Встретитесь обязательно, но позже. Клаус наклонился чуть ближе, его голос был теперь почти шёпотом, проникал в её сознание, в самое его основание. — Ты плакала не из-за неё. Ты плакала, потому что пожалела котёнка, которого сбила машина у тебя на глазах. — Котёнка… — эхом повторила она, её взгляд стал отстранённым, но более осмысленным. — Запомнила? Она моргнула, затем медленно кивнула. — Запомнила. Клаус замер, наблюдая за ней. Затем поднялся. Селена моргнула ещё раз, огляделась по сторонам и вытерла остатки слёз с щёк. — Ты не можешь внушать мне просто «успокойся», ясно? Не делай так больше! Клаус выдержал паузу, прежде чем легко кивнуть. — Этот кот прожил свою жизнь, — сказал он спокойно. — Не всем дано бессмертие. Твои слёзы ему жизни не вернут. Она не ответила, просто смотрела на него осуждающе, снова «увидев» перед собой картину с раздавленным животным. А он чувствовал, как его нутро рвало его на части. Гибрид не хотел ей лагать, внушать без согласия, но при этом не мог позволить погрузиться вновь в безумие. Не мог позволить ей разорваться на куски, снова. Знал, что она уже на грани, почти сдалась. Клаус смотрел на неё, но видел не Селену. Он видел то, что случилось бы, если бы девушка узнала правду. Сначала она бы замерла. Её глаза расширились от шока, а потом вспыхнули бы ужасом. Она бы отступила назад, хватаясь за край стола, будто земля уходила из-под ног. Потом пришёл бы гнев — бурный, уничтожающий. Она бы рванулась на него с кулаками, с криком, с силой, которую он знал в ней так хорошо. Она бы хотела разорвать его на части, но что она могла бы ему сделать? Потом наступил бы следующий этап — пустота. Холодная, беспощадная. Она бы замолчала. Просто замолчала. И в какой-то момент он бы понял: она сломалась. И гибрид не мог этого допустить. Клаус глубоко вдохнул, сам того не осознавая. Он сделал всё правильно. Потому что, если бы он поступил иначе, он бы потерял её. Снова. А этого он точно не хотел. В это время Селена провела рукой по шероховатому полотну, затем повернула голову и увидела Майклсона, который наблюдал за ней с выражением, которое сложно было разобрать. — Что? — спросила она. Он хмыкнул, развивая свои последние мысли. — Что, хочешь мой портрет написать? — Очень смешно, — буркнула она, скрестив руки на груди. Клаус ухмыльнулся, лениво откинувшись на спинку небольшого потерявшего форму дивана, стоящего у входной двери. — А почему бы и нет? — произнёс он с лёгкой насмешкой. Селена прищурилась, будто пыталась понять, насколько он серьёзен. — Ты предлагаешь мне написать тебя? — медленно протянула она. Клаус лениво потянулся, перекинул руку через спинку дивана и чуть склонил голову. — Вариант, не правда ли? К тому же, учитывая, что ты уже изучаешь меня, сидя перед холстом, — голос его был бархатным, тянущимся, как дым от сигареты, — это кажется логичным продолжением. Селена напрягла пальцы на краю мольберта, не сводя с него взгляда. Она выглядела так, будто всерьёз подумывает, не швырнуть ли в него кисть. — Я тебя не изучаю. Я… — она прищурилась, — пытаюсь игнорировать. — Прекрасно выходит, — усмехнулся он, откидываясь на подушки, — особенно с тем, как ты каждый раз замираешь, прежде чем заговорить. Будто в голове прокручиваешь варианты, как бы меня… зацепить. — Зацепить? — Она вскинула брови. — Ты слишком много о себе думаешь. — Не я начал, ведьмочка. Селена отвернулась, но слишком резко — почти предательство для кого-то, кто пытается держать дистанцию. Несколько секунд она молчала, потом тихо, почти сквозь зубы, пробормотала: — Может, просто мне нравится мучить себя нелепыми мыслями. Клаус усмехнулся, чуть тише, но с явным самодовольством. — В таком случае… позволь помочь. Уж я умею быть вдохновляющей пыткой. Она закатила глаза, но угол её губ предательски дрогнул. Затем взяла в руки кисть, глубоко вдохнула и пробурчала: — Ладно. Только не дёргайся. И не улыбайся. Я не хочу, чтобы эта ухмылка запомнилась ещё и на холсте. Он вытянулся на диване, глядя прямо на неё, будто видел не просто вампиршу с холстом, а девушку, которая когда-то слишком глубоко заглянула в его душу — и осталась там. — А ты улыбайся, Селена, — произнёс он мягко. — Это будет моя месть. Селена придвинула мольберт так, чтобы он оказался между ними, оценила расстояние. До гибрида было метра три-четыре, этого было достаточно, чтобы видеть его полностью, но не так близко, чтобы чувствовать запах кожи или ощущать жар тела, который иногда будто бы пробирался сквозь воздух, когда он подходил слишком близко. Клаус молча наблюдал, пока она поднимала угольный карандаш, прищуривая глаза, будто оценивая спутника на вечер. В комнате стояла мягкая полутьма, лишь уличные фонари пробивались сквозь шторы, создавая причудливые узоры на стенах. Воздух был наполнен лёгким запахом старой бумаги, краски и чего-то ещё, более тонкого, почти неуловимого — может, это был её аромат, смешанный с чем-то чужим, оставшимся в этой комнате. Она сделала первый лёгкий набросок, прикусив губу. Клаус смотрел на неё, не двигаясь. Он знал, что должен просто сидеть смирно. Но вся эта сцена, вся эта игра, вся эта иллюзия спокойствия была ложью. Потому что он видел перед собой девушку, которая искала ту, кого никогда не найдёт. И он был тем, кто отнял у неё эту надежду. Клаус чувствовал, как эта мысль оседает внутри него тяжелым камнем. Что-то внутри неприятно сжалось — не страх, не сожаление, а нечто большее. Давящее. Раздражающее. Он резко одёрнул ткань рубашки на горле, словно та внезапно стала ему мала и расстегнул пару верхних пуговиц. Свежий воздух на коже не помог, но хотя бы дал ощущение контроля. Селена заметила это движение. На секунду её взгляд скользнул по его обнажённой ключице, по вырезу рубашки, приоткрывшему часть бледной кожи. Она быстро отвела глаза, вернувшись к наброску, но Клаус уловил этот миг замешательства. Майклсон усмехнулся: — Ты отвлекаешься, художница, — протянул он, голос его звучал лениво, почти бархатно. Но в нём сквозила та самая опасная нота — знал, когда нажать, чтобы задеть. Селена не ответила, только сильнее сжала карандаш, линия на бумаге стала чуть резче, почти злобной. Она не поднимала взгляда, но он чувствовал, как в ней что-то зашевелилось. Как будто внутри начался тот самый танец — напряжённый, острый, как тонкий клинок, скользящий по коже, не разрезая, но обещая. — Хочешь, я сниму рубашку? — добавил он с притворной серьёзностью, откинув голову на подголовник, следя за каждым её движением. — Хочешь, я тебя ей задушу? — спокойно отозвалась Селена, не поднимая глаз, но угол её губ дёрнулся, выдавая, что она всё же услышала. — Прекрасная идея. Мне нравится, что ты подходишь к творчеству страстно. Снова тишина. Почти уютная. Почти. Она рисовала быстро, резко, но слишком часто поглядывала не на холст. Краем глаза ловила, как он медленно выдыхает, как двигаются его пальцы, лежащие на подлокотнике. Слишком много в этом было не «натурщика». Слишком много — Клауса. Гибрид откинулся на спинку дивана, нарочито расслабленный, раскинув руки по бокам. Дал ей возможность взглянуть ещё раз. Селена бросила на него короткий взгляд, но тут же снова склонилась над мольбертом, выводя новые линии. Её сосредоточенность забавляла. Он наблюдал за тем, как она раз за разом прикусывает губу, как нахмуривает брови, как её пальцы сжимают карандаш, будто от этого зависела сама жизнь. И всё же… чего-то не хватало. Она всё ещё была слишком напряжённой. Слишком тихой. Клаус решил, что пора это исправить. — Я сегодня видел Терезу, — произнёс он небрежно. Селена замерла. Он видел, как её пальцы едва заметно сжались на карандаше. Веллингтон подняла голову, всматриваясь в его лицо. — Терезу? — переспросила она, будто не веря. Клаус ухмыльнулся. — Да, твою старшую сестру. Очень даже занятная встреча, между прочим. Селена убрала прядь волос за ухо, чуть склонив голову. — Где ты её видел? Она… она что-то сказала про меня? Он видел, как в её глазах промелькнула надежда. — Да, чтобы я не обижал тебя и всё такое, сказала что ты найдешь способ её найти. Селена, улыбнувшись, вновь склонилась над мольбертом, продолжая набрасывать линии. Несколько штрихов, ещё один уверенный мазок — и вот она снова подняла взгляд на гибрида. — Можно вопрос? Личный. — Тебе да. — Где твои братья и Ребекка? — спросила она, чуть склонив голову набок. — Твоя квартира вряд ли рассчитана на такую большую семью. Клаус едва заметно напрягся. Слишком прямой вопрос. Перед глазами мелькнуло воспоминание: как он раз за разом вгонял в них кинжалы, как их тела застывали в неподвижности, как он прятал их подальше, отодвигал, убирал, закапывал, замирая на мгновение над их застывшими лицами. Как каждый из них сейчас покоился в гробу. Он выдохнул, делая вид, что вопрос не задел его. — Ты с Терезой ведь тоже живёшь отдельно, верно? — ответил он, нарочито спокойно. — Теперь представь: практически тысяча лет под одной крышей. Каждому нужна своя жизнь, свой угол. Селена задумалась. — Ну знаешь, о тебе ходят легенды. Ты всегда на слуху, особенно в последние годы. А о них — тишина. Никаких слухов, никакой информации. Клаус лениво пожал плечами. — Они всегда были поспокойнее. Жили тише. Хотя Ребекка недавно написала мне письмо из Германии. Селена подняла брови. — Германии? — Нашла какого-то военного. Очередная любовь «всей её жизни», — с лёгкой насмешкой пояснил он. — Теперь живёт там, наслаждается романтикой. Ставлю на год хватит этого бедолагу. Она коротко фыркнула, но не спорила. — А остальные? Клаус задумчиво склонил голову. — Элайджа, как всегда, играет в добродетельного рыцаря. Последний раз я слышал, что он отправился куда-то во Францию. Возможно, решил спасать очередную несчастную душу на войне. Финн… ну, он предпочитает избегать семейных встреч. Никогда особо не горел желанием быть частью этого всего. Думаю, сейчас он в Англии. — А Кол? Клаус усмехнулся. — Куда ветер подует. Последний раз мы виделись в Нью-Йорке, но я не удивлюсь, если он уже перебрался в Китай или решил устроить хаос где-нибудь в Южной Америке. Селена внимательно слушала, иногда кидая взгляды на мольберт. — Значит, ты и правда одинок. Клаус не ответил сразу. Она снова принялась за рисунок, делая новые штрихи, а он откинул голову на спинку дивана, задумчиво всматриваясь в потолок. Да, он был один. Но разве не так было всегда? Некоторое время в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом угля по холсту. Селена сосредоточенно водила рукой, но временами её взгляд снова и снова возвращался к Клаусу. Он чувствовал это. Чувствовал, как она поглядывает на него украдкой, стараясь не задерживать взгляд, как будто боялась, что он заметит. Но он замечал. Как всё и всегда. И ему это нравилось. Клаус ухмыльнулся и лениво вытянул ноги, развалившись на диване с тем расслабленным видом, который мог бы ввести в заблуждение, если бы она его не знала. Если бы не видела напряжённую линию плеч и ту лёгкую, почти неуловимую усмешку, что мелькнула в уголках его губ. — Притихла. Залюбовалась? — бросил он, не отрывая взгляда от потолка. Селена замерла на мгновение, но тут же нахмурилась и вернулась к рисунку. — Я никогда не любил тишину, — тихо продолжил мужчина, не опуская головы. — В ней слишком много правды. Селена на миг остановилась. Карандаш завис в воздухе, потом плавно опустился на край мольберта. — А я наоборот, — ответила она почти шёпотом. — В ней можно спрятаться. Он повернул голову, смотря на неё. Просто смотрел. В его глазах была тень тоски, смешанная с чем-то более острым — как лезвие под кожей, как недосказанная мысль, гниющая в глубине души. — Прячешься? — спросил он тихо. — От чего? От меня? — От мыслей. — Любопытно каких? — Клаус приподнялся на локтях и склонил голову, наблюдая за девушкой. Она старалась выглядеть невозмутимой, но пальцы чуть сильнее сжали уголь, а линия её плеч стала напряжённой. — Чего таить, размышляю о том, как ещё утром ты назвал меня игрушкой… — Ох, дорогуша, я ж не со зла. — Но ты так считаешь? Клаус чуть приподнял брови, будто удивлён её прямотой, но на самом деле — доволен. Именно такую Селену он и любил: дерзкую, неуступчивую, острую на язык. Он не встал. Только чуть сместился, откинувшись глубже в спинку дивана и закинув одну ногу на другую. Пальцы медленно скользнули по подлокотнику, а взгляд — ленивый, но внимательный — не отрывался от неё. — А сама как думаешь? — повторил он, с тем знакомым оттенком насмешки, которая звучала почти ласково, но всегда щекотала нервы. Селена посмотрела на него из-за мольберта. Их взгляды встретились, и в её глазах мелькнуло что-то опасное — хрупкое, обнажённое, слишком живое. Она быстро прикрыла это привычной холодной маской. — Думаю, ты привык разбрасываться словами. Срывать с людей то, что им дорого, а потом спрашивать: «Что, тебе больно?» Клаус склонил голову чуть набок, как зверь, лениво наблюдающий за тем, как жертва сама приближается. — И всё же ты здесь. Рисуешь. Молчишь. Смотришь на меня украдкой. — Его голос стал ниже, тише, почти интимным. — Значит, не так уж сильно я ошибся. Она прикусила губу, взгляд метнулся в сторону, но она не отступила. Осталась на месте, пальцы всё ещё сжимали угольный карандаш. — Игрушка может и смотреть на своего хозяина. Даже кусаться, если захочет. Клаус усмехнулся, не шелохнувшись, только чуть качнул подбородком, и в этом едва заметном движении было всё — вызов, интерес, та самая опасная нежность, что пряталась под его ухмылкой. — Тогда кусай. Только не жалуйся, если я вновь укушу в ответ. Селена тихо вздохнула, не отводя взгляда: — Значит и впрямь такой считаешь? Первородный не сразу ответил. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, затем — на глазах, в которых тлела неуверенность, замаскированная под вызов. Он усмехнулся, едва заметно. — А сама как думаешь? Стал бы я с тобой разговаривать так, как разговариваю? Остался бы рядом? Вылечил бы, чёрт побери? Сберёг бы твою жизнь, рискуя своими планами? Он сделал паузу, будто позволял ей переварить сказанное, а потом, лениво, с особым нажимом, добавил: — Я назвал тебя так, потому что злился. Но даже если повторю ещё раз — то лишь с оговоркой: ты — коллекционная игрушка. Та, к которой не прикасаются грязными руками. На которую только смотрят, любуются, хвастаются. Не играют. Не ломают. Не теряют. Он усмехнулся одними глазами, и в этом взгляде было всё: нежность, ярость, собственничество — и тонкая, мучительная привязанность. Щёки Селены мгновенно вспыхнули пунцовым. Она не ответила — лишь резко опустила голову, будто спряталась за мольбертом и снова принялась водить углём по холсту. Пальцы дрогнули, но она не позволила себе сорваться. Клаус наблюдал за ней ещё мгновение. Затем, не проронив ни слова, медленно поднялся с дивана и, будто решив добить молчанием, пересёк комнату. Каждый его шаг казался весомым — почти как прикосновение и вскоре остановился прямо за ней: — Покажешь? — спросил он, склонившись так, что его голос прозвучал у самого её уха. Она не вздрогнула. Но румянец всё ещё не сошёл с её щёк, наоборот — стал ярче. Девушка чувствовала, как его дыхание едва касается её кожи и от этого становилось не по себе. В ней боролись желание отстраниться и что-то совершенно дикое — остаться, позволить, впитать это близкое присутствие. — Нет, — ответила она тихо. Клаус медленно протянул руку и почти невесомо провёл пальцем по её запястью. — Почему? Селена прикусила щеку. — Потому что ещё не закончена. Он усмехнулся и, прежде чем она успела отстраниться, наклонился ниже. — Боишься что не понравится? Она молчала, чувствуя, как жар поднимается к лицу всё выше, а сердце гулко отзывается под рёбрами. Уголь в её пальцах предательски дрогнул, оставив на холсте лишнюю тень. Клаус заметил это — и, конечно, усмехнулся, но мягко, почти ласково. — Знаешь, — продолжил он, обводя пальцем ту самую неточную линию, — порой именно в несовершенстве и есть всё очарование. Селена наконец подняла на него взгляд. Быстрый, колючий, упрямый — и всё же в нём плескалось что-то уязвимое. Что-то, что он знал, что любил ломать — и лелеять. — Хочу все же довести до совершенства, погоди. — А если я не хочу ждать? — Тогда тебе придётся смириться. — Смирение — не мой стиль, дорогуша. Клаус усмехнулся, медленно отстраняясь, но прежде чем окончательно убрать руку, его пальцы скользнули по её плечу, задержавшись на мгновение дольше, чем следовало. — Ты всегда так себя ведёшь? — «Так» — это как? — Как будто можешь делать что угодно. Гибрид улыбнулся — медленно, лениво, с той насмешливой тенью, что сводила её с ума. — Потому что это правда. Селена чуть приоткрыла рот, будто хотела сказать что-то резкое, но не сказала. Клаус наблюдал, как её грудь тяжело вздымается, как её взгляд мечется между его глазами и губами, и в этот момент он понял, что победил. Он мог бы поцеловать её сейчас. Но знал, что будет слаще, если он не сделает этого. Не сейчас. Мужчина выпрямился, отступая. — Показывай давай. Вампирша молча повернула мольберт, позволяя Клаусу увидеть свой «портрет». Он моргнул. На него с холста смотрела некая… карикатура. Что-то среднее между детским рисунком и попыткой изобразить человека в сильнейшем алкогольном опьянении. Голова непропорционально большая, глаза разного размера, рот кривой, словно его скосило от злости или он пытался одновременно оскалиться и подавиться смехом. Волосы напоминали какие-то разлетающиеся щупальца, а плечи, кажется, заканчивались прямо под ушами. Сел не выдержала первой. Она коротко фыркнула, зажала губы, но через секунду прыснула от смеха. Клаус медленно приподнял бровь, переведя взгляд с неё на рисунок, потом снова на неё, потом снова на рисунок. — Значит, вот как ты меня видишь, — протянул он, изучая карикатуру с такой серьёзностью, будто перед ним висела работа Ван Гога. — Неожиданно. Хотя должен признать, ты уловила суть. Селена продолжала смеяться, не могла остановиться — не столько из-за самого рисунка, сколько от контраста: напряжение, сгустившееся за последние минуты, словно взорвалось этим портретом. Клаус, наблюдая за ней, невольно улыбнулся. Её смех был искренним — редкостью, которой он нечасто удостаивался от кого-либо, тем более от неё. Он подошёл ближе, вновь сокращая ту дистанцию, которую только что сам же и установил, и, наклонившись к мольберту, ткнул пальцем в собственное изображение: — Особенно вот это. Что это? — он указал на вихрь на макушке. — Это кудри? Или я, по-твоему, в грозу попал? — Это… это выражение твоей хаотичной сущности, — выдавила Селена сквозь смех, отдуваясь. — Художественный приём, между прочим. — Художественный? — Клаус приподнял бровь. — Ага. Тогда ты точно ведьма. Только колдовством можно объяснить то, что я до сих пор не отобрал у тебя уголь. Он протянул руку и Селена мгновенно вскинула глаза, оберегая мольберт как щит. — Даже не думай, — предупредила она, с трудом подавляя очередной смешок. — Это будет висеть у меня на стене. В рамочке. Как напоминание. — Напоминание о чём? О моем не симметричном лице? Вот уж спасибо. Тёплая улыбка расползлась по его лицу и даже те ямочки, которые он так тщательно скрывал за ухмылками, появились на щеках. — Не бери больше никогда в руки карандаш. Прошу за миллиарды видящих людей. Селена весело хмыкнула. Майклсон покачал головой, всё ещё улыбаясь и без лишних слов отставил холст в сторону. — Думаю, на сегодня ты сделала достаточно для «искусства». Это нужно как-то исправить… в мире ведь нужен баланс. Селена вопросительно приподняла бровь. Клаус взял чистый холст, установил его на тот же мольберт. Затем, не говоря ни слова, протянул к ней руку. Девушка непонимающе посмотрела на него и на мужскую ладонь, словно на раскрытый капкан. — Ты собираешься мой портрет писать? — А почему нет? — Клаус чуть наклонил голову, будто разглядывая её по-новому. — Я делал это и прежде. Думаю, пришло время вспомнить былое. Он знал, что это заденет её. И правда — в глазах Селены мелькнуло что-то между изумлением и лёгкой растерянностью. — Ты рисовал меня и после нашей последней встречи? — тихо спросила она. Клаус пожал плечами, будто это было несущественно. — Разумеется. Думаешь, я запоминаю всё исключительно благодаря своей вампирской памяти? — он позволил себе лениво улыбнуться. — К тому же, когда у тебя перед глазами было нечто достойное внимания, руки сами тянутся к холсту. Муза, не иначе. Селена не смогла сдержать усмешки. — Вот как? Ты говоришь это всем? — Только тебе, — ответил он без тени шутки. Первородный снова протянул ей руку и на этот раз Селена взяла её. Клаус мягко, но уверенно помог ей подняться, а затем провёл к стулу перед мольбертом. — Только без карикатур, — предупредила она, устроившись на краю сиденья. Клаус усмехнулся, поднял карандаш и начал пристально рассматривать его под разными углами. — Не беспокойся, дорогуша, — произнёс он с лукавой улыбкой. — Я постараюсь не сделать из тебя пятилетнего ребёнка, хотя судя по твоей работе ты им и являешься. Селена снова посмотрела на него — уже без прежней напряжённости, без печати тревоги на лице. Клаус заметил это. И внутри него разлилось удовлетворение. Он кивнул в сторону небольшого дивана у стены, где сидел сам. — Нет, все-таки садись туда. Не хочу, чтобы видела работу раньше времени. Селена склонила голову, как будто раздумывая — подчинилась бы она кому-то другому? Вряд ли. Но с Клаусом всё было иначе. Его приказы всегда звучали не как приказы, а как вызов. И если она и отвечала на них, то лишь потому, что хотела сама — или потому что он умел сделать так, чтобы это было её желанием. Брюнетка медленно встала и прошла к дивану, прежде чем сесть, обернулась через плечо: — Учитывая твои амбиции, я жду как минимум шедевра. — Не меньше, — отозвался он, не глядя. Селена подошла к дивану не спеша — с ленивой, почти хищной грацией, будто каждый её шаг был отточен заранее, будто вся сцена — её спектакль. Прежде чем сесть, остановилась. Медленно подняла руки — пальцы прошлись по плечам, коснулись тонких прядей волос. И с каким-то показным равнодушием, почти будто случайно, распустила тугую заколку. Волосы, тёмные и тяжёлые, с шелковистым блеском рассыпались по спине, по ключицам, по груди — обрамляя лицо и смягчая острые черты. Клаус оторвался от холста. Взгляд его задержался — сначала на её пальцах, затем на шее, на том, как мягко волосы ложатся на обнажённую кожу. Он не говорил ни слова, но мышцы на его челюсти чуть дернулись — почти незаметно, но предательски. А Селена… она знала. О, она чувствовала, как он смотрит. Сделала шаг ближе к дивану и, не спеша, села — не просто так, как он, возможно, ожидал. Она не опустилась, а словно потекла — медленно, грациозно, с тем самым животным достоинством, что присуще лишь кошкам. Сначала согнула одну ногу, потом вторую, позволив подолу платья чуть задраться, открывая изящную линию бедра. Затем, с изяществом и почти вызовом, откинулась назад, подперев подбородок рукой, словно позируя ему уже не как модель, а как нечто большее — как искушение. — Комфортно устроилась? — его голос прозвучал чуть ниже обычного, но он не стал поправляться. Селена мельком взглянула на него, уголки её губ дрогнули в лёгкой усмешке. — А тебе не нравится? Клаус не ответил. Лишь чуть склонился вперёд, опуская взгляд на чистый холст. Пальцы обхватили карандаш крепче, чем нужно и только лёгкое напряжение на скулах выдавало, что он вовсе не так спокоен, как хотел бы казаться. Сделал первый штрих — быстрый, уверенный. Линия шеи. Вторая — изгиб ключицы. Он знал это тело, эту осанку, даже если не касался её долгое время так, как жаждал. Каждый изгиб он помнил с точностью до дыхания. Он видел её слишком много раз все эти годы — не глазами, нет. Интуитивно. Во снах, в мыслях. Но, сколько бы ни пытался сосредоточиться, взгляд всё равно тянулся к дивану. Где Веллингтон сидела, вытянув одну ногу, другую чуть подогнув, и с этого ракурса он видел, как подол её платья мягко сместился, открывая кожу чуть выше колена. Волосы — её коварные, мягкие, тёмные волосы — стекали вниз, обнимая плечи и ключицы, скрывая, намекая, провоцируя. Селена не смотрела на него напрямую — не всегда. Иногда её взгляд скользил к нему мимолётом, лениво, как будто нечаянно. Но Клаус знал — каждое движение было выверено до миллиметра. Он вернулся к рисунку, пытаясь удержать внимание на бумаге, но через пару мгновений опять скосил глаза. Сел перебросила волосы через плечо, открывая шею — тонкую, плавную, соблазнительно хрупкую. Свет, мягкий и рассеянный, заскользил по её коже, высветив изгиб ключицы, тонкую линию плеча. А затем её пальцы скользнули к лямке платья. Это был медленный, почти рассеянный жест — она просто сдвинула её, позволив ткани сползти ниже, обнажив гладкую кожу плеча и лёгкий изгиб груди. Ничего откровенного. Но это было хуже. Клаус почувствовал, как напряжение скручивает его изнутри. Пальцы на карандаше сжались сильнее, как будто простая древесина могла выдержать то, что он ощущал в этот момент. Жар поднимался откуда-то из глубины, пробираясь под кожу, растекаясь по венам. Он сглотнул, сделал усилие и провёл линию на холсте. Затем ещё одну. Старался смотреть только на рисунок, но взгляд снова и снова возвращался к ней. К тому, как она сидела, как лениво касалась своих волос, чуть склонив голову, будто в задумчивости. Селена подняла глаза. И в этот момент он понял — она всё знала. Этот лёгкий наклон, этот небрежный жест, эта медленная улыбка, едва заметно тронувшая её губы. Всё это было осознанно. Рука снова двинулась по холсту. Линии становились резче, движения — более уверенными. Он рисовал её, как будто пытался зафиксировать этот момент, запечатать его, взять под контроль хоть что-то. Но горячее раздражение не унималось. Чёртово платье. Чёртов свет. Чёртов её взгляд, который он чувствовал даже тогда, когда не смотрел в ответ. — Если ты собиралась меня пытать, выбрала бы что-то попроще, — пробормотал он, не поднимая глаз от рисунка. Селена усмехнулась. — О, я и забыла как ты любишь пытки. Клаус сжал зубы. Любил. Но сейчас он хотел совсем другого. Его рука уверенно двигалась по бумаге, создавая темные линии. Он начинал с силуэта, позволяя образу Селены медленно проявляться на холсте. Её изгибы, лёгкие тени, мягкость кожи, которую он теперь не касался, но, чёрт возьми, знал, как передать. Веллингтон решила не останавливаться. Она чуть выгнула спину, будто устраиваясь удобнее, а затем медленно провела кончиками пальцев по своему обнажённому плечу, лениво, с рассеянной грацией. — Интересно, — протянула она, голос её был низким, мягким, словно шелк, скользящий по коже. — Как ты меня видишь… Клаус продолжал рисовать, но теперь каждое движение давалось с усилием. — Как художник? — уточнил он, не глядя. — Как мужчина, — поправила она. Гибрид резко провёл линию на бумаге, почти прорезав её. Селена улыбнулась. О, ей это нравилось. Она откинулась назад, подогнув ногу ещё чуть больше под себя, словно довольная кошка, что растянулась на тёплом солнце. Затем чуть наклонилась вперёд, касаясь локтями дивана, так что вырез платья чуть сполз, обнажая соблазнительную ложбинку между грудей. Клаус видел это краем глаза. Проклятая женщина. — Ты всегда так ведёшь себя перед художниками? — бросил он, пытаясь сосредоточиться на рисунке, но её движения продолжали отвлекать его. — Меня писали лишь при жизни, на семейных портретах, — невинно ответила она. — А тебя считаю грех лишний раз не позлить. Карандаш в его руке хрустнул. Селена фыркнула, спрятав усмешку за тем, как провела ладонью по шее, словно прогоняя невидимую усталость. Её пальцы скользнули вниз, цепляя бретельку, но в последний момент она остановилась, позволяя ткани остаться на месте, но создавая намёк. Он видел её игру. Видел и понимал, что она специально проверяет его терпение, раздвигая границы дозволенного. И что самое раздражающее — это работало. Клаус глубоко вдохнул, держа карандаш так, будто это был последний якорь, удерживающий его от того, чтобы пересечь эту проклятую комнату и сделать ровно то, чего она добивалась. — Осторожнее, дорогуша, — его голос стал ниже, чуть хриплым, и теперь он наконец-то поднял на неё глаза. — А то что? — её губы изогнулись в лукавой улыбке. — А то я нарисую тебя так, что даже ты покраснеешь. Селена рассмеялась, запрокинув голову, и этот звук, этот чёртов мелодичный смех пробрал его хуже всего. Но он не двинулся. Ещё нет. Девушка наблюдала за ним — за тем, как под расстёгнутым воротом его рубашки перекатывались напряжённые мышцы, как рука с лёгкими следами угольной пыли двигалась по холсту с точностью, от которой внутри зарождался жар. Может сидя на том диване мечтала чтобы мужчина водил так руками и по ней? О да, мечтала. Ведь даже в этот момент в этих пальцах было что-то мучительно чувственное: они были сосредоточены, уверены и в то же время в них таилась почти звериная сдержанность. Слишком много энергии, заключённой в одно простое действие — в то, как гибрид держал карандаш, как нажимал, как растушёвывал. И она невольно задумалась. Как было бы, если бы эти руки двигались не по холсту… а по ней. Так же точно, так же уверенно. Каждый изгиб, каждая тень, каждый вздох — изучены, зафиксированы, впитаны до последней искры. Чтобы не просто рисовать, а творить. На коже. На шее. На груди. На бедрах. Она сжала пальцы в подлокотнике, будто случайно, но внутри дрожало всё, чувствуя, как тепло разливается внизу живота. Гибрид мог быть кем угодно — хищником, искусным лжецом, убийцей и только с ней наблюдателем, художником, что восхищался своей натурщицей, защитником, любовником и охотником одновременно. Она смотрела на него внимательно, изучая каждую деталь — как он чуть сильнее сжимал карандаш, как резко наносил штрихи, срываясь на грубые линии, а затем снова уравновешивал их лёгкими тенями. Его рыжие кудри падали на лоб, а губы были сжаты, будто в попытке прогнать из головы мысли, которые, она знала, крутились там из-за неё. Клаус, не отрываясь от работы, вдруг бросил в её сторону короткий взгляд — быстрый, оценивающий, слишком внимательный. Он видел, как она устроилась, как её грудь всё ещё тяжело поднимается и опускается от интимности момента. Он усмехнулся. — Какая ты смирная, почаще бы так, — бросил он, снова возвращаясь к рисунку. — Может такими темпами и сдашься мне наконец? Селена чуть склонила голову набок, наблюдая за ним из-под густых ресниц, её губы изогнулись в тени улыбки. — Допустим, — протянула она, ведя кончиком пальца по краю дивана, — я сдамся. Что тогда? Клаус наконец поднял голову, его глаза потемнели, но улыбка осталась, слов же не последовало вовсе. Она долго смотрела на него, прежде чем заговорить. — Ты же понимаешь, что я не стану твоей, пока ты общаешься с Морой и Элизабет и Бог знает сколько у тебя ещё таких девиц… Слова прозвучали ровно, спокойно, но в них чувствовалась непреклонность. Клаус расхохотался — низко, с откровенным удовольствием, будто её слова его только забавляли. В его смехе не было ни капли удивления, ни грамма раскаяния, только нескрываемая наглость и интерес. — Не манипулируй мной, — протянул он, глядя на неё и снова опустил взгляд к мольберту, а его пальцы привычно сжали угольный карандаш. На холсте уже проступали её очертания — плавные линии плеч, едва намеченные изгибы силуэта. Он прищурился, добавляя тени, уточняя детали. Постепенно из хаотичных штрихов возникала фигура — утонченная, изящная, в ней было что-то неуловимо притягательное. Как всегда, он не просто рисовал её лицо, он передавал саму сущность. В позе чувствовалось вызов и спокойствие одновременно — расслабленность, за которой пряталось напряжение и гордость, что мерцала в каждой линии. — Значит манипулирую, хорошо, обозначим границы, — раздался её голос, твёрдый, но слишком спокойный, чтобы быть искренним. — То, что было утром не повториться, нет. Я больше не позволю тебе себя касаться. Клаус усмехнулся, не поднимая взгляда. — Ты сама напрашиваешься, разве нет? — бросил он, продолжая наносить новые штрихи. Селена сжала губы, но промолчала. «Ни одна женщина не сможет манипулировать мной, не сможет указывать, что делать,» — эта мысль пронеслась в его голове с привычной уверенностью. Но губы, словно подчиняясь другому импульсу, произнесли совсем иное: — Между нами с Морой и её сестрой не так много близости, как ты, возможно, вообразила. Тем более с Элизабет. Селена кивнула, словно удовлетворённая ответом, но её глаза на мгновение сузились. — Тогда порви с ней. В идеале конечно не хочу чтоб и её сестрица ошивалась рядом. Клаус вскинул брови, затем вновь рассмеялся, но теперь в этом смехе звучало куда больше опасности. — Ты всерьёз думаешь, что сможешь указывать мне, что делать? Его голос стал ниже, почти рычащим. Он чуть подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Никто и никогда не будет манипулировать мной. Ни ты, ни Элизабет, ни Мора, ни кто-либо ещё. Я делаю то, что хочу. Селена почувствовала, как внутри всё вспыхнуло — обида, уязвлённое эго, а может и что-то ещё. Она сжала губы, но конечно же не отступила. — Хорошо, — произнесла она. — Оставишь себе этот портрет как последнее напоминание о той, кого так глупо потерял! Клаус наблюдал, как Селена медленно, с подчеркнутой грациозностью, вернула сползшую бретельку платья на плечо. Её пальцы задержались на ткани чуть дольше, чем нужно, но теперь в этом жесте не было ни вызова, ни соблазна — только холодное, демонстративное равнодушие. Он видел, как она покраснела, но знал, что это вовсе не смущение. Злость. Её губы плотно сжались, а глаза сверкнули сдержанным огнём и этот всплеск эмоций позабавил его куда сильнее, чем он мог бы признаться. Клаус чуть склонил голову набок, его губы тронула ленивая усмешка. — О, дорогая, ты очаровательна, когда злишься, — пробормотал он, вновь возвращаясь к рисунку. Селена резко выдохнула через нос, но улыбнулась — тонко, почти сладко, хотя во взгляде застыла колкая ледяная насмешка. — Думаешь, мне нравится делиться? — её пальцы медленно скользнули по изгибу шеи, чуть ниже уха. — Или нравится чувствовать, что мне оставляют лишь часть? Она сказала это не прямым текстом, но достаточно ясно. В её голосе не было ни мольбы, ни уязвимости — только твёрдое, уверенное напоминание. И всё же Майклсон снова усмехнулся. — Какой эгоизм в таком хрупком теле… Селена не отвела взгляда. — Тот, который ты прекрасно понимаешь. Если так желаешь, хорошо, но про меня придется забыть, я найду как провести время с тем же Стефаном. Клаус не дрогнул, но что-то в его глазах потемнело, вспыхнуло едва уловимой опасностью. Он не сводил с неё взгляда, продолжая водить карандашом по бумаге, но в его движениях появилось больше напряжённости. — Стефан? — голос его был ровным, даже насмешливым, но в нём звучала едва уловимая хрипотца. — Ты правда хочешь вставить его имя в наш разговор? Селена улыбнулась. — Почему бы и нет? Если ты можешь заниматься «своими делами», почему я не могу весело провести время? Будем, скажем пару дней в неделю встречаться с тобой, потом я с ним, ты со своими лягушками… Кто знает, может мне и впрямь понравится делиться, если и тебе придется. Слышала что некоторых пары так и в браке живут. Она произнесла это нарочито легкомысленно и это злило его больше всего. Клаус наклонился чуть ближе, сжимая карандаш крепче. — Не выдавай капризы за желания, — в его голосе скользнуло раздражение. — Ты ведь не всерьёз? — А если всерьёз? — она склонила голову набок, её волосы рассыпались по дивану. Его челюсть едва заметно напряглась. — Стефан не способен дать то, что тебе нужно. — А ты способен? — усмехнулась она. Клаус наклонился ещё ближе, его голос стал ниже, насыщеннее. — У него нет чувств, тебе такое не подойдет. Он чудовище. Настоящее, бессердечное. Ты его едва знаешь. Селена чуть сощурилась, изучая его, словно что-то взвешивая. — Чудовище? Как и каждый из нас, Клаус. Да и кто сказал, что мне нужны его чувства? Майклсон улыбнулся — медленно, опасно, с лёгким прищуром, как будто знал что-то, чего она не знала. — Значит, вот как, — протянул он, лениво касаясь карандашом бумаги. Но его голос говорил об обратном. Селена видела это по тому, как напряглись мышцы на его шее, как в уголке губ затаилась слишком опасная, слишком довольная улыбка. Ему не нравилось, что она говорила о Стефане. Совсем не нравилось. И всё же он не остановился. — Ты хочешь и впрямь подобного? — его голос был мягким, тягучим, почти нежным. — Или просто пытаешься заставить меня ревновать? — Конечно, не всерьёз, — проговорила она, опустив ресницы и слегка наклонив голову, как будто это был всего лишь кокетливый розыгрыш. — Подобные отношения не в моём духе. Я слишком хорошо знаю цену себе, чтобы разменивать её на компромиссы. Она вновь подняла взгляд, спокойный и уверенный. И всё же в этом спокойствии таилась угроза, тонкая и обволакивающая, как дым от благовоний, скрывающий огонь. — Заставить ревновать? Ну что ты, как тебе такое в голову взбрело. Просто любопытно было вывести разговор на то, как относишься к Элизабет. Клаус откинулся на спинку кресла, его взгляд всё ещё удерживал её, будто обжигал изнутри. — Элизабет, — повторил он медленно, выговаривая имя, как яд. — Значит, всё же к этому клонишь. Селена невинно склонила голову набок, мягко, почти ласково. — Не клоню. Просто интересуюсь. Ты ведь не обязан мне отчитываться, так? Но я же могу задавать вопросы? Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только хищная осторожность. — Знаешь, что мне в тебе особенно нравится? Ты умеешь копать глубоко, но делаешь это с такой грацией, что не сразу понимаешь, как глубоко зашла. Селена лишь чуть изогнула бровь, не шелохнувшись, а он усмехнулся: — Мы ведь оба знаем, что она мне не интересна. Совсем. Как и любая другая… — ответил он, почти ласково. — Селена, ты можешь играть со мной сколько угодно. Дразнить, пробовать на вкус границы. Но не делай ошибку, — его голос стал ниже, глуше, с металлической ноткой, — не думай, что ты выйдешь из этой игры невредимой. Брюнетка не отвела взгляда. Её спина всё ещё была выпрямлена, поза расслабленно-пренебрежительная, но пальцы дрогнули — почти незаметно. Он это заметил. — Угрожаешь? — спросила она с усмешкой, но в голосе слышался холод. — Я предупреждаю. — Вот как, — протянула брюнетка, но в её голосе слышалось нечто большее, чем просто любопытство. — Тогда ответь честно, ты играешь со мной чтобы потом разбить? Ник скользнул взглядом по её лицу, затем вернулся к наброску. Кончиком карандаша он наметил изгиб её ресниц. — Разбить? Нет, дорогуша. Хочешь знать почему? Хорошо, чего таить… — усмехнулся он, будто сам насмехаясь над своей откровенностью. — Всем и так очевидно, что мне нравится одна чертовски упрямая особа. Довольно давно, признаюсь честно. Селена чуть склонила голову набок, но в её глазах читалась острая заинтересованность. — Какая досада, — пробормотала она, ведя пальцем по деревянному подлокотнику дивана. — Наверное, она доставляет тебе немало проблем. Клаус усмехнулся, добавляя в портрет тени, подчёркивая изгиб её губ. — О, без сомнения, — протянул он с ленивым удовольствием. — Она дерзкая, своенравная, совершенно несносная. Думает, что может управлять всеми, манипулировать, но каждый раз нарывается на проблемы. Его рука уверенно двигалась по бумаге, прорисовывая изгиб плеча. — Порой мне кажется, что проще избавиться от неё, чем терпеть всё это. Но черт возьми… — он хмыкнул, наклоняя голову чуть набок, чтобы прищуриться на рисунок, — даже когда она бесит меня до дрожи, я всё равно хочу вцепиться в неё губами, а не когтями, зубами, а не клыками, руками, а не ножами… Он говорил спокойно, без тени нежности, без этих приторных признаний, которые женщины жаждут услышать. Селена не сводила с него глаз, но теперь её взгляд был другим. Более тёмным, более внимательным. Клаус же продолжал рисовать, будто этот разговор ничего не значил. Но карандаш в его пальцах двигался быстрее, жёстче. Он добавил лёгкую тень под её ключицами, подчеркнул мягкость её губ. Его портрет выходил слишком живым, слишком настоящим. Как и его признание. Селена не сразу ответила. Она смотрела на него, наблюдала, как он двигается, как его пальцы уверенно бегут по бумаге, оживляя её образ. — Может, этой «упрямой особе» просто надоело биться о стену, — её голос был тихим, но в нём не было ни слабости, ни сомнения. — Может, она любит тебя всем сердцем, но уже наверняка устала от всего этого. Клаус медленно поднял глаза от бумаги, уголки его губ дрогнули в усмешке. — Ах, вот как? — протянул он с преувеличенным удивлением. — Что ж, если ей так надоело, почему не сбежала ещё этим утром? Почему сидит напротив? Почему пригласила к себе? Мужчина нарочито медленно провёл карандашом по линии её губ, добавляя лёгкую, почти насмешливую улыбку. — Почему всё ещё горит, когда я рядом? Клаус поднял на неё взгляд — лукавый, хищный, в нём читался вызов. — Ты видела моё отношение с другими женщинами? Разве я кого-то на шаг подпускал, ближе чем тебя? Не к телу нет, к другому. Селена чуть сощурила глаза, изучая его, словно пыталась определить, искренен он или снова играет. — Не знаю, Ник. Мне кажется ты опять втягиваешь меня в свои игры. Ты ведь мстишь мне? Правда? — Дорогуша, забудь уже про это. Я простил тебя. Клянусь. Все мы совершали не самые верные поступки. Я так точно. Сел смотрела на него внимательно, не отрываясь, но на этот раз в её глазах появилось нечто новое. — Я тебе правда нравлюсь? Честно ответь. Ты что-то ещё чувствуешь ко мне? Она задала этот вопрос прямо. Без лукавства, без привычных двусмысленных фраз, без намёков. Прямой удар. Клаус приподнял брови, будто даже немного удивился её смелости, но усмешка на его губах только стала шире. Он ничего не сказал, лишь взял холст, который так долго рисовал, поднялся с кресла и медленно подошёл к ней. Остановившись перед ней, он чуть склонил голову набок, его глаза сверкнули с той опасной насмешкой, что всегда выводила её из себя. — А как ты думаешь? Селена не отвела взгляд: — Я хочу услышать это от тебя. Мужчина чуть хмыкнул, приподнял холст и, не спеша, развернул его к ней. Селена молча взяла портрет, её пальцы легко скользнули по гладкой деревянной раме. Взгляд невольно заскользил по картине, в которой, казалось, отражалась сама суть её существа. На полотне она была изображена почти обнажённой. Лёгкие тени намекали на тончайшую ткань, укрывающую её тело, но само изображение не пыталось что-либо скрыть. Оно не было вульгарным — напротив, в нём было что-то первобытно-чистое, завораживающее, почти запретное. Клаус запечатлел её не просто красивой, а настоящей. Кожа — живая, дышащая, с мягкими полутонами света, касающимися её плеч, шеи, ключиц. Волосы спадали свободными волнами, кое-где прядки лежали чуть небрежно, как после долгого дня или чьих-то рассеянных прикосновений. Но главное было в её глазах. Он изобразил их так, будто в них скрывались все её чувства — холодный расчёт, напряжённая настороженность, внутренняя борьба, но вместе с тем — огонь, неугасимый и необузданный. Её губы были слегка приоткрыты, словно она собиралась что-то сказать, но передумала. Или не успела. Картина говорила за неё. — Конечно, нравишься, — спокойно произнёс Клаус, будто просто констатировал факт. Селена медленно подняла на него взгляд, но ничего не сказала. Он приблизился, без труда выхватывая её внимание — оно было приковано к нему так же, как несколько мгновений назад к полотну. — Нравится твоя уверенность, — начал он, его голос звучал ровно, но в нём сквозила опасная глубина. — Твой ум. Манера смотреть так, будто видишь меня насквозь. Клаус шагнул ближе. — Нравится, как ты раздражаешь меня до безумия, а потом одной фразой заставляешь забыть, почему я злился. Его пальцы лениво скользнули по подлокотнику кресла, будто он невзначай копировал её недавнее движение. — Нравится, как ты держишься с другими. Холодная, расчётливая, сильная. И как иногда, на какие-то жалкие мгновения, ты позволяешь быть собой рядом со мной. Он чуть склонил голову, глаза его потемнели. — Нравится, как ты сидишь сейчас, затаив дыхание, потому что прекрасно понимаешь, что я чувствую. Клаус усмехнулся, но усмешка не смягчила остроту его взгляда. — Нравится твоя гордость. Твоё проклятое упрямство, которое доводит меня до бешенства. Он медленно обошёл диван, на котором она сидела, пальцы небрежно скользнули по спинке. — Нравится твой голос. В нём столько яда, столько нежности, столько огня. Он остановился у неё за спиной, его дыхание было почти ощутимо. — Нравится, как ты не отворачиваешься. Как не бежишь. Нравится, как ты идёшь наперекор. Как не боишься меня. Как заставляешь думать, будто у тебя есть власть надо мной…а потом — как легко ты доказываешь, что она у тебя действительно есть. Селена не шелохнулась. Она чувствовала его за спиной — почти физически. Чувствовала, как тишина между ними стала плотной, натянутой, как тонкая нить, готовая оборваться от одного неверного вдоха. Его голос эхом отзывался внутри неё, оседал где-то под рёбрами, там, где раньше было только напряжение и затаённая злость. — Нравится, как ты провоцируешь, не задумываясь о последствиях. Нравится всё. Даже то, что не должно… И всё же, — продолжил он, тише, мягче, почти шепотом, — ты спрашиваешь, чувствую ли я что-то к тебе… Он наклонился, так близко, что его губы едва не коснулись её уха, но не коснулись. — Чувствую. Селена сжала подлокотник. Сильно. Но не повернулась. Не сдвинулась с места. Лишь ресницы дрогнули. — И это не просто… симпатия, влечение, не просто интерес. Это раздражающая, мучительная, неотступная необходимость. Как будто во мне что-то перестраивается, когда ты рядом. Как будто мир начинает звучать иначе. Я ненавижу, как ты врываешься в мои мысли, когда я пытаюсь забыть. Ненавижу, что ты умеешь быть такой настоящей, такой неуловимой, такой… Он замолчал на миг, глядя на неё, словно ища в ней разрешение. Или спасение. — …моей. Селена не шелохнулась, только кончиками пальцев коснулась подлокотника. — Моей, — повторила она медленно, почти беззвучно, как будто пробуя это слово на вкус. И оно ей не понравилось. Или понравилось слишком сильно. Глаза Клауса блеснули. Он уловил это колебание. Это предательское дыхание, что застряло в её горле. Шагнул вперёд — но всё ещё не касался. — Скажи это, — тихо бросил он. — Скажи, что ты чувствуешь то же. Брюнетка хотела что-то сказать, но в следующее мгновение Клаус исчез из-за её спины. Она успела только обернуться, чтобы увидеть, как он оказывается сбоку, слишком близко, как склоняется к ней, опираясь ладонями на подлокотник, блокируя любое пространство между ними. Сердце Селены отозвалось сильным ударом в груди. Всё произошло за долю секунды, но этого было достаточно, чтобы она почувствовала, как её дыхание сбилось. — Скажи, — повторил он, его голос стал чуть ниже, почти ласковый, но с хрипотцой, которая обжигала. — Или мне снова угадать за тебя? Селена не отступила. Не позволила себе ни дрожи, ни уступки, хотя внутри всё пылало. Она подняла взгляд и встретилась с его глазами — тёмными, почти нечеловеческими, в которых смешались жажда, злость и что-то более древнее, болезненно сильное. — Ты всегда угадываешь то, что тебе выгодно, — выдохнула она, упрямо. Клаус склонился ещё ближе. Его губы были уже возле её щеки, его голос вибрировал в ней, пробегая мурашками по коже: — Тогда не молчи. Селена резко вдохнула, пальцы её сжали ткань платья на бёдрах, как якорь, пытаясь не потерять контроль. Но в этом и была беда — она уже теряла его. — Да, — вырвалось у неё. — Чувствую. Чувствую это каждый раз, когда ты рядом. Когда злишь меня. Когда смотришь так, будто хочешь… сломать. Или спасти. Он улыбнулся. Медленно. Победно. Опасно. Наклонился, почти касаясь её губ. — Я и не знал, что ты умеешь быть такой честной. — Только с теми, кто этого достоин. — Значит, я достоин? — Пока — да. Но ты можешь это испортить. За секунду. Клаус коротко рассмеялся, низко, грудным голосом. И в этом смехе было всё — восхищение, голод и непреклонность. — Тогда мне придётся постараться, чтобы не испортить, да? Он не ждал ответа. Просто остался с ней в этой близости, изучая её лицо, каждый её выдох, каждый изгиб губ, каждый дрожащий взгляд. В этот миг он был не вампиром. Не гибридом. Не чудовищем. Он был мужчиной, одержимым женщиной, которую хотел слишком сильно. И он поцеловал. Внезапно. Жестко. Без предупреждения. Его губы накрыли её с такой силой, будто он больше не мог сдерживаться, будто в нём наконец сорвались все цепи. Это было внезапно — нетерпеливо, резко, так, будто он ждал этого слишком долго. Его губы властно накрыли её, не давая ни секунды на раздумья. В этом поцелуе не было мягкости — только притяжение, жадность, сдерживаемая слишком долго. Мужские пальцы крепче сжались на подлокотнике, тело подалось чуть ближе. Клаус не оставлял ей выбора. Он просто брал своё. Его поцелуй был подобен буре, что охватывает без предупреждения. В нём не было нежности, только жаркое желание, которое могло бы расплавить любое сопротивление. Он почувствовал, как девичье тело напряглось на мгновение, но лишь на мгновение — затем её руки сами собой, без лишних раздумий, обвили его шею, притягивая ещё ближе. Его губы жадно искали её, как если бы каждый момент откладывался в долгий ящик и теперь требовал немедленного восполнения. Он не сдерживался, поцелуй становился всё более доминирующим, поглощая её без остатка. Каждый вдох, каждый выдох становился с ней единственным. Он не отпускал, как если бы боялся, что вампирша исчезнет. Его рука скользнула вдоль её бедра, поднимаясь выше, на спинку дивана, будто исследуя, пытаясь найти скрытую слабость. Он чувствовал, как её дыхание стало прерывистым, как тело отвечало ему, вибрируя в каждом прикосновении. Селена уже не пыталась отползти, не пыталась уйти — она была с ним, поглощённая этим моментом, как и он. Девушка не отстранилась. Напротив — её рука, будто сама собой, нашла его затылок и потянула мужчину ближе. Её пальцы зарылись в его волосы и Селена без колебаний перехватила инициативу, вновь прижимаясь к его губам. Поцелуй стал медленнее, глубже, томительнее. Клаус опустился рядом, не отрываясь от неё. Его ладони скользнули к её талии, притягивая ближе, но Селена не дала ему и шанса устроиться. Она уже была у него на коленях, легко, будто её место было именно там. Девичьи ладони легли на его грудь, пальцы скользнули к пуговицам, и, не отводя взгляда, она медленно, почти церемониально, расстегнула первую. Потом вторую. Третью. Четвертую. Клаус не шевельнулся. Только его глаза горели — терпением на грани звериного. Руки прошлись по изгибам татуировки — птицы, линии, слова, вплетённые в его плоть. Она словно читала его молча, вбирая каждую деталь. Клаус усмехнулся, откинув голову назад, позволяя ей изучать. — Ты что, никогда не видела татуировок? — прошептал он с лёгкой насмешкой, его голос звучал низко, вибрацией у самого её уха. Селена улыбнулась краешком губ, не отводя взгляда от чернил под его кожей. — Видела. Но впервые трогаю. Клаус тихо рассмеялся, но в этом смехе не было иронии — только глухая, насыщенная страсть, которая будто клубилась между ними в воздухе. Он снова посмотрел на неё — медленно, как хищник, заворожённый жертвой, которая вдруг оказалась опаснее, чем казалась. — Тогда трогай, — выдохнул он, почти не двигая губами, — делай что пожелаешь. Селена провела подушечками пальцев по дуге крыла, по острым контурам надписи, опускаясь ниже. Её движения были мягкими, но в них чувствовалась сила — будто она действительно вбирала каждую линию под кожу. Она не просто смотрела — она чувствовала. — Эти слова… — прошептала она, её голос стал тише, словно в нем что-то сместилось. — Что они значат? — Это старый язык. Моя мать вплела его в заклятие, когда я был ещё мальчиком. Часть защиты… часть проклятия… Решил набить их не так давно, как напоминание о ней. Селена склонила голову набок, как дикая, но любопытная кошка, её волосы чуть скользнули по его груди, когда она снова провела ладонью по линии татуировки — медленно, обжигающе. Она будто мурлыкала без звука, её пальцы скользили по коже с ленивой, но намеренной грацией, как будто она не просто касалась — а помечала его. — Напоминание?.. — повторила она, не поднимая взгляда, а губами едва коснувшись самой нижней линии. — Ты ведь ненавидишь эту женщину… Она прикусила губу и, не дожидаясь ответа, провела языком по его груди, легко, игриво и только затем посмотрела вверх. В её глазах не было смущения — только искры лукавства и что-то опасно женственное, обволакивающее, мягкое, но с острыми коготками внутри. — Ненавижу, но как бы там не было она моя мать, сделала меня тем, кто я есть сейчас. — Многих же ты женщин ненавидишь. Клаус дернул уголком губ, словно хотел усмехнуться, но вместо этого только втянул воздух сквозь зубы и сжал её талию — жёстко, крепко. Почти рыча: — Правда хочешь обсудить сейчас мою мать? Сел усмехнулась и отрицательно покачала головой. Клаус почувствовал, как её тёмные глаза смотрят на него с таким осознанием, словно она знала, что делает с ним, как каждый её взгляд проникает глубже. Её кожа была настолько белой, что казалась почти светящейся в тусклом свете комнаты, а волосы, распущенные и слегка спутанные, падали ей на плечи, напоминая водопад ночных теней. Она была прекрасна, почти нечеловечески, как идеальный мираж, который становится реальностью, когда ты забываешь, кто ты сам. Сидела на нем, изогнувшись так, что изгибы тела, не скрытые плотным платьем, стали бесконечно соблазнительными. Никлаус замечал, как её глаза загораются, когда она ловит его взгляд и как её губы, едва приоткрытые, кажутся призывными, готовыми к поцелуям, которые он ей даст. Но она не спешила, а наоборот, медленно, томно двигалась, будто осознавая всю власть, которую ей дарует её собственная красота. Гибрид на мгновение застыл, наблюдая, как она слегка наклоняет голову и это движение, простое и естественное, заставило его сердце пропустить удар. В этом мгновении она была для него всего. Её глаза, словно два ночных озера, были полны секретов, ожиданий и вот сейчас — почти ловко она провела пальцем по его груди, заставив его затмить все остальное вокруг. — Вот почему ты всегда не можешь быть таким…хорошим, — сказала она, её голос скользил по его коже, точно мелодия, играющая на струнах, которая шепчет, убаюкивает, но в то же время заводит. Она была такой красивой, что казалось, что весь мир замедляется. Даже его тёмные глаза, всегда такие холодные и пронизывающие, казались теперь мягкими, туманными от того, как он не мог отвести взгляд. — Какая же ты красивая, — выдохнул он, почти удивлённо, будто признался в этом себе впервые, хотя думал об этом каждый раз видя перед собой Селену. И прежде чем она успела ответить, он вновь накрыл её губы поцелуем — горячим, чувственным, в котором не осталось и намёка на игру. Только жажда. И правда. Поцелуй ещё не закончился, а её руки уже потянулись к плечам платья. Тонкая ткань подчинилась легко — она сдвинула её вниз, обнажая шею, плечи. Клаус сразу же подался вперёд, прерывая поцелуй только затем, чтобы губами пройтись по обнажённой коже. Он целовал медленно, почти мучительно, оставляя за собой след жара. Селена задыхалась от его поцелуев, её тело не могло не откликаться на каждое его прикосновение. Она ощущала, как его губы оставляют следы огня, как их тёплая влага обжигает её кожу и не могла остановиться. Её пальцы, перебирая ткань рубашки, срывались, стремясь как можно быстрее освободить его от неё, чтобы почувствовать каждую черту желанного тела. Губы рыжеволосого скользнули к шее, задержались на пульсирующей точке под челюстью, чуть ниже. — Чувствуешь, как быстро стучит… — пробормотал он, едва касаясь губами её кожи. — Это всё из-за меня? Он не ждал ответа. Ключица — поцелуй был мягким, но с нажимом. Он слегка прикусывал кожу, а затем, успокаивая, слизывал прикосновение языком. Его ладони обхватили её талию, удерживая Селену на себе, словно боялся, что она отстранится — хотя она даже не думала об этом. Только сильнее прижалась к нему, запрокинув голову, позволяя ему доступ туда, куда кажется никто прежде не осмеливался. Куда даже Люсьен не смел касаться, едва не самой души. Губы Клауса опустились ниже. Его дыхание обжигало грудь, когда он целовал впадинку между ключицами, прокладывая путь вниз. — Я не могу насытиться тобой… — выдохнул он и в голосе была не игра, не обольщение — лишь правда, необузданная и честная, как всё, что рвалось наружу этой ночью. Его губы скользнули ниже — в тёплую, нежную ложбинку между её грудей. Клаус задержался там на миг, вдохнув её запах, в котором смешались кожа, духи и что-то её собственное, едва уловимое, но дурманящее, как ядовитый цветок. Он медленно провёл языком по её коже, будто пробовал вкус греха, а затем — поцеловал, крепко, жадно, оставляя едва заметный след, который тут же пропал на теле вампирши. Селена с трудом сдерживала дыхание, её спина выгнулась навстречу. Грудь — тугая, упругая, трепетная — приподнялась, как будто искала его губ. И он не стал медлить — накрыл её губами, горячо, будто не мог насытиться. Его язык обвёл сосок, а затем с лёгким покусыванием вновь запечатал поцелуй, заставляя её тихо выдохнуть сквозь стиснутые губы. Её пальцы в это время не были бездействующими. Они исследовали его тело с той же жадностью, с каким он изучал её. Брюнетка медленно провела ладонями по его плечам, вниз — к груди, ощутила, как мышцы напряглись под кожей. Она чувствовала силу в каждом его движении, но и ту опасную сдержанность, как будто Клаус был диким зверем, что позволял ей подходить ближе… пока сам держал контроль. Её пальцы изучали изгибы его рёбер, следовали за линией татуировок, а затем — ниже, заставляя мужчину втянуть воздух через зубы. Затем прижалась к нему ближе, чувствуя, как дыхание первородного становится всё тяжелее, как он крепче сжимает её бёдра, вжимая в себя, будто не мог насытиться близостью. — Селена… — сорвалось с его губ глухо, с надрывом, как будто он боролся с чем-то внутри. Он не отступил — наоборот, поднял голову, встретился с её взглядом, полным едва сдерживаемой ярости желания, и всё в нём дрогнуло. Он знал, что должен был остановиться, дать себе время, контроль, но рядом с ней это было невозможно. Она была его грехом, его слабостью, его проклятием и искушением в одном теле, изогнутом в безупречной грации. Он снова притянул её к себе, на этот раз жадно, резко, прижимая к своей груди. Его руки обвили её спину, одна — чуть выше талии, другая — скользнула вверх, в волосы, вплетаясь в мягкие пряди и фиксируя её голову в почти властном, но странно бережном захвате. — Я терпел, — прорычал он ей в губы, — и ждал. Годы. Столетия. Но, чёрт возьми, Селена, ты даже не представляешь, как много во мне сдерживалось. Он прикусил её нижнюю губу, нежно, но с угрозой, а затем слился с ней в поцелуе — томительном, глубоком, настолько полном тоски, будто пытался выговорить через него все эти несказанные слова за века. Она ответила ему без остатка — её губы раскрылись, язык встретил его, танец оказался не менее жестоким, чем страстным. В этом не было мягкости — лишь правда, та, что обычно рвёт людей изнутри. Селена перебросила ноги через его бёдра, прижимаясь ближе, так что между ними уже не оставалось ничего. Их тела говорили то, что слова больше не могли. Ник опустил руки, провёл пальцами по её бёдрам, надавил чуть сильнее, позволяя себе подчинить этот момент. Он не просил — он брал, как первородный, как мужчина, как тот, кто больше не может держать это внутри. Но каждый его жест был пронизан ею — не просто жаждой, а настоящей одержимостью. Затем снова прижался губами к её груди, поцеловал мягко, почти нежно, прежде чем накрыть поцелуем второй сосок. Его язык прошёлся медленно, лениво, но в этом движении ощущалась невероятная власть — он знал, как довести её до дрожи и делал это с наслаждением. Её дыхание сбилось, грудь сотрясалась от частого дыхания, а он всё продолжал, будто проверяя, сколько ещё сможет брюнетка выдержать. Она уже не могла — не хотела — ничего сдерживать. Её пальцы вцепились в его волосы, прижимая сильнее, будто этим могла контролировать хоть что-то в происходящем. Но контроль давно ускользнул — растаял под его губами, под его голосом, под тяжестью его тела. — Ник… — сорвалось с её губ почти беззвучно, как выдох, как молитва, как признание. Он услышал. Поднял на неё глаза — в них плескалось то же, что и в её: огонь, бешеный, обжигающий. Но и нежность — упрямая, пугающая, такая, которую он пытался прятать столетиями. Безуспешно. Сел запрокинула голову назад, волосы рассыпались по его плечам, и её бедра сильнее прижались к нему. Она ощущала, насколько мужчина твёрд под ней, насколько сильно хочет её. Это давало ей странную власть, ту, о которой он сам говорил — будто в ней было что-то, что ломало его осторожность, обнажало самые тёмные, самые голодные стороны. Девичьи руки спустились к его поясу и она почувствовала, как его мышцы вздрогнули в ответ. Майклсон поднял голову, его глаза встретились с её — золотистые, обжигающе горячие, с той самой хищной, первобытной тенью. Её пальцы уже коснулись пряжки ремня, осторожно, без тени сомнений, расстегнула его. Никлаус не шевелился, будто позволяя ей вести игру, но глаза… его глаза говорили другое. Он смотрел на неё, не моргая, как зверь, что выжидает момент броска — не потому что сомневается, а потому что наслаждается самой идеей этой охоты. Её прикосновения были для него не просто лаской — вызовом, на который он откликался всем существом. Она стянула ремень медленно, намеренно, будто проверяя его терпение. Металл лязгнул, звук был низким и Клаус чуть приподнял бровь — в нём было восхищение, похоть и что-то, что походило на восхищение своей женщиной. Селена провела ладонью по оголённой коже его живота — медленно, чуть надавливая. Мужское тело отозвалось мгновенно — мышцы под кожей напряглись, грудь тяжело вздымалась. Она слегка наклонилась, её волосы мягко скользнули по его животу, оставляя за собой тёплый след, будто ласкающий шёлк. Тонкие пальцы скользнули по его груди, изучая рельеф, будто впервые. Губы её чуть тронули ключицу — один поцелуй, другой — ближе к шее, едва касаясь. Вдох — и она втянула его запах: пряный, тёплый, родной. — Такой сильный, — прошептала она, проводя ногтями по его плечам, оставляя лёгкие следы, — но подо мной ты… совсем другой… Он резко выдохнул, грудь его сотрясалась от напряжения, но он всё ещё держал себя. Почти. Селена выгнулась, её бедра чуть прижались к нему и она тихо застонала, обхватив его лицо ладонями. Провела пальцем по его нижней губе, нежно, дразняще, с тем самым выражением, от которого он всегда терял самообладание. Он уловил этот её взгляд — игривый, почти дерзкий — и вдруг, с хищной резкостью, схватил её запястья. Разжал её пальцы от своего лица, прижал их к своей груди и она усмехнулась. Он смотрел на неё в упор, словно хотел прожечь глазами до самого нутра. Её усмешка — крохотная, дерзкая, будто провокация — только распалила в нём жажду обладать ею до конца, без остатка. — Ты смеёшься? — прошипел он, придвигаясь ближе, его голос стал ещё ниже, обволакивающе-опасным. — Думаешь, я позволю тебе играться со мной вот так? Он держал её запястья у своей груди, чувствуя, как дрожат её пальцы под его руками. Селена выгнулась чуть вперёд, словно нарочно сокращая между ними расстояние. Её грудь прижалась к его телу, и она шепнула, облизнув его губу: — Я не играюсь, Ник… Я проверяю, насколько ты голоден. Он зарычал — глухо, почти зверино — и в следующее мгновение рывком притянул её к себе так, что между ними не осталось ни капли пространства. Освободив одну руку, другой сжал её за талию, с такой силой, что у неё перехватило дыхание. — Голоден? — Его губы скользнули вдоль её челюсти, к шее, и он прикусил кожу под ухом, так, чтобы она вскинулась, захрипела. — Ты не представляешь, насколько. Она хотела что-то сказать, но он не дал ей шанса. Целовал резко, всепоглощающе, словно пытался вбить в неё правду: теперь ты моя. И ты это знаешь. — Не усмехайся, дорогуша, — прошептал он, склонившись к её губам, но не касаясь. — Иначе я забуду, что хотел быть нежным. Она выдохнула — и в этом звуке было всё: покорность, вызов, предвкушение. Она не боялась и от того только провокационно улыбнулась, пальцы скользнули под ткань штанов и нашли его — горячую, твёрдую плоть, что пульсировала под её прикосновением. Она сжала его, мягко, но с лёгкой силой, её ладонь гладила его медленно, обводя контуры с дразнящей точностью, будто рисовала его желание. Клаус зарычал, его грудь вздымалась тяжело, мышцы под её пальцами напряглись до предела и он сжал её талию сильнее, его ногти впились в кожу, оставляя красные следы. Каждые прикосновения были не просто лаской — это был вызов, пламя, что лизало его самоконтроль. Она наклонилась ближе, её губы коснулись шеи гибрида, оставляя влажный след, пока рука двигалась увереннее, гладила его с лёгким нажимом, пальцы скользили по всей длине, то сжимая, то отпуская, чувствовала, как его бёдра невольно толкаются навстречу её руке. Клаус схватил её за запястье, но не остановил — его пальцы сомкнулись на её руке, грубо, властно, будто подчёркивая: ты моя, и даже когда ведёшь, ты всё равно подо мной. Он направлял её, заставляя двигаться медленнее, глубже, точнее. Его бедра уже не просто вздрагивали — он двигался в ответ, сам, будто не выдерживал той пытки, в которую она превратила ласку. Он поднял взгляд — в нём плескалась ярость и страсть, кипящая смесь из похоти и желания её подчинить. Зрачки расширились, лицо напряглось, и он, не отрываясь от её взгляда, наклонился, его губы нашли её шею, кусая с жёсткой страстью, оставляя багровые следы, которые тут же затягивались, не оставляя после себя и следа. Селена не отступила — её свободная рука зарылась в его волосы, дёрнула их, притягивая мужчину ближе и её бёдра прижались к нему сильнее, трущиеся о его напряжённые мышцы. Он вдруг рванул её ближе, его рука скользнула к подолу её платья, пальцы сжали ткань с такой силой, будто он хотел разорвать её. Медленно, с хищной неторопливостью, он потянул платье вверх, обнажая линию её бедра — гладкую, бледную кожу, что блестела в полумраке комнаты. Ткань задралась выше, оголяя изгиб её талии, край белья и он замер на миг, его глаза впились в неё, жадные, тёмные, будто он хотел запомнить каждый дюйм её тела. Его пальцы прошлись по бедру, оставляя горячий след и сжал её кожу, ногти впились чуть глубже, чем нужно, вызывая тихий стон из её горла. С хищной силой, присущей гибриду, он зацепил тонкую ткань двумя пальцами с боку и разорвал её одним резким движением — шёлк треснул, как сухая ветка и он откинул лоскут в сторону, будто тот был ничем. Одной рукой сжал её ягодицы, его пальцы впились в горячую плоть, вдавливая её ближе к себе, так что она ахнула, её грудь прижалась к его, соски тёрлись о его рубашку. Другой рукой он скользнул к её центру, его пальцы нашли её — влажную, пульсирующую, готовую для него. Коснулся медленно, обводя чувствительные точки с дразнящей точностью и Селена застонала тихо, звук вырвался из её горла, слабый и дрожащий, бёдра невольно подались навстречу мужской руке. Никлаус наклонился к ней, его губы накрыли её с жадной силой, заглушая девичий стон и она застонала снова — прямо в его рот, звук растворился в их поцелуе, вибрируя между ними. Его язык ворвался к ней, грубо, властно, смакуя её вкус, пока пальцы двигались быстрее, глубже, заставляя её дрожать под ним. Руки Селены отпустили его под штанами и она прижалась к нему. Его ладони скользнули по её спине вниз, сжимая её крепче, грубее — пальцы вонзились в её ягодицы, будто хотел вдавить её в себя ещё сильнее. Он прикусил её челюсть, резко, не до боли, но так, чтобы она вскинулась, задышала громче, — и прошипел хрипло: — Нравится? Селена зажала нижнюю губу между зубов и её глаза вспыхнули — почти с вызовом, почти с мольбой. Она кивнула. Один раз. Второй. Быстро, коротко, будто не могла говорить. Улыбка Клауса была тёмной, плотоядной, почти звериной — удовольствие и власть в каждом изгибе губ. — Тогда… секундочку, — выдохнул он, и прежде чем она успела что-то сказать, он резко перехватил её запястья, отвёл в стороны, сдвинул её бёдра чуть вверх, не позволяя ей ни двигаться, ни дразнить его дальше. Одной рукой он стянул с себя брюки — движения быстрые, нетерпеливые, но контролируемые. Его взгляд не покидал её лица, как будто читал каждый оттенок желания, каждый трепет, каждую дрожь. Он не отрывался от неё, даже когда ткань упала на пол, и горячее, твёрдое, пульсирующее коснулось её изнутри бедер, скользнув по её влажности, словно невинное прикосновение. Селена всхлипнула и подалась к нему ближе. — Не торопись, — прошептал он, одной рукой всё ещё удерживая её за талию, — я хочу, чтобы ты прочувствовала… каждую секунду. И замер лишь на миг, его дыхание обожгло её кожу, пока он выравнивал её бёдра над собой. А затем, одним резким, мощным толчком, он вошёл в неё — глубоко, до предела, заполняя её полностью. Селена закричала, её голос сорвался в хриплый, надрывный стон, её тело выгнулось и она вцепилась в его плечи, её ногти разодрали кожу, оставляя кровавые следы, которые тут же затянулись на коже гибрида, а он лишь довольно усмехнулся, сжал её талию сильнее, удерживая девушку на себе, пока она дрожала, привыкая к его размеру, к его силе. Он не двигался сразу, давая ей ощутить его внутри, каждый дюйм, каждый пульс и его губы скользнули к её уху, шепча с тёмной насмешкой: — Это только начало, дорогуша. Она застонала громче, её бёдра невольно сжали его и брюнетка толкнулась к нему, пока первородный начал двигаться — медленно, но с той грубой, доминирующей силой, что вбивала её в экстаз, каждый толчок был точным, глубоким, заставляя её кричать. Его правая рука скользнула к её горлу, пальцы обхватили с жёсткой силой, сжимая, заставляя её голову откинуться назад, обнажая шею под его взглядом. — Скучала? — прорычал он, его голос был низким, звериным и он толкнулся вверх, грубо, властно, вдавливая её в себя. — Слегка. — Улыбнулась девушка, наконец привыкая к темпу гибрида. Его рука чуть расслабилась, большой палец надавил на её пульс, чувствуя, как он бьётся под мерцающей кожей. Её грудь приподнялась, платье сползло ниже и первородный чуть подался вперед, губы впились в её кожу над ключицей, кусая с хищной жадностью, оставляя багровые следы. — Правда? Слегка? От того так влажно и жарко? Клаус рыкнул, его толчки стали яростнее, глубже, каждый удар вбивал её в него с такой силой, что старый диван под ними затрещал, дерево скрипело, угрожая развалиться. Шлёпки их тел — горячих, влажных — эхом разносились по комнате, смешиваясь с её стонами, что становились всё громче, всё отчаяннее. Он вбивался в неё, его движения были беспощадными, каждое проникновение — точным, мощным, как удар молота и она кричала, её голос срывался в надрывные вопли, её грудь подпрыгивала с каждым его толчком, соски горели от трения о его кожу. Его рука на её горле не отпускала, удерживая её в этой подчинённой позе, но его пальцы слегка дрожали, выдавая, как сильно он сам на грани. Другой рукой он сжал её ягодицы, вдавливая её в себя, и шлёпнул её — резко, сильно, звук разнёсся по комнате, вызывая резкий стон, её тело задрожало, сжимая его внутри. Девичьи губы смяли его в грубом поцелуе, зубы впились в губу, и она застонала в его рот, их дыхание смешалось, горячее, рваное. Гибрид шлёпнул Сел снова, ещё сильнее и она ахнула, когда тело сжалось вокруг него, доводя первородного до рычания, его толчки стали ещё глубже, ещё яростнее, вбивая её в экстаз. Никлаус впился в обнаженную грудь девушки зубами, кусая кожу до крови, его язык слизал багровый след, смакуя её вкус с жадной жестокостью и сжал её горло ещё сильнее, призывая задыхаться, заставляя голову откинуть назад, волосы упали на мужскую руку, сжимающую ягодицы, а глаза закатились от боли и наслаждения. Веллингтон застонала снова, громче, её голос дрожал, срываясь в крик и ногти вонзились ответно в его плечи, оставляя глубокие борозды. Клаус рыкнул, его зубы клацнули у её шеи, и он кусал её снова, сильнее, до синяков, до ссадин, его губы двигались жадно, пожирая её кожу, пока она не закричала ещё раз, её стон был долгим, надрывным, полным той ярости и сдачи, что он вырывал каждым своим движением. Его рука на её горле сжала до предела, дыхание стало прерывистым, хриплым и он толкнулся в неё с такой силой, что её бёдра задрожали, не выдерживая его напора. Её грудь тёрлась о его, соски горели от укусов, и она вцепилась в его волосы, дёрнула их с отчаянием, пытаясь удержаться, но он не дал ей шанса. — Разбудишь ведь всех жильцов — прорычал он, его голос был грубым, пропитанным первобытной злостью, и он сжал её ягодицы. Брюнетка закричала снова, голос сорвался в яростный вопль и его губы нашли её, смяли их в грубом, жёстком поцелуе, зубы впились её нижнюю губу, прокусив до крови и гибрид лизнул её, смакуя солёный вкус, пока её стоны не растворились в его рту. — Разве Стефан мог бы так тебя взять? — прорычал он, его голос был низким, грубым, пропитанным злостью и насмешкой, и он сжал её горло ещё сильнее, заставляя её голову откинуться от его губ. — Скажи, дорогуша, позволила бы ты ему? Её глаза расширились, щёки вспыхнули от смущения, но она не отвернулась — её взгляд встретил его, дрожащий, но дерзкий. Она застонала снова, громче, когда он толкнулся в неё глубже и хрипло выдохнула: — Нет… конечно нет. Клаус рассмеялся — тёмный, хищный звук прокатился по её шее, и он кусал её снова, сильнее, до синяков, его губы жадно пожирали её кожу. — Значит все же тосковала? Селена ахнула, её стоны смешались с хрипами: — Да… Майклсон наклонился ближе, его губы коснулись её уха, горячее дыхание обожгло её кожу. — Хочешь ещё глубже, да? — шептал он, его голос был хриплым, грубым, пропитанным тёмным наслаждением. Селена задыхалась, её стоны срывались в хрипы и она еле выдавила, её голос дрожал от напряжения и наслаждения: — Да… — ответ вырвался тихо, почти потерянным в её криках и в следующую секунду Клаус исчез из-под её бёдер — с вампирской скоростью, быстрее, чем она могла моргнуть, он перевернул её, рванув девушку вниз. Она оказалась под ним, её спина вжалась в старый диван и он навис над ней, его колени раздвинули тонкие ноги шире. Он вошёл в неё снова, одним грубым толчком, глубоко, до предела и брюнетка закричала, её голос сорвался в яростный вопль, пока он двигался по-звериному — быстро, жестоко, вдавливая её в обивку. Его руки сжали её бёдра, ногти впились в кожу, оставляя следы и следом вбивал её в диван с такой силой, что дерево затрещало. Его толчки были беспощадными, каждый рывок сотрясал её тело и она стонала, кричала, её пальцы рвали ткань под собой, пока диван не поддался — спинка сломалась с громким хрустом, обивка порвалась, но первородный не остановился. Его грудь прижалась к её, мужские губы нашли её шею и его движения стали ещё яростнее, вдавливая её в обломки. Селена выгнулась под ним, её ноги цеплялись за его торс и она задрала голову назад, её шея вытянулась, обнажая пульсирующую жилку под бледной кожей. Глаза, полуприкрытые, скользнули вверх, осматривая разломанную спинку дивана — обивка висела клочьями, дерево торчало острыми щепками, и её губы дрогнули в слабой, почти безумной улыбке. Её волосы рассыпались по обломкам, тёмные пряди спутались, прилипли к пыльной от разломов коже, а её грудь вздымалась быстро, багровые соски тёрлись о его грудь до сладкой боли. Она была прекрасна в этот момент — дикая, сломленная, но не побеждённая, её тело дрожало под ним, отдаваясь его ритму с яростной грацией. Клаус любовался ею, его голубые глаза горели, впитывая каждую деталь — её выгнутую шею, её полуоткрытые губы, с которых срывались хриплые стоны, её кожу, минутно покрытую следами его рук и зубов. Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её лицо и он нарастил темп, его толчки стали ещё быстрее, ещё глубже, вбивая её в обломки дивана с звериной силой. Его рука сжала её горло, пальцы впились в кожу и он рычал, его голос был грубым, пропитанным первобытной жаждой: — Посмотри на себя… такая красивая… и вся моя. До вздоха, до каждой клеточки… Она застонала громче, её голос сорвался в крик и бёдра задрожали, встречая его рывки, ногти вонзились в его спину, раздирая кожу до крови. Он сжал её горло сильнее, заставляя её задыхаться и его движения стали неудержимыми, яростными, пока он не почувствовал, как её тело напряглось под ним, готовое взорваться. Его собственный предел был близко — мышцы напряглись и гибрид вдавил её в диван ещё раз, его толчки сотрясали её всю. И вот он кончил — резко, глубоко, вливаясь в неё с низким, хриплым рыком, его тело задрожало от силы. Селена завопила, её голос разорвал воздух, высокий, надрывный крик, полный боли и наслаждения и её тело содрогнулось под ним, бёдра сжались вокруг мужчины, принимая его полностью, пока она доходила до пика, её грудь вздымалась, а глаза закатились. Они задыхались вместе, их стоны смешались в один яростный звук и он вдавил её в обломки ещё сильнее, его рука на её горле не отпускала, пока последние волны не отпустили их обоих. Внезапно раздались яростные стуки в дверь — громкие, настойчивые удары и гомон разъярённых голосов соседей ворвался в их затуманенное сознание. — Откройте сейчас же! Что вы там творите, чёрт возьми?! — кричал кто-то, голос дрожал от злости, а другой добавил: — Это уже слишком! Я вызываю шерифа! Клаус замер, его дыхание всё ещё было тяжёлым, и он медленно повернул голову к двери, его губы изогнулись в тёмной, насмешливой улыбке. Селена, всё ещё дрожа под ним, открыла глаза, её грудь вздымалась, и она тихо выдохнула, её голос был хриплым: — Кажется… мы перестарались. Он посмотрел на неё, и на миг в его взгляде мелькнуло что-то дикое, почти мальчишеское. Потом резко наклонился, поймал её губы в коротком, насыщенном поцелуе — дерзком, лениво-сладком, будто он всё ещё не насытился ею. — Но с другой стороны, — хрипло выдохнул он ей в губы, уголок его рта приподнялся в насмешке, — можно считать, что это доставка еды под дверь. За дверью снова заорали, кто-то ударил по дереву кулаком, но Селена уже не слышала — только смеялась, беззвучно, закидывая голову на спинку дивана. А Клаус, не спеша, как хищник после трапезы, поднял свою одежду и сказал: — Я разберусь, будь тут. Селена кивнула, всё ещё с этой полуулыбкой на губах, в которой читалась и усталость, и удовлетворение, и капля озорства. Её кожа блестела, волосы беспорядочно растрепались, а глаза всё ещё были затуманены недавним наслаждением. Клаус, натянув брюки, шагнул к двери, и стук вдруг стих — будто сама его аура, грозная и ледяная, пробралась сквозь дерево и коснулась тех, кто стоял по ту сторону. Он распахнул дверь с такой медленной, угрожающей ленцой, что стало ясно: сейчас кто-то пожалеет, что решился мешать ему. — Что? — произнёс он низко, с убийственно вкрадчивостью. Конечно только дурак не узнает в Чикаго Клауса Майклсона, пускай его не все знали как гибрида, но точно весь город как очень влиятельного человека. Поэтому ему хватило взгляда. На мгновение наступила звенящая тишина. А потом — топот отступающих ног, чьё-то нервное «он псих!» и звук, как кто-то споткнулся, убегая прочь. Он прикрыл дверь, повернулся обратно и с довольным видом усмехнулся: — И всё-таки, иногда репутация работает лучше, чем внушение.