Часть 44

Рассвет в Чикаго вступал в свои права медленно и неохотно — через плотные, пыльные занавески пробивался тусклый свет, окрашивая комнату в тёпло-золотистые тона. В воздухе стоял аромат увядших духов, красок и чуть-чуть — горячей кожи. Селена медленно потянулась, прикрывая глаза от света. Простыни были мяты, в комнате царила тишина, нарушаемая лишь глухим тиканием старинных часов на комоде. Пальцы её скользнули по прохладной наволочке рядом. Подушка была пуста. Она резко приподнялась, опираясь на руку, локоны рассыпались по плечам. Сон мгновенно отступил, уступая место тревоге. Но всего на мгновение — достаточно, чтобы взгляд зацепился за мужскую фигуру у шкафа. Клаус стоял, развернув створки и методично вытаскивал её вещи, бросая их на пустое кресло рядом с двумя дорожными сумками. Сумки были знакомые — толстая тёмная кожа, латунные застёжки, на одной — стертые, но ещё читаемые инициалы. Он небрежно отбросил её вечернее платье, затем — меховую накидку и взялся за аккуратно сложенные перчатки. — Ты… — Селена сглотнула, не договорив, — что ты делаешь? Гибрид не обернулся. Голос его прозвучал спокойно, сдержанно: — Собираю твои вещи. — Куда? — Переедешь ко мне, — отрезал он, даже не взглянув на неё. Селена на миг замерла, потом медленно поднялась с кровати, позволив простыне соскользнуть с плеч — ровно настолько, чтобы прикрыть грудь, но не больше. Она оставалась нагой, босые ноги ступили на холодный паркет и каждое её движение напоминало растяжку ленивой пантеры, только что проснувшейся после охоты. — А ещё чего? — Она склонила голову, усмехнувшись уголками губ. — Может, я сразу подпишу тебе себя в собственность? Глаза Клауса медленно скользнули по ней, как взгляд хищника, наблюдающего за тем, как добыча делает круги, сама не подозревая, насколько близко подошла к краю. Он бросил аккуратно свёрнутые чулки поверх других вещей и наконец обернулся. — Уже подписала. Просто не заметила. — Самоуверенный наглец, — слабо фыркнула она, подходя ближе. Простыня всё ещё держалась на ней, как драпировка у греческой богини, но теперь она позволяла себе чуть больше. При каждом шаге ткань скользила по бедру. — Как же романтично, — усмехнулась брюнетка и подошла почти вплотную, заглядывая в его глаза снизу вверх, — тащить женщину в свой дом, который ещё вчера был ей темницей. Клаус склонил голову чуть вбок, на его губах заиграла едва заметная тень опасной улыбки. — Ты смотришь на это лишь с плохой стороны, — произнёс он тихо, почти шепотом, но с той тяжестью в голосе, от которой холодок бежал по коже. — Там, где видишь клетку, я строил стены, чтобы мир не добрался до тебя. Он шагнул ближе, не касаясь, но будто отсекая ей путь назад. Простыня предательски соскользнула чуть ниже, обнажив ключицу и край груди. Она не поправила её. В их игре это был ход — и она его сделала сознательно. — А может, — тихо сказала Селена, чувствуя, как участился пульс, — сложно смотреть с тобой на хорошие стороны. Он не ответил сразу. Молчалие между ними будто сгустилось, стало плотным, почти осязаемым. Клаус смотрел на неё долго — с тем пронзительным, тяжелым вниманием, которое всегда умел обернуть в оружие. Его взгляд скользнул по её обнажённому плечу, по изгибу ключицы, к той самой простыне, что едва держалась на её теле. Он будто читал в ней что-то древнее, личное. И в этом взгляде было всё — и нежность, и ярость, и собственническое притяжение. — Тебя ведь никогда не привлекали светлые стороны, — произнёс он наконец, тихо, с той же уверенностью, с какой говорят приговоры. — Ни в людях, ни в себе, ни во мне… Селена чуть вскинула подбородок, но взгляд её скользнул по нему лениво, томно, с игривой опасностью. Как будто кошка обдумывает — прыгнуть ли на руку, что держит еду, или сначала потереться о щёку. Он стоял напротив неё, не двигаясь, словно тень, вырезанная из самого воздуха этого утра. Свет скользил по его лицу, вычерчивая высокие скулы, точёный подбородок, грубую щетину, линию губ, в которых скрывалась вся многослойность опасного обещания. Светло-золотистые пряди волос были чуть растрёпаны, как будто его только что вырвали из постели — и это было недалеко от правды. Рубашка, небрежно застёгнутая, едва намекала на напряжённые мышцы под тонкой тканью. Даже стоя молча, он будто завладевал пространством, вытесняя воздух и волю. Селена позволила себе ещё раз провести по нему взглядом — с той ленивой откровенностью, которой женщины владеют лучше любых слов. А потом её глаза снова нашли его — голубые, пронзительные, вечно в полутени… как будто в них горел огонь, который он не позволял никому увидеть до конца. — В тебе их попросту нет, — сказала она тихо, почти спокойно. — Светлых сторон. Клаус чуть прищурился, но не ответил. Вместо этого он развернулся, будто разговор не задел его вовсе и подошёл к шкафу, продолжая методично собирать её вещи и вдруг пальцы коснулись корешка книги, выбившейся из общего строя. Он вытащил её — старая, с потёртым кожаным переплётом, страницы пожелтели от времени, на обложке тиснением: «Зеркало плена». Роман 1919 года, едва ли не первой волны — полузабытый, мрачный, пропитанный темами зависимости, власти и искривлённой привязанности. Клаус повертел книгу в руке, усмехнулся. — Ну и вкусы же у тебя, — хмыкнул он, подкидывая книгу чуть на ладони. — Стокгольмский синдром, милая? Действительно, очень… в духе… Селена, даже не думая, подошла ближе, выхватила том из его рук — ловко, как будто отвоёвывала не просто книгу, а секрет. — А ты откуда знаешь, что это за книга? — её голос скользнул, как шёлк. — Что, читал? Клаус поднял бровь, усмехнулся уголком рта. — Не обязательно пить яд, чтобы знать, что он убивает. Затем гибрид, не убирая усмешки с губ, снова сунул руку в глубину шкафа, на этот раз наощупь. Пальцы скользнули по тканям, по коробке с запылёнными пуговицами, по обложке… и замерли. Он достал вторую книгу — тяжёлую, в кожаном переплёте, почти чернильно-чёрную. Без названия на корешке, с блеклым знаком на обложке, в котором угадывался древний символ крови. Он перелистнул пару страниц — и не понадобилось много времени, чтобы понять, что держит в руках. Формулы, древние символы, латинские фразы, подправленные чьей-то рукой. Заклинания, что требовали цены. — Надо же, — с довольной ухмылкой произнёс он, повернув к ней книгу. — Чернокнижницей стала, ведьмочка? — пробормотал он с усмешкой, не поднимая глаз. — Не знал, что ты подалась в кружок дьявольских домохозяек. Селена метнулась к нему, но мужчина, не теряя самообладания, одним движением поднял книгу над головой, так легко, как будто держал бокал шампанского. — Ух, — протянул он, приподняв бровь. — Неужели ты стесняешься? Скрываешь свои грязные секретики? Селена остановилась, выпрямилась и на мгновение её лицо стало безэмоциональным — гладкое, как зеркало перед бурей. Она сжала пальцы. И в следующее мгновение — резко сомкнула. Рука гибрида дёрнулась. Пальцы сами собой ослабили хватку и книга выпала, тяжело шлёпнувшись на пол между ними. Девушка, не спеша, наклонилась и подняла книгу, не сводя с него глаз. — У меня было много времени. На изучение магии. И чёрной — тоже. Клаус медленно посмотрел на свою ладонь, затем на неё, уголки губ чуть дрогнули, когда взгляд медленно скользил по лицу Селены, по пальцам, сжимающим книгу, по линии плеча, гордо выпрямленной. В глубине души, под всей привычной язвительностью и контролем, он ощутил острое, почти необъяснимое восхищение. Не страх. Не злость. А уважение. Гордость. И жажду — не только к телу, но к уму, к силе, к безумию, которое в ней таилось. «Маленькая ведьма, — подумал он. — Не просто выжила. Хороша». Он хмыкнул, откинул створку шкафа и небрежно опёрся на неё плечом. — Знаешь, где ещё много книжек с магией, ведьмочка? — лениво произнёс он, чуть склонив голову набок. — У меня дома. Он не ждал ответа, просто смотрел на неё с тем хищным, опасно-спокойным выражением, с которым охотник смотрит на добычу, решая, позволить ей уйти или приручить. — Переезжай ко мне. Он не спросил. Он предложил — как предлагает буря: либо ты в ней, либо против неё. Селена приподняла бровь, качнув бёдром и лениво облокотившись на край комода. Книга всё ещё была у неё в руках — её пальцы мягко гладили обложку, как будто это был дорогой питомец, а не том чёрной магии. — Так просто? — протянула она с лёгкой усмешкой. — «Переезжай ко мне», будто это чайное приглашение. Она сделала шаг вперёд, медленно, вкрадчиво. Подошла почти вплотную, подняла подбородок. — А если я скажу, что мне здесь нравится? Этот бардак, эта пыль, эти книги, — она прижала том к груди, — и даже эти скрипы половиц, подслушивающих по ночам? Клаус не двинулся. Он ждал. Селена вытянула руку, будто собираясь погладить его щеку… и вместо этого ткнула кончиком пальца в его грудь. — А если я не хочу? Если я боюсь разочароваться? — Во мне? — В себе. Я…я ведь не смогу быть домашней, не стану лежать у тебя под боком, словно домашняя кошка, не стану ждать тебя пока ты будешь ночами напролет заниматься своими темными делами… пока ты в крови решаешь, кто будет жить, а кто умрёт. Я не стану твоим трофеем, Клаус. Она стояла перед ним, всё ещё обёрнутая одной лишь простынёй, небрежно прижимая её к телу, как будто нагота — вовсе не уязвимость, а оружие. Свет мягко скользил по её коже, золотил ключицы, спускался ниже, к изгибу талии, к бедру, случайно приоткрытому каждым её движением. Она была воплощением искушения — не как плод запретный, а как тайна, к которой сам прирастаешь кожей. Клаус смотрел на неё, не моргая. Его взгляд — обжигающий, голодный, опасно спокойный — будто впитывал её, обтекал, изучал. Как будто решал, как именно он будет её держать — на руках или в капкане. — Селена, — проговорил он медленно, — ты говоришь так, будто это новость. Будто я не знал, кого подпускаю к себе. Он шагнул ближе, не торопясь. Его рука потянулась к простыне, но не сдёрнул, нет — просто подцепил край двумя пальцами, ощущая, как её дыхание стало чуть чаще. — Думаешь, я хочу рядом покорную? — Его голос стал ниже, как хрип ломающегося ветра. — Хочу, чтобы ты шептала «да, милый» и гладила меня по голове? Я не влюбился бы в тебя, если б ты умела быть удобной. Он наклонился, губы скользнули у её уха: — Я зову тебя жить со мной, а не для меня. И ты это прекрасно понимаешь. Селена провела языком по губам, чуть нервно, чуть вызывающе. Глаза её потемнели, но не от страха — от бури. Её пальцы сильнее вжались в книгу. Простыня предательски скользнула по плечу, обнажив ещё больше. И всё равно она не поправила её. — А если я сбегу? — тихо спросила она, почти хищно. Клаус усмехнулся, без тени злости. — Попробуй. Он провёл пальцем по её ключице. Всё девичье тело говорило: «Я согласна», — задолго до того, как она произнесла это вслух. — Хорошо, твоя взяла. Перееду. — Вот так? Без боя? Даже не потребовалось шантажа… — Ты разочарован? — мурлыкнула она, отложив книгу на край комода с небрежной грацией. — Хочешь, устрою драму? С побегом, истерикой, разбитыми окнами? Она сделала шаг к нему. Потом ещё. Между ними оставалось не больше дыхания. Селена протянула руку и провела по его груди, медленно, словно проверяя, горит ли под тканью. Затем — по плечу, вниз по руке, до запястья. И замерла там, слегка сжав его кожу. — Или ты предпочитаешь вот такое сопротивление? — прошептала она, наклоняясь ближе, касаясь его щекой, чуть не дотрагиваясь до губ. — Беззвучное. Теплое. Уверенное, что победит. Он не двинулся. Только сердце под кожей стучало как бешеное. Селена чуть провела ногтями по его шее, вверх, пока не оказалась у его затылка. Пальцы зарылись в волосы, и она едва заметно потянула на себя. — Ну и как, Ник? — прошептала она в его губы. — Хочешь, чтобы я устроила тебе бой? Или… лучше сдаться снова? Клаус хрипло втянул воздух, сдерживаясь, как зверь, что готов сорваться с цепи. Его голос стал тише, опаснее: — Осторожней, ведьмочка. Если я сорвусь — ты не выйдешь из этой комнаты до следующей луны. — А я и не собиралась, — прошептала она и прижалась к нему бедром, изогнувшись в беззастенчивом, вызывающем жесте. Он поймал её взгляд — и понял, что она знала. Как действует на него. Как глубоко уже в нём. Клаус больше не выдержал. Он поймал брюнетку за талию, развернул и прижал к комоду, не грубо — жадно, ведь столько раз в мыслях делал это, что больше не мог ждать. Рука скользнула по её спине, сминая простыню, стирая границу между игрой и тем, что уже давно было правдой. — Ты сама просила, — прошептал он, почти во хрип. — Не останавливай меня сейчас. Селена рассмеялась, коротко, с придыханием, запрокинув голову — он припал к её шее, к ключице, к той самой точке, где сердце било быстрее всего. Её пальцы снова оказались в его волосах и на этот раз она не удержалась — потянула, словно хотела утопить его в себе. Он поднял её, легко, будто она ничего не весила и усадил на край комода. Простыня сползла окончательно, но ни один из них не обратил на это внимания. Между ними больше не было ничего — ни слов, ни барьеров. Только дыхание, прикосновения и жар. Клаус провёл рукой по её бедру, по внутренней стороне, добравшись до колена, заставляя её разомкнуть ноги. Её спина выгнулась, глаза прищурились от удовольствия, но прежде чем он накрыл её губы своими, его взгляд метнулся — случайно, на мгновение — в сторону стоящих на полу часов. И он замер. — Чёрт, — прошептал он, не отрываясь от неё, но уже с другим выражением в глазах. — Я должен был быть в баре два часа назад. Селена открыла глаза и, не меняя выражения лица, наклонилась ближе, коснувшись его уха: — Что? В каком баре? С кем? Он стиснул челюсть. Сердце колотилось, всё тело кричало остаться, но здравый смысл давил, как клятва. — С Морой и другими вампирами, — буркнул он, поцеловал её в висок и неохотно отстранился, словно сдирал с себя наваждение. Селена резко выпрямилась, взгляд её потемнел — не от ревности, нет, а от того тонкого раздражения, которое, как лёд, медленно покрывает внутренности. Простыня скользнула по её телу, но ей было всё равно — она смотрела на него, как на что-то, что вот-вот испортит вкусно начатую игру. — Мора, значит, — холодно произнесла она. — Ну и иди. Беги к ним, к ней, к этим «делам». Зачем тогда звал? Чтобы снова напомнить, что я — не на первом месте? Чтобы… Девушка уже открыла рот, чтобы продолжить — Клаус резко шагнул к ней, схватил её за талию и поцеловал — злобно, яростно, так, будто хотел вырвать этот гнев из её груди и вдохнуть себе. Его губы были жёсткими, требовательными, сдержанными только на грани. Он заставил её замолчать — не словами, а напором, властью, отчаянием, переплетённым с желанием. Селена застыла в его руках, дыхание сбилось, пальцы невольно сжали ткань его рубашки, но через секунду — поддалась. Потому что знала: это не унижение. Это — как затмение, где один пылающий центр давит на другой. Он отстранился медленно: — Поехали со мной, — выдохнул он. — А я найду людей, которые соберут твои вещи. Все. До последнего проклятого тома. Он смотрел в её глаза — глубоко, мрачно, с упрямой, безоговорочной решимостью. В этом не было просьбы. Только то, что могло звучать из уст Клауса Майклсона: ты уже моя. Осталось это принять. Селена смотрела в его глаза, не отводя взгляда — как будто пыталась разглядеть за злобой и упрямством что-то ещё. И это что-то было. Горячее, как пламя, которое не светит — только жжёт. В Никлаус не было нежности. Не было тихой любви, которой укрываются в непогоду. В нём не было безопасности. Но было другое. Была жадность — до неё, до каждой части её души и тела. Было узнавание — как будто он искал её целую вечность и, наконец, нашёл. Было дикое, тёмное притяжение, перед которым невозможно было устоять. Была правда. Любить Клауса Майклсона значило гореть. Не медленно, не романтично — а вспыхивать каждый раз заново, обугливая собственную суть. Это значило быть съеденной — взглядом, голосом, присутствием. Это значило бояться… и всё равно тянуться к нему. Потому что другого такого мира не существовало. Потому что в любой вселенной она всё равно бы выбрала его. Выбрала — даже зная, чем это закончится. Селена медленно выдохнула, словно отрезая всё, что было до. Пальцы её всё ещё держали край простыни, но плечи выпрямились — грациозно, как у хищницы, решившей броситься в огонь. — Хорошо, — тихо сказала она и голос её был почти хриплым. Она коснулась его подбородка, медленно, властно, как будто отмечая границу. Но в её взгляде уже не было страха. Только готовность. Бар, принадлежавший Клаусу, не имел вывески. Только латунные двери с вычеканенным вензелем и высокие, затонированные окна, сквозь которые не просачивался ни лунный, ни солнечный свет. Здание было спрятано в переулке среди забытых зданий Чикаго — тех, что пережили сухой закон, мафию и несколько войн. Остальные исчезли, а это стояло. Внутри царил полумрак, от которого стены казались выцветшими тенями другой эпохи. Потолки — высокие, с лепниной. Пол — в изящной чёрно-белой мозаике. Стойка из красного дерева растянулась вдоль стены, за ней — хрустальные бутылки, ликёры всех времён и оттенков, в том числе крови. Повсюду витала смесь табака, дорогого алкоголя, крови, порока и смесь ядреных парфюмов. Канделябры горели золотисто, но тускло. Музыка играла не громко — саксофон, глухой, томный, как чужие воспоминания. За столиками сидели только свои. Те, кто платили за вечность — вампиры. Селена вошла внутрь. Девушка привлекала к себе внимание не нарядом — а уверенностью. Она не носила платье, как другие женщины в баре, не пряталась за перьями, стразами и волнами локонов. И всё же каждый взгляд в заведении — хоть на миг — задерживался на ней. На вампирше были тёмные, узкие брюки с завышенной талией и мягкой стрелкой, идеально подчёркивающие тонкую талию и длинные ноги. Рубашка из светлого хлопка, застёгнутая почти до горла, с немного закатанными рукавами. Поверх — короткий тёмный пиджак мужского кроя, чуть великоватый в плечах, но сидящий на ней словно вторая кожа. На ногах — простые, но отполированные кожаные туфли на низком каблуке. Волосы, собранные небрежно, будто в спешке, всё равно выглядели безупречно — несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо. Без макияжа, с немного уставшим взглядом. Клаус шёл чуть позади — в чёрной рубашке с расстёгнутым верхом, руки в карманах. На нём не было пиджака, не было украшений, только его уверенность, резкость силуэта и тот самый взгляд: холодный, как клинок и тёплый, как кровь в бою. Ему не нужно было одеваться, чтобы доминировать — достаточно было просто быть. Селена остановилась у стойки, когда её взгляд зацепился. Знакомый юноша сидел в углу, на полусумрачной бархатной скамье, с бокалом бурбона в руках, будто часть этого интерьера: неподвижный, безэмоциональный. Волосы приглажены, тёмный пиджак сидел безупречно, глаза — как лёд. Стефан Сальваторе. И он не ожидал увидеть её. Юноша моргнул — раз, второй, третий — медленно, как будто не сразу узнал. — Стефан? — её голос прозвучал не громко, но отчётливо. Сальваторе посмотрел на неё с тем равнодушием, каким смотрят вампиры с отключёнными чувствами — не на человека, не на друга, не на женщину, а просто… на движение в пространстве. — Не думал, что ты ещё здесь, — произнёс он ровно, поставив бокал на стол. Клаус молча подошёл и встал рядом, бросив на Сальваторе взгляд, полный предостережения, но не угрозы. Просто напоминание: она — со мной. Селена же не отвела взгляда. Она посмотрела на Стефана спокойно, даже чуть тепло. — Так вышло, — сказала она, чуть приподняв плечи, как будто признавая: да, план пошёл не по плану. Стефан медленно перевёл взгляд с неё на Клауса. На его расслабленные плечи, на руку, которая лениво лежала в кармане, но в любой момент могла вонзиться в грудную клетку противника. На спокойную уверенность хищника, знающего, что его добычу больше не отнимут. Что-то в лице Стефана дрогнуло. Не боль — нет. Осознание. Они вместе. Понял — и отвернулся. — Ясно, — бросил он глухо и сделал ещё глоток бурбона, снова пряча глаза в бокале. Клаус чуть усмехнулся уголком рта, будто его это развлекло. А Селена просто молча подошла к барной стойке и уселась рядом. Мора появилась у дальней стойки, словно буря ворвалась в этот бар. На фоне приглушённого света её глаза казались ещё злее, губы — тоньше, а скулы острыми, как лезвия. Стук её каблуков стих, но напряжение не ушло — оно сгустилось между столиками, затаилось в углах. — Ты хоть понимаешь, насколько большие у нас теперь проблемы? — прошипела она сквозь сжатые зубы, остановившись напротив Клауса. Он даже не обернулся сразу. Лишь лениво повернул голову, по прежнему стоя неподалеку от Сальваторе. — Очаровательное приветствие, Мора. Селена поправила прядь волос, не выказав ни капли интереса к ведьме, но её присутствие чувствовалось теперь острее. Стефан, откинувшись на кожаную спинку, с ленивым выражением лица, слегка замер, как будто только сейчас по-настоящему увидел её. — Не думал, что ты всё ещё здесь, — ровно, почти скучно, бросил он, обращаясь к Море, пока та застыла, а потом резко втянула воздух — будто в лёгкие ударил лёд. Её взгляд метнулся к Селене, в глазах — злость, возмущение, и что-то едва читаемое, почти паническое. — Да ты издеваешься, Клаус, — прошептала она, будто увидела не женщину, а знак конца света. — Ты из-за этой девчонки пропал? Она и так отняла у нас… — женщина, вдруг замолчала, понимая что рядом Стефан, а значит имя Кэтрин Пирс звучать тут не должно. Клаус даже не пошевелился. Он стоял спокойно, будто сама сцена не имела к нему никакого отношения. Ни эмоции, ни раздражения, ни капли гнева. Только ледяная тень в глазах, когда он медленно повернулся к Море, словно сам воздух стал тяжелее. — Ты хочешь продолжить? — спросил он так ровно, что казалось, внутри него нет ничего, кроме пустоты. Не угроза. Не ярость. Просто бездна, которая смотрит прямо в душу. Мора ощутила, как её сердце сбилось с ритма. Как холод прошёл по позвоночнику. Словно кто-то вдруг выключил свет в комнате и осталась только она — перед чем-то древним, голодным, опасным. Его взгляд опустился на неё — и задержался, не моргая. Он не повысил голос, не двинулся ни на шаг. И именно это было страшнее всего. Мора попыталась выдержать этот взгляд, но что-то внутри дрогнуло. Впервые за много лет «службы» она почувствовала себя не ведьмой, не союзницей, а просто женщиной, стоящей слишком близко к чудовищу. Она сделала шаг назад — почти незаметно, почти инстинктивно. Клаус медленно закатил глаза, словно утомлённый не самой ситуацией, а тем, что она повторяется, как и со всеми остальными «союзниками». Он коротко вдохнул и пробормотал, глядя мимо Моры: — Ну что произошло? Что так злит тебя, дорогуша? Но Мора не собиралась отступать. Её взгляд метнулся к барной стойке — туда, где сидела Селена. Спокойно. Неподвижно. Вроде бы и просто сидела, будто ей всё это неинтересно, но в её позе не было ни скованности, ни страха, ни следа подчинения. Совсем не так, как раньше — когда Селена была его пленницей. Теперь всё было иначе. А ведь ведьма думала, что девчонка мертва. Ещё пару дней назад была уверена, что Клаус, с его безжалостной натурой, прикончил её — как он поступал со всеми, кто хоть раз его смел подвести. Да, Мора не знала, что именно натворила эта брюнетка, но если Клаус молчал — значит, всё было куда хуже, чем можно было себе представить. И всё же она сидела здесь. Живая. Невредимая. Не просто выжила — она была с ним. Рядом. На виду у всех. Мора чувствовала, как в груди растёт злость — медленная, густая, с привкусом горечи. Она провела с Клаусом десятилетия. Была рядом, когда от него отворачивались даже братья и сестра. Помогала, планировала, убивала по его приказу. И всё ради чего? Ради поимки Кэтрин. Ради этой многолетней охоты, продуманной до мелочей. Они почти её поймали. Почти. Кэтрин была в Новом Орлеане. Всё было готово: заклятия, ловушки, люди. Она сама, Мора, стояла за каждым пунктом этого плана. И именно в тот момент — когда оставался один шаг — Клаус всё испортил. Ведь он оставался ключевым звеном. Из-за неё? Мора снова посмотрела на Селену, как на головоломку, которую не может решить. Что в ней такого? Почему она? Ведьма изучала её лицо — те самые черты, что раньше были напряжённы, колки, будто из камня. Теперь — мягче. Взгляд не был острым или оборонительным. Он был… тёплым. Но главное — то, как она смотрела на Клауса. Не как на чудовище. Не как на врага. Даже не как на спасителя. А как на мужчину, который может разрушить весь мир и всё равно будет любим. Мора знала этот взгляд. Знала слишком хорошо. Это была не страсть. Не мимолётная одержимость. Нет — это было то глубокое, немое чувство, которое ничем не вытравишь. Никакими пытками, страхами или предательствами. Оно просто есть — и всё. И Клаус позволял ей это. Позволял так смотреть. Сам не отводил глаз, не отстранялся. Как будто принимал — и, быть может, даже нуждался в этом. У ведьмы сжались пальцы. Он позволил ей остаться. А Элизабет выгнал. Ей — отказал. А Селену оставил. «Почему?» — вопрос, который она не произнесла вслух, но он уже давно горел у неё в горле, как яд. И ответа не было. Мора сжала губы, будто сдерживая что-то ещё — слова, злость, слёзы. На мгновение в её взгляде мелькнула усталость, та, что копится годами, пока тебя считают незаменимой, но всё же не выбирают. Она тяжело выдохнула и воздух, вырвавшийся из её груди, прозвучал тише, чем шепот. Как будто с этим вздохом она отдала себе отчёт в чём-то необратимом. — Неважно, Клаус, у тебя, похоже, теперь совсем другие интересы. В голосе не было обиды. Только констатация факта. Ник ничего не ответил. Только слегка приподнял бровь, словно давая ей шанс закончить. Мора бросила последний взгляд на Селену — теперь уже не с яростью, а с хищным интересом, как будто пыталась просчитать: как долго она продержится? Сколько ей отмерено рядом с ним? И всё же, шагнув в сторону, она не стала устраивать сцен. Только резко щёлкнули её каблуки по полу, когда ведьма повернулась и ушла в сторону выхода. Но Селена вдруг почувствовала не облегчение — а укол. Маленький, едкий, точно заноза под кожей. Ведь ещё вчера, с холодной яростью в голосе, она требовала от Клауса избавиться от этих ведьм. Обеих сестер. А сейчас вдруг резко осознала, что Мора ведь была ему не просто союзником, а другом. Пока Сел была где-то далеко, именно Мора была рядом. Помогала, сражалась, доверяла, служила. Селена вернулась всего неделю назад. После четырёх столетий без него. Неделя — против десятилетий. И хотя Клаус не называл это дружбой, хотя ни разу не произнёс ни единого тёплого слова — она вдруг поняла: эта женщина значила многое для него. А разрушила все именно она сама. И это почему-то резануло. Не открыто — в глубине. Селена не подала виду. Ни дрожи в пальцах, ни изменившегося дыхания. Только сжала губы чуть крепче и, как бы невзначай, отвела взгляд в сторону. Лицо оставалось безупречно спокойным, даже холодным — как будто весь диалог и не касался её вовсе. Но рядом с ней кто-то тихо хмыкнул. Стефан. Он откинулся на спинку кресла, небрежно крутя в пальцах бокал с бурбоном. И смотрел на неё — внимательно, лениво, но с тем самым выражением, которое бесило больше всего: довольное. Как у человека, который уже всё понял и теперь просто развлекается. — Не так сладко, как ты думала, да? — негромко, почти ласково проговорил он, даже не скрывая усмешки. Селена ничего не ответила. Только медленно повернула к нему голову, глядя прямо в глаза. И в её взгляде было ровно столько холода, чтобы он понял: ещё одно слово — и бокал окажется у него в горле. Но он всё равно усмехнулся. Потому что знал: попал точно. Клаус поднял взгляд и задержался на Стефане — долго, тяжело, без слов. Тот на секунду приподнял бровь, чуть склонив голову, будто мол: что, не нравится — так скажи прямо. Но больше ничего не сказал. Не дрогнул. Потом Клаус перевёл глаза на Селену. Она как раз собиралась что-то сказать. Может, остановить его. Может, спросить — зачем. Или поддержать… Но гибрид уже не бросив ни слова, направился к выходу. Он знал, где догнать Мору — не успела она далеко уйти. Селена проводила его взглядом. Губы чуть приоткрылись, но ничего не прозвучало. Ни имени, ни выдоха. Только гулкое, тянущее чувство в груди. Рядом с ней Стефан спокойно допил свой бурбон и с кривой ухмылкой бросил: — Кажется, перегнула… Она резко повернулась к нему, но он не отступил. Только лениво оглядел её с головы до ног, без всякой похоти — просто как человек, который видит чужую уязвимость и аккуратно трогает её пальцем. — Не переживай, — добавил он, усмехаясь почти мягко. — Клаус не любит терять своих людей… И все же, не поделишься что тут забыла? Зачем тогда был весь план твоего освобождения? Угодила в капкан? Селена прищурилась, но уголок её губ едва заметно дрогнул — почти улыбка. — Я сама себе капкан, Сальваторе. Ты ведь тоже с ним. Несмотря ни на что. Почему? Стефан пожал плечами, снова устроившись поудобнее. Усмешка не сходила с его лица, но в глазах мелькнуло нечто… мимолётное. Возможно, тоска. Или просто скука, глубже обычной. — Остался не ради него. Просто мне здесь не скучно, — ответил он, и, кажется, впервые прозвучал почти честно. — А сейчас ты — украшение этой мелодрамы. Пожалуй, даже лучшее её украшение. Становится все только интереснее наблюдать. Какой же твой конец? Не уж то и впрямь счастливый? Он снова поднял бокал — за неё? За весь этот цирк? Неизвестно. Тем временем вампирский слух этих двоих улавливал и другой диалог. Клаус догнал Мору у самого выхода, остановившись рядом с ней. — Ты ведёшь себя неподобающе, — спокойно сказал он, не повышая голос, но в его тоне чувствовалась сталь. Мора фыркнула. — Я? Ты серьёзно, Клаус? Она резко обернулась, её глаза метались из стороны в сторону, словно она искала подходящие слова. — Мы искали… — она осеклась, вдруг вспомнив, что в этом баре был Стефан и договорить не могла. Вместо этого её губы презрительно скривились. — «Этого вампира». Очень долго и упорно. «Он» уже был у нас в руках, но нет же! Всё пошло наперекосяк из-за неё! Клаус безразлично пожал плечами. — Тоже мне показатель. «Он» сбегал уже десятки раз. Вряд ли этот раз стал бы исключением. Гибрид смотрел на неё спокойно, даже чуть насмешливо, знал что поиски Катерины напрямую важны были только ему, значит Мора говорила сейчас все просто из-за обиды. — Проблема не в Селене, а в том, что ВЫ все НЕ подготовлены должным образом. Мора вскинула руки, её глаза полыхнули злостью: — А моя сестра подготовлена? — её голос дрожал, но не от страха, а от разочарования. — Что насчёт неё? Клаус чуть склонил голову набок, как будто рассматривая её, оценивая. — Ты и сама знаешь, между нами ничего не могло быть, — сказал он спокойно, как очевидный факт. — На что ты надеялась? Поигрался с ней пару раз и то, чисто из уважения к тебе, — закончил он, обронив это почти лениво, но достаточно чётко, чтобы каждый слог вонзился в неё, как игла. — Ты же не думала всерьёз, что я… заинтересуюсь твоей сестрицей? Мора застыла, как будто её ударили. Губы чуть дрогнули, но она сдержалась — не отступила, не заплакала. Только расправила плечи и посмотрела прямо в глаза. — Знаешь, — процедила она сквозь зубы, — в какой-то момент я действительно думала, что ты способен быть… кем-то большим. Но ты не изменился. Всё так же — разрушить, подчинить, выжечь дотла… — все что тебе действительно интересно… Он усмехнулся, глаза засияли холодом. — Да. Но ты ведь знала какой я. Ты ведь это и любишь во мне. Мора шагнула ближе. — Нет, Клаус. Всё, чем я когда-то восхищалась в тебе, одним днём сгнило. Ты для меня был человеком амбициозным, серьёзным… но что ты творишь? Плюешь на всё, что строилось, ради того, чтобы забраться под юбку этой девице. И ещё обвиняешь в провале своих же людей. И если ты забыл вдруг — она ведь уже предавала тебя, Клаус. — Голос её стал тише, но злее. — Четыреста лет назад. И сделает это снова. Только на этот раз я с удовольствием посмотрю, как она воткнёт тебе нож в спину. Клаус не моргнул. Не дрогнул. Но в его взгляде промелькнул тот самый ледяной отблеск — как при наступлении зимы: незаметно, внезапно и бесповоротно. А с другой стороны зала, чуть поодаль, у дальнего столика, за которым она пряталась весь этот вечер, стояла Элизабет. В её глазах не было вопросов. Только понимание. Чистое, болезненное осознание. Она не слышала их диалога — не нужно было. Всё было видно по выражениям лиц, по мимике, по напряжению, что исходило от них. И по тому, как Клаус даже не посмотрел в её сторону. Он уже выбрал. Он давно выбрал. И в этом выборе её не было. Элизабет сжала пальцы на краю столешницы, будто хотела почувствовать хоть что-то, кроме этого пустого, хрупкого ощущения в груди. А потом — разжала. Осталась прежней. Спокойной. Тихой. Незаметной. Как всегда. — Знаешь, Мора… — начал гибрид тихо, обволакивающе. — Ты всегда ставила себя слишком высоко. Думая, что я что-то должен. Что ты имеешь право на мнение, на требования. Будто мы с тобой равны. Он сделал шаг ближе. Его тень легла на неё, но он даже не поднял рук — вся угроза была в голосе и взгляде. — Ты была удобной. Умной — да. Полезной — безусловно. Но ты никогда не была незаменимой. И уж точно не той, кому я бы стал оправдывать свои поступки. Тебя не касаются мои отношения, мои решения, моя личная жизнь, Мора. Я никогда не притворялся. Никогда не обещал быть кем-то, кем ты хотела меня видеть. Твои ожидания — не мои проблемы. Мора замерла. В её глазах мелькнула боль, но она тут же спрятала её под маской злости. — И правда… — её голос вдруг стал тише, хриплее. — На что я надеялась? — Она усмехнулась, но в её усмешке было больше горечи, чем сарказма. — Что ты человечный? Женщина покачала головой, усмехнулась ещё раз — на этот раз почти жалко. — Я благодарна тебе за всё, Клаус. Но это наша последняя встреча. Майклсон лишь сдержанно кивнул, на его лице не отразилось ни тени эмоций. Он не привык упрашивать. Знал, что мог бы её заставить остаться. Что мог бы сказать одно слово — и она бы подчинилась. Но не хотел. Мора нравилась ему как человек, была из немногих кого он на самом деле уважал, хоть никогда этого и не признавал, тем более в этот момент. — Спасибо за помощь, Мора, — спокойно сказал первородный, его голос был ровным, почти официальным. Она стояла ещё пару секунд, словно надеялась, что он скажет что-то ещё. Но он молчал. И тогда, с последним взглядом, полным горечи и разочарования, она развернулась и ушла, оставляя за собой лишь хлопок закрывшейся двери. Стефан, едва дождался, когда хлопнет дверь, чуть приподнял брови и медленно сложил губы в беззвучное: «Молодец». Селена отвела взгляд, опуская глаза. Она знала, что после избавления от Элизабет уйдет и Мора. Знала, что это неизбежно… но сейчас, когда женщина ушла, когда её горечь и разочарование все ещё висели в воздухе, она вдруг поняла — Мору ей почему-то было жаль. Но этот момент длился недолго. К ним вернулся Майклсон. В его движениях больше не было той ленивой грации, с которой он обычно держался. Его шаги были чёткими, твёрдыми, резкими. В воздухе вокруг него будто звенело напряжение. Он остановился у стойки, метнул мимолётный взгляд на Селену — холодный, отрешённый — и перевёл глаза на Стефана, будто предыдущего разговора вовсе не было. — Ну, что я пропустил? — в голосе слышалась опасная лёгкость и он посмотрел на Сальваторе, как будто ожидал, что тот скажет хоть слово не так. Шатен спокойно пожал плечами, откинувшись на спинку высокого барного стула. — Ничего. Зашёл сюда утром, а тут уже была Мора. Сказала, что ждала тебя со вчерашнего вечера. Что хотела — не знаю, не сказала. Клаус вздохнул, провёл рукой по лицу, разминая напряжённые мышцы. — Ладно, узнаю у других, — пробормотал он, будто это было последнее, о чём ему хотелось думать. — Что-то ещё? Куда ты пропал вчера? Стефан ухмыльнулся. — Просто стало скучно сидеть одному. Ушёл с какой-то блондинкой. Селена нахмурилась, не понимая, о чём они говорят, но и вмешиваться не решалась. — Скучать за нашей королевой холода не начнёшь? — небрежно бросил Стефан, не глядя ни на кого, будто вслух продолжая свои мысли. Клаус резко дёрнул взгляд на него. — Тебе бы меньше болтать, — тихо, но очень ясно произнёс он. В голосе не было ярости — лишь напряжённая, хищная резкость. Стефан, конечно, только усмехнулся. Как всегда. Но именно в этот момент Клаус снова посмотрел на Селену. И что-то в его взгляде изменилось. Он увидел, как она опустила глаза. Медленно, будто пытаясь спрятаться за этим жестом. И как быстро с её лица исчезло то упрямое, колкое выражение, с которым она обычно смотрела на всех. Он не ожидал, что её тронет уход Моры. Не думал, что это будет иметь для неё значение. И тем более не хотел, чтобы она сидела перед ним сейчас — так, будто её выставили за дверь вместе с той женщиной. Он смотрел на неё дольше, чем нужно было, дольше, чем хотел. — Селена, — сказал он, неожиданно мягко, но не успел закончить. В этот момент снова распахнулась дверь. — Клаус! — позвал один из его людей. — Срочно. Майклсон сжал челюсть, взгляд стал снова стальным. Он ненавидел, когда его отрывали. Особенно — в такие моменты. — Что случилось? — коротко бросил он, обернувшись к вошедшему. — Неполадки на складе. Кто-то вскрыл помещение. Нужно твоё решение. Срочно, — ответил подчинённый, тяжело дыша. Клаус выругался сквозь зубы и уже собирался развернуться, как вдруг услышал тихое, почти неуверенное: — Но… — произнесла Селена, и её голос прозвучал непривычно мягко, почти расстроенно. Он обернулся. Она смотрела на него без упрёка, но в этом взгляде было что-то уязвимое. Она не просила остаться, не цеплялась. Но он вдруг понял, что ей действительно не всё равно. И это остановило его — на пару секунд. Он перевёл взгляд на Стефана. — Присмотри за ней, — произнёс он коротко, без шутки, но с ясным намёком: «не перегибай». Потом снова посмотрел на Селену. — А ты — за ним, — добавил с лёгкой ухмылкой. Его голос стал чуть теплее, но в глазах всё ещё было напряжение. — Я скоро вернусь. Будьте тут. И не дождавшись ответа, он развернулся и ушёл, оставив за собой только запах его духов и ощущение недосказанности. Осталась тишина. Стефан, глядя на Селену искоса, усмехнулся мягче. Она не знала, что именно собирался делать Клаус — зная его, это могло быть что угодно: от мести до охоты, от разговора с кем-то влиятельным до чего-то куда более личного. Но с тем же чувствовала: после того, что произошло вчера что-то изменилось. Что-то стало иначе — тоньше, напряжённее. И будто бы в ней самой. Стефан, заметивший её задумчивость, подался вперёд, легко постучав костяшками пальцев по столу, привлекая внимание. — Да не переживай так, не куда твой ненаглядный не денется, — сказал он спокойно. — Это Клаус. Он не привык терять людей, но и держать тех, кто хочет уйти, не станет. Селена кивнула, но от странного чувства в груди это не избавило. — Я и не переживала, — отрезала она, чуть тише, чем хотела. Почти на автомате. Стефан хмыкнул и наклонился вперёд, облокотившись на колени. — Я думал, ты окажешься умнее, — сказал он, в голосе не было осуждения, только констатация. — Ты не могла выбраться из этого «леса» неделю, а теперь сама возвращаешься в капкан, еще и в лапы медведя. Селена резко вскинула взгляд. В её глазах блеснуло — но не гнев, а скорее… уязвимость, спрятанная за привычной холодной маской. — Большинство ловушек можно убрать из леса. Стефан молча смотрел на неё. Привычная усмешка исчезла с его лица и теперь оно казалось вырезанным из мрамора — ни одной лишней эмоции, только холодное, ровное внимание. — Он тебя сломает, — сказал он негромко. Без угроз, без нажима. Просто факт. Как будто озвучил прогноз погоды: дождь к вечеру. Селена чуть усмехнулась — уголком губ, едва заметно. Как будто слышала это раньше, сотни раз. Да так и было. — Не думаю, что у него получится, — спокойно ответила она, перебросив волосы на другое плечо. — А что с кольцом? Ты нашёл брата? Стефан отвёл взгляд. Взял бокал, задумчиво покрутил в пальцах янтарную жидкость. Его лицо оставалось таким же спокойным, но в глазах вспыхнул отблеск чего-то тёмного. — Нет, — отрезал он коротко. — Ведьма меня обманула. Селена хмыкнула, хотя и не без доли сочувствия. — Как? — Первоначально врала. Уверяла, что знала Деймона, когда-то давно. А потом и цвет волос вспомнить не смогла. — Он усмехнулся, почти задумчиво, будто вспоминая. — Как же она кричала, когда я её прикончил… Селена чуть склонила голову, всё ещё улыбаясь, но взгляд её был внимательным. — Мог бы позвать меня, — сказала она спокойно. — Я могла бы помочь. Стефан чуть приподнял бровь. Медленно, с ленивой грацией, перевёл на неё холодный, проницательный взгляд. — А зачем тебе мне помогать? Селена пожала плечами, будто речь шла о самой обыденной вещи. — Необязательно для помощи нужен предлог. На его губах появилась тонкая усмешка — больше снисходительная, чем благодарная. Он откинулся назад, потягивая виски. — С таким мировоззрением ты здесь долго не выживешь, — спокойно проговорил он. — Или ты уже не собираешься? Селена не ответила сразу. Только посмотрела на него — спокойно, как на равного. И, возможно, чуть слишком внимательно, как на хищника, которого всё же стоит держать в поле зрения. — Это зависит от того, кто окажется охотником, а кто — дичью, — сказала она наконец. Тихо, но с таким ледяным спокойствием, что Стефан чуть прищурился. — Интересный поворот, — протянул он, — Странно, как ты вообще связалась с Клаусом. Ну не верю я в эту историю про кражу. Если так и было, то хоть расскажи что украла. — Не помню. Что-то из семейных ценностей, — почти не задумываясь, соврала она, голос её звучал безразлично, как будто речь шла о давно пройденном. И тут же, сменив тему, спросила, будто мимоходом: — А ты знаком с его семьёй? Стефан чуть фыркнул, усмехнувшись: — С семьёй? Какой? Я думал, он один. Появляется из ниоткуда, уходит в никуда. Без корней, без истории, один сплошной миф. Селена медленно провела пальцами по шее, будто пытаясь прогнать навязчивую мысль. Плечи чуть напряглись, но голос остался спокойным: — Да… просто хотела узнать, правду ли он говорил. — Если бы у него и была семья, — пожал плечами Стефан, — о ней бы говорили. Кто-то бы знал, слышал. Хотя бы слухи. Мне, честно говоря, было бы интересно увидеть хоть кого-то из его родственников. Чисто из любопытства. Хочется понять, кто мог вырастить его. Селена усмехнулась, пожала плечами, будто всё это её не касалось… но внутри что-то хрустнуло. Щёлкнуло. Как будто неосторожно приоткрытая дверь в темный коридор прошлого, из которого уже тянуло холодом. И в этом холоде, где-то глубоко, затаился образ самого чудовищного Майклсона. Север. 1490 год. Две недели после смерти Луки. Каменные стены темницы ещё хранили её дыхание. Там, в глубине подземелья, где не пробивался свет, где время застыло, где не было никого, кроме крыс и боли — Селена провела бесконечную недели. Её тело покрывали синяки, в некоторых местах кожа была разодрана до крови, но самое страшное было не это. Покой, с которым она перестала кричать. Молчание, в которое проваливалась, когда палачи выходили, вытирая руки. Она не плакала, когда её, измученную, с вывернутыми руками подняли из камеры. Не просила пощады, когда один из стражников бросил на неё меховую накидку, — просто молча шла по коридорам поместья, как пустая оболочка, как тень, не знающая, где её плоть. В её покоях, всё оставалось нетронутым. Комната была тихой, почти торжественно замершей, как будто ждала её возвращения. Гобелены на стенах, старинное зеркало в золочёной раме, тяжёлые бордовые шторы — всё напоминало о прежней жизни. О той, что закончилась в то же утро, когда умер близнец. Селена сидела на краю кровати, закутавшись в тонкое одеяло. Её пальцы были худыми, исцарапанными, ногти обломаны. Волосы спутались, отдельные пряди прилипли к шее и лицу. Она не спала. Не ела. Не говорила. Только сидела, безмолвно глядя в пустоту. Веки подёрнуты серой тенью бессонницы, губы обветрены и чуть треснули от сухости. Иногда взгляд её опускался на подол белой рубашки, которую ей выдали вместо порванного платья. Белая ткань казалась издевкой — как саван. Как знак чистоты, которой у неё больше не было. Она не чувствовала своего тела. Оно болело, пульсировало, напоминало о каждом ударе, о каждом касании, которое разрывает изнутри, но ей казалось, что боль — это единственное, что доказывает: она ещё жива. «Лука…» — мысль, как остриё иглы, пронзила затылок. Двери тихо скрипнули — служанка внесла кувшин с водой и хлеб, поставила на столик. Нет, это была не Эйлин, девушке не разрешили даже навестить Госпожу, как и сестрам, которые думали, что та на лечении, где-то на окраине графства у лучшего лекаря. Женщина неторопливо остановилась, хотела что-то сказать — и не решилась. Этот взгляд… мёртвый, тусклый, чужой. Это больше не была Селена, дочь графа. Это была оболочка, наполненная горем, ненавистью и тишиной. И всё же, где-то внутри, глубоко, под слоями боли и страха, тлел маленький уголь. Он ещё не давал тепла. Но он был. Служанка вышла, прикрыв за собой дверь так тихо, будто боялась спугнуть нечто хрупкое, висящее в воздухе. Тишина вернулась мгновенно — глухая, вязкая. Но стоило ей остаться одной, как в этой тишине зашевелилось безумие. Голоса. Шёпоты. Где-то у стены. Или у самого уха. — Селена… Она обернулась — никого. Только тусклое отражение в зеркале, расплывчатое, дрожащее. Но она знала, что это был его голос. Лука. Его голос и его тень, промелькнувшая у шторы. Или показалось? Селена медленно поднялась с кровати. Тело предало её сразу: тупая боль вспыхнула внизу живота, бедра словно налились свинцом. Кровь — медленная, липкая, теплая — снова пропитала ткань между ног и каждый шаг был пыткой. Напоминая о тех чудовищах, что коснулись её тела в темнице. Но она шла. Шла к столику, как будто ведомая чем-то чужим. Тонкий кувшин с водой она задела локтем. Он упал на пол, разлив холодную влагу. Хлебная корка — старая, черствая — соскользнула следом за ней, звякнув покатился нож. Небольшой, узкий, с деревянной рукоятью, как те, что использовали для разделки рыбы или резки хлеба. Его металл поблёскивал в лужице воды. Селена медленно опустилась на колени. Взяла нож. Дерево было влажным от воды, но ладонь уже не чувствовала ни холода, ни текстуры. Она просто держала. Подняла голову. Посмотрела на себя в зеркало. То, что смотрело в ответ, было не лицом девушки. Это был мертвец. Бледная кожа, тени под глазами, впалые щеки. И взгляд — как бездна. Никакого страха, только тишина. Рука дрогнула. Она прижала кончик лезвия к животу, чуть ниже пупка. Там, где начнётся кровь. Настоящая. Где она вырежет себе выход из этой клетки. И тут… Громкий, решительный шаг. Скрип двери. Без стука, без предупреждения. В комнату вошёл он. Высокий, с прямой спиной и лицом, высеченным из гнева. Майкл Майклсон. Его тень легла на пол, как стальной клинок. Он остановился, мгновение просто смотрел на неё. Его глаза окинули её с головы до ног: тонкое тело, дрожащая рука с ножом, белая рубашка, пропитанная пятнами. И кровь. — Что ты себе позволяешь? — его голос был холоден, как удар плети, но в нём не было удивления. Только ярость. Презрение. Селена не ответила. Только сильнее вжала лезвие в кожу. — Твоя жизнь больше не принадлежит тебе, — произнёс он, шагнув вперёд. Она не отступила. Даже не моргнула. — Она принадлежит мне. В одно движение он оказался рядом, грубо схватил её за запястье, вывернул руку, вырывая нож. Боль пронзила кисть, лезвие порезало ей палец, но Селена даже не вскрикнула. Только дыхание сорвалось — как у затравленного зверя. Нож со звоном упал на пол. Он держал её за руку, слишком крепко, слишком властно. Его дыхание было рядом, он стоял близко, как хозяин над сломленным псом. — Сдохнуть тебе никто не позволит. Даже ты сама, — процедил он сквозь зубы. — Живи. Молчи. Повинуйся. Забыла кто стал хозяином тебе? Или напомнить? А в её глазах всё так же стояла пустота. Но где-то в ней, под слоями страха сжалось что-то другое. Что-то чёрное. Что-то живое. Как коготь в сердце. Как тлеющая змея, шевелящаяся в пепле. Она подняла глаза на него — медленно, словно сквозь толщу воды. И впервые за всё время уголок её губ дрогнул. Не в улыбке. В едва заметной насмешке. — Хозяином? — её голос был хриплым, обожжённым изнутри, но каждая буква звенела. — Вот как заговорил. А ещё в темнице говорил о том, как желаешь помочь. Слова ударили по нему как пощёчина. Не потому, что были громкими — потому что она вообще заговорила. Потому что в её голосе не было мольбы. Только отравленное напоминание. Он видел, как её губы дрожали от боли, как кровь медленно стекала по ладони, но за этой хрупкой оболочкой снова маячила та Селена, которая раньше смотрела на всех с силой в глазах. Майкл медленно выпрямился, не отпуская её запястье. В его глазах — презрение, но теперь вперемешку с чем-то ещё. Что-то неуловимое. Гнев, тревога… раздражённое восхищение? — Помочь? — он усмехнулся безрадостно. — Глупая. Я спас тебе жизнь. Забрала бы ты её у себя — и кому было бы дело? Ни Луки не вернуть. Ни чести. Ни тебя. А я дал тебе цель. Он приблизился к её лицу ещё ближе, так что она чувствовала, как его голос царапает кожу. — Ты моя теперь, ведьма. А не просто чьё-то страдание, оставленное гнить в подземелье. Так что можешь ненавидеть — но сдохнуть не посмеешь. Или как мышей задушу твоих мелких. Её рука дрогнула в его пальцах, но не от страха. От сдерживаемого чего-то — злости, отвращения… или начала той ярости, что, однажды разгоревшись, сожжёт не только его, но и всё вокруг. Она не отвела глаз — даже когда его дыхание обжигало губы. Второй рукой — дрожащей, но уверенной — она нащупала холодное дерево ножа. И прежде чем он успел среагировать, коротким рывком вонзила лезвие в его бедро. Майкл вздрогнул, но вместо крика — рассмеялся. Глухо, хрипло, с каким-то первобытным восторгом. — Вот и проснулась, — выдохнул он, глядя на неё так, будто только что она доказала свою ценность. В этот момент в покои резко постучали, громко, по-мужски, словно кулак ударил по дереву сдерживаемой яростью. Дверь распахнулась — и в проёме показался он. Кристофер. Широкоплечий, бородатый, с копной светлых волос, затянутый в дорожный плащ. На поясе — меч. В глазах — сталь, но не ледяная, как у Майкла. Живая. Глубокая. Он смерил их взглядом. Долго. Тяжело. Его тень легла поперёк комнаты. — Всё хорошо, госпожа? — голос у него был низкий, с хрипотцой, и в нём дрожала что-то большее, чем простое беспокойство. Селена с трудом выдохнула. Губы задрожали и на миг — короткий, незаметный почти — в её взгляде блеснуло тепло. Узнавание. Надежда. Радость. Он был настоящим. Живым. С тем голосом, который учил Луку держать меч. С тем взглядом, в котором она когда-то — в прошлом, находила утешение. Но его появление было подобно дуновению воздуха, когда ты находишься в клетке — чувствуешь, что есть свобода, но добраться до неё не можешь. Почувствовав взгляд Майкла — холодный, давящий, прожигающий — Селена подавила в себе вспышку. Опустила глаза. — Да, — глухо сказала она. — Всё хорошо. Кристофер не отводил взгляда. Его пальцы сжались в кулак. — Ваш отец желает Вас видеть, — произнёс он сухо. И только тогда — не входя, стоя у самого порога — он позволил себе внимательно осмотреть её. Медленно. С головы до ног. И в этот момент мурашки пробежали по её коже. Она видела, как он замечает всё. Побледневшие губы. Следы крови. Порванную ткань на запястье. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах росла буря. Только теперь, только в эти секунды, он понял. Он тоже верил, как и все, что она была на лечении. В каком-то дальнем доме, под заботой лекаря. А теперь — видел правду. Селена отвернулась, пряча глаза. Словно стыд был её виной. Веллингтон стояла неподвижно, словно её тело всё ещё сопротивлялось жизни. Но голос прорвался сквозь тишину — негромкий, но уверенный, с тем оттенком, что носит в себе женщина, знающая цену унижению. — Мне… нужно переодеться, — сказала она. Кристофер кивнул, но взгляд его всё ещё не отрывался от Майкла, который по-прежнему стоял слишком близко, слишком спокойно. В его позе было что-то хищное. Как будто он не человек, а зверь, прикинувшийся человеком. — Конечно, — начал Кристофер, но в этот момент Майкл сделал шаг назад — будто уступая — и достал нож. Тот самый, которым она только что пыталась вонзить себе в живот. Селена вздрогнула, но он держал его так, чтобы Кристофер не видел. А потом, медленно, с насмешкой в глазах, бросил лезвие на кровать, рядом с пятном крови, оставшимся от её раны. Он наклонился к Селене, к самому уху и его голос был как яд. — Если он сейчас не уйдёт, я прикончу его прямо здесь, — прошипел он. — Без звука. Без сожаления. Селена вскинула глаза. И сразу опустила. Она знала, что он не лгал. Майкл не был человеком — в нём не было ни жалости, ни границ. — Кристофер, — тихо произнесла она, оборачиваясь к мужчине, к единственному свету, что вдруг мелькнул в этой комнате. — Пожалуйста… подожди за дверью. Мастер нахмурился. — Кто он? — спросил, пристально глядя на Майкла. — Почему он так близко к Вам? Почему вы наедине? Где помощницы, стража, хоть кто-то? Госпожа, я не уйду, пока… — Вы ослушиваетесь слово дочери самого графа? — перебил его Майкл и в его голосе была едва сдерживаемая ярость, заточенная в форму вежливости. — Или честь Ваша теперь в том, чтобы стоять перед её покоями и пренебрегать её просьбой? Слова были как удары. Прямые. Холодные. Кристофер медлил. Он видел, что что-то здесь не так. Всё в его нутре рвалось остаться, защитить её. Но взгляд Селены — молчаливый, почти умоляющий — остановил его. Он выдохнул. — Я за дверью, — сказал он негромко, глядя прямо ей в глаза, и добавил, — позовите — и я войду, несмотря ни на что. И вышел, оставив дверь полуоткрытой. Селена осталась в комнате одна. Нет. Не одна. С первородным. С чудовищем, что дышал ей в затылок. С тем, кто отныне владел её жизнью. Её переодевали молча. Как куклу — служанки молчали, обтирали её раны, осторожно намазывали мазями синяки, повязывали шелковую тканью. Никто не смотрел в глаза, никто не задавал вопросов. Селена и сама почти не ощущала их прикосновений — всё происходило как сквозь толщу воды, будто не с ней. Только иногда её тело отзывалось слабой дрожью — и вовсе не от холода. Платье было тяжёлым, бордовым, с вышивкой по корсету и пышной юбкой, слишком нарядное для её состояния. Но именно его прислали сверху. Ей даже дали перчатки — тонкие, кремового цвета, чтобы скрыть порезы и синяки на запястьях. Волосы заплели в косу, запнув лентой. Обувь на ногах натирала — непривычно, жёстко, давяще, но она шла. Словно была кем-то другим. Не жертвой. Не дочерью. Не женщиной. Просто кем-то, кого ведут — к приговору или на поклон. Слуги открыли для неё двери в главный зал — и сразу же отступили, исчезли в коридорах, будто и не было их. Там был он. Её отец. Граф. Селена остановилась на пороге. Воздух в зале был тяжёлым, как и сама тишина. От высоких окон тянулся холод, но в ней самой было пусто — ни страха, ни боли, только сухое любопытство: какой он теперь? Он сидел в кресле у камина, ссутулившись, опершись руками о колени. Лицо было серым, уставшим. Посидел. Постарел. Раньше его глаза были похожи на клинки — острые, холодные. Сейчас они смотрели в пол. Молчали. Он даже не поднялся, когда она вошла. А прошло ведь всего семь дней. Вероятно на нём сказалась это как на главе клана, что потерял почти всех своих союзников в одни день. Селена медленно шла по залу, глядя на свои перчатки. На тонкие пальцы, закрытые тканью. На швы. На обувь. На пышный, тяжёлый подол, что касался мраморного пола. Только не на него. Только не в лицо. Она остановилась на расстоянии — и молчала. Он не смотрел на неё. Как будто боялся. Или стыдился. Или просто не знал, кто перед ним стоит. — Ты вернулась, — сказал он хрипло, наконец подняв голову. Она всё ещё смотрела в пол. Глаза не дрогнули. — Меня вернули, — ответила она. Голос был низкий, выжженный. Как будто внутри осталась только зола. Он сжал пальцы. Перчатки на его руках скрипнули. Граф порывался что-то сказать — но каждый звук казался неуместным. Он сам был неуместным. Слишком чужой. Слишком слабый. И всё же — опасный. Даже в этом изломанном, постаревшем облике. Селена молчала. — Выглядишь… — Карл усмехнулся, но уголки губ тут же дрогнули, словно даже этот жест был болезнен. — Не очень. Селена всё ещё не подняла глаз. Только пальцы сжались чуть крепче, ткань перчаток заскрипела. — А ты — постарел, — сухо отозвалась она и голос её не дрогнул. — Видимо, без нас с Лукой дни стали не так легки. — Лука, — с ядом повторил он, выговаривая имя как плевок. — Жалкий мальчишка. Слабак. Он даже умер по-бабьи. От собственной руки. Селена подняла глаза. Медленно. Без вспышки. Без слёз. Только тень скользнула по зрачкам — тень чего-то холодного и по-настоящему опасного. — Он умер, потому что выбирал не ты, — прошептала она. — Он предпочёл смерть, чем быть игрушкой в чужих руках. И даже мёртвый, он достоин большего, чем твои слова. Граф встал. Неуверенно, с усилием, будто тело больше не слушалось. Но всё ещё высок, всё ещё опасен, всё ещё — чудовище. — Ты сожгла весь наш род, — процедил он, приближаясь. — Всех. До одного. Думаешь, это простят? — Я и не прошу, — ответила она тихо. — Мне не нужно прощение. Мне нужно было, чтобы они почувствовали хоть каплю того, что чувствовали мы с братом. Каждый день. Он подошёл ближе. И теперь они стояли почти вплотную. — И что теперь? Думаешь, стала великой ведьмой? Силы тебе добавило горе? — он склонился ближе и она почувствовала его дыхание, тяжёлое, пахнущее вином. — Но внутри ты всё та же дрожащая девчонка, которой я однажды сказал замолчать — и она замолчала. — А теперь молчат они. Все. Потому что я наконец заговорила. Он ударил. Не сильно — но резко. По щеке. Открытой ладонью. Звук разнёсся по пустому залу, как хлёст кнута. Селена чуть качнулась, но не упала. Щека запылала. Но она не вздрогнула. — Молчи, — прошипел он. — Если хочешь дожить до следующего утра. — Я уже умерла, — спокойно ответила она и в её голосе не было ни страха, ни боли. Только ледяное спокойствие. — В тот день, когда умер Лука. И в тот миг она впервые посмотрела ему прямо в глаза. Словно сквозь него. Словно в глубины чего-то гораздо темнее. — А вот и не получится. Смерть тебе не светит. Заплатишь за всё, за то что натворила, но уже не мне. А тому человеку. Мечтала об одном Майклсоне, получила другого. — Ну конечно, — она усмехнулась. Без радости. Без теплоты. — Продал меня человеку, что угрожает твоим младшим детям. Достойный выбор, отец. Особенно зная, как ты их обожаешь. Он замер. Скривился. Взгляд стал колючим, но в нём проскользнуло что-то ещё — неуверенность. Селена шагнула вперёд. Она всё ещё была ниже его, всё ещё с синяками под глазами, всё ещё в рубцах под платьем, но сейчас, в эту секунду — казалась выше. — За то, что я противлюсь службе — он каждый раз шепчет мне на ухо, как перережет горло Лилиан. Как задергается Мария в петле. Как уронит Итана с башни. И как Тереза будет умолять, чтобы её не трогали. Ты знал? — Она резко наклонила голову, глядя в его лицо. — Или это входит в цену? Сколько он заплатил тебе за меня? А за них? Граф отвёл взгляд. Тень дрожи прошла по его плечам. — У меня не было выбора, — прорычал он, будто оправдываясь. — Ты уничтожила всё. Всех. Ты все это заслуживаешь. А он не тронет других детей, я знаю. Господин Майклсон благородный человек. — Благородный человек? — тихо, как нож в горло, спросила она. — Он приручил меня. Как пса. Чтобы совать в пасть врагам. И ты отдал меня ему, чтобы не пачкать руки и не убить меня своими руками. Потому что теперь боишься. Он бросил на неё взгляд, в котором на миг блеснуло то самое — прежнее, старое зло. Но оно тут же потухло. Умерло. И оставило вместо себя только пустоту. — Ты всегда была проклятием. С самого рождения, Селена. Надеюсь хоть сейчас ты принесешь хоть какую-то пользу нашей семье. Граф молча вернулся в своё кресло, мрачно вглядываясь в лицо дочери, когда дверь вновь отворилась. — Ваша Светлость, — голос Кристофера прозвучал твёрдо, но с оттенком напряжения, — срочное письмо из западного побережья. С печатью рода Вестбрук. — Проходи, — буркнул граф, даже не оборачиваясь. Кристофер вошёл в зал и направился к нему, сдержанно поклонившись, протянул свиток, перевязанный багряной лентой. Затем, когда граф начал его разворачивать, он остался стоять рядом с Селеной. Он скользнул взглядом по ней. Осмотрел быстро, но с тем вниманием, которое выдаёт неравнодушного человека. Перевязанное горло, из-под шелка проглядывала синюшная тень. Щека — с легким ссадиной. На запястьях — следы верёвок, еле скрытые перчатками. — Я не оставлю Вас, госпожа, не бойтесь, — выдохнул он так тихо, что слова скорее ощущались, чем слышались. Пальцы Селены дрогнули. Незаметно, почти непроизвольно. И всё же — это было движение. Не от страха. От чего-то другого. И тут Кристофер, внезапно, шагнул вперёд, опустился на одно колено у трона, вновь поклонился. — Милорд… Я хотел бы просить Вашего позволения снять с меня звание мастера над мечами. Граф оторвал взгляд от письма. Его брови поползли вверх. — Ты… Кристофер? Почти тридцать лет в строю — не малый срок, но ты наш лучший боец. Наши люди держатся, пока ты держишь меч. Ты хочешь уйти? — Уйти — нет, милорд, — мужчина поднял голову, спокойно, но с ясной решимостью во взгляде. — Я лишь прошу сменить путь. Я остаюсь верным Вам и Вашей семье. Но если позволите, я бы хотел стать рыцарем госпожи Селены. Тишина опустилась в зал. Селена резко повернулась к нему — не телом, взглядом. Почти испуганным. Как будто он только что кинул вызов чему-то тёмному, живущему в стенах этого дома. — Рыцарем? — граф удивлённо хмыкнул. — И зачем тебе это? — Ни для кого не секрет, — спокойно продолжал Кристофер, — что госпожа Селена в последнее время пережила многое, её эмоциональное состояние не из лучших. И ей нужен рядом не просто кто-то. А тот, кто будет не бояться дать отпор, если потребуется. Не слабая фрейлина, не жалкий стражник. Сильный. Верный человек. Граф сжал свиток. Его пальцы заскрипели в коже перчаток. Он переводил взгляд с Кристофера на Селену и обратно. Селена стояла молча, но сердце у неё грохотало в груди. Так громко, что она была уверена — слышат все. — Что ты делаешь, Кристофер? — едва слышно прошептала она, но звук не достиг ни одного мужчину. Это было безумие. Она чувствовала, как внутри всё скручивается в клубок. Как разом подступают слёзы и злость, страх и благодарность. Она не позволила им вырваться. Только сжала руки в перчатках. Слишком сильно. Почти до боли. А граф всё ещё молчал. Смотрел. Размышлял. Было видно как в нём бурлит мысль. Как пальцы всё ещё сжимали свиток, но взгляд больше не задерживался на бумаге — он метался между лицом Кристофера и её собственной фигурой. Он знал бойца с юности. Видел, как тот рос, как служил, как не дрогнул ни в одной битве. Ни в одном приказе. Он никогда не рвался к власти, не плёл интриг, был честным и прямолинейным. Солдат. Верный. Умный. Таких не купишь ни за какое золото. И пусть в глазах его сейчас читалось нечто большее, чем просто долг — граф делал вид, что этого не замечает. Если всё, что сказала эта девчонка — правда… Если Майкл действительно угрожает младшим… Если Селена снова сойдёт с ума, снова начнёт жечь… Пусть рядом с ней будет тот, кто способен остановить её. Или — в случае чего — защитить остальных. Он прикрыл глаза на секунду. Будто увидел на внутренней стороне век нечто, от чего сжались зубы. — Хорошо, — выдохнул он, наконец. — Будь по-твоему, Кристофер. Он взглянул на Селену и в том взгляде было презрение, смешанное с усталостью: — Но запомни, девчонка… это не ради тебя. Это ради того, чтобы ты не устроила тут очередной пожар. Он встал. Сильно. С прямой спиной — на минуту напомнив ту глыбу страха, какой был раньше. — Можешь считать, что у тебя теперь… пес, который будет на поводке. Только не думай, что он будет лаять на хозяина. Он направился к выходу, тяжело ступая. А Селена стояла в центре зала, чувствуя, как её сжатые кулаки всё ещё дрожат. Но в груди — что-то впервые за долгое время — тихо вспыхнуло. Не пепел. Не ярость. Не боль. Что-то похожее на надежду. Ведьма молча смотрела, как за графом захлопнулись двери. Тяжёлый топот его шагов ещё долго эхом отдавался в её висках. А потом — обернулась. Кристофер стоял всё так же, чуть поодаль, вытянувшись с безупречной выправкой. Но в его глазах… было слишком много для обычного рыцаря. — Ты… безумец, — тихо выдохнула она, пытаясь вернуть себе дыхание. — Встать перед ним с такой просьбой… после всего… — Быть может, — сдержанно ответил он. Голос был низким, спокойным, как всегда. — Но я бы не смог иначе. Он смотрел на неё, будто пытался запомнить каждую царапину, каждый ссадину на её лице. Будто уже сейчас готов был кому-то за это вспороть горло. Но взгляд оставался уважительным, почти трепетным. — У нас мало времени, — добавил он, — пока он не передумал. Скажите мне… что с Вами происходит, госпожа? Селена отвернулась, пряча лицо за локоном. — Про пожар ты знаешь… — начала она тихо. — Лука… он… — дыхание на миг сорвалось. — Меня продали. В наказание. Как вещь. Как собаку. Я… не могу рассказать, кто этот человек. Просто знайте: он опасен. И… он всё ещё рядом. Она почувствовала, как Кристофер сжал кулаки. Не двинулся с места — но в нём будто сдерживалась буря. — Мне жаль, — прошептал он. — Жаль, что я не знал. Про темницу. Про него. Про всё. — Мне не нужна жалость, — отрезала она, слишком резко, но голос тут же смягчился: — Мне нужно, чтобы никто больше не пострадал. Особенно мои сестры и Итан. — Я не позволю, — твёрдо сказал Кристофер. — Ни ему, ни кому бы то ни было. Лука был мне очень близким другом. А Вы… Он замолчал. Не договорил. Селена подошла ближе, подняла руку — и легко коснулась его щеки. Его дыхание сбилось на долю секунды. — Спасибо, — сказала она. Тихо. Без улыбки. Без чувств — но с искренностью, которая вдруг показалась почти невыносимой. Она поднялась на носочки — и поцеловала его в щеку. Тёплый, почти бескровный жест. Но для Кристофера он был целым миром. Он не пошевелился. Только прикрыл глаза. Как будто это прикосновение обожгло. И будто он боялся, что оно исчезнет, если он хоть моргнёт. Вечер опустился на поместье тяжёлой тенью. Где-то вдалеке скрипели ставни, в коридоре прошёл слуга с фонарём, отбрасывая пляшущие тени на стены. Селена сидела за письменным столом, склонившись над бумагой. Чернила на кончике пера дрожали, как и её пальцы. Бумага была мягкой, с чуть заметным водяным знаком их герба — в детстве она играла с такими, а теперь… теперь она писала то, что, казалось, вырывалось прямо из груди.

«Никлаус,

Сегодня я получила Ваши письма. Они… долгожданны. Их слишком много и у меня нет сил прочесть их все сейчас. Прошу прощения. Но каждый лист, даже тот, что я не раскрыла — словно тёплая ладонь на моей спине. Я тоскую. Слышите? Не злитесь на меня за моё отсутствие. Произошло так много за это время, что и не распишешь в одном письме. Лука погиб… Но я хочу избавить Вас от подробностей, они сейчас не так важны, вот что хочу донести — НЕ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ!

Не смейте. Ваш отец здесь. Я не знаю, что он ищет, но его присутствие — это опасность. Для Вас особенно. Он ищет всех вас.

Опережу дальнейшие вопросы — вряд ли в ближайшее время получится вновь связаться. Он меня не трогает. Я в порядке, жива, сыта, переживаю потерю, но знаю что скоро все наладиться. В поместье спокойно, насколько это возможно. Немного страшно, но я справлюсь, чтобы вновь увидеть ямочки на Ваших щеках. Прошу принять мои слова серьезно, как только все станет тихо — я обязательно пошлю Вам весточку и мы встретимся. Клянусь.

Ваша Селена.»

Она поставила точку, подула на чернила, аккуратно свернула лист и запечатала печатью с гербом рода. Осталось дождаться Кристофера — он обещал отдать письмо почтовому глашатаю. Стук. Тихий, почти робкий. — Входите, — бросила она через плечо, не оборачиваясь, ожидая его фигуру в плаще. Но вместо этого — по комнате прошёл сладковатый запах знакомых масел и тёплые руки обвили её плечи, зарываясь в шёлковые ленты корсета. — Сел… Голос. Родной. Заплаканный. Селена вздрогнула и обернулась — и мир вдруг замер. — Тереза?.. Старшая сестра стояла в полумраке, в светлом платье, не по погоде лёгком, с залитыми слезами глазами и дрожащей улыбкой. — Я думала, ты умерла… — выдохнула она и в следующий миг — обняла Селену крепко, как в детстве. Селена остолбенела. Потом медленно обняла в ответ. — Прости… — прошептала она. — Он погиб. Мой супруг… — Тереза всхлипнула, зарываясь лицом в её плечо. — Я… я знала, что ты не хотела этого. Я знала, что ты… — Я не контролировала это. — Слова вырвались из неё, как лезвие. — Я просто… я не могла. Он умер… Лука… эти силы… я их не понимаю. Я не хотела, не его… Тереза лишь крепче её обняла. Не упрекнула. Не отшатнулась. А Селена стояла посреди своих покоев — с письмом Клаусу в руке, с горячими слезами на плече и с таким тяжёлым сердцем, будто оно вот-вот разорвётся. И в этот миг она чувствовала себя не ведьмой, не наказанной, не жертвой… А просто сестрой. Живой. Злой. Изломанной. Но всё ещё живой. Комната всё ещё хранила тепло слёз и объятий, когда Тереза, наконец, отстранилась. На её лице всё ещё были следы слёз, но в глазах — решимость. И как раз в тот момент её взгляд упал на письмо в руке Селены. — Это для кого? — мягко спросила она. — Ты снова пишешь ему? Селена сразу сжала пальцы, будто опасаясь, что его кто-то вырвет. Потом всё же кивнула. — Да. Для Никлауса. Только не говори ничего… я… не хочу, чтобы это стало известным. — Я могу передать, — сразу же предложила Тереза. — Мне всё равно надо идти в город, я сама отдам его гонцу. Селена покачала головой. — Я уже договорилась с Кристофером. Он должен был сегодня вечером… — Отец посвящает его в рыцари сегодня, — перебила её Тереза, снова беря её за руку. — Он не придёт. Вряд ли сможет. Внизу все уже готовятся. Будет людно. Селена сжала губы. Она помнила, как Кристофер говорил, что у него будет посвящение, но к чему была такая спешка? — Ладно, — выдохнула она, протягивая письмо. — Только будь осторожна. Никто не должен узнать, Тереза. Никто. — Я просто отдам письмо и сразу вернусь, обещаю, — кивнула та, прижимая конверт к груди. Селена, задержав её на секунду за локоть, спросила: — Как ты меня нашла?.. Тереза на мгновение замерла, взгляд её потеплел: — Как вернусь — всё расскажу. И исчезла за дверью. Но рассказа не последовало. Ночь уже укрыла графство. Пламя в камине лениво шевелилось. Селена всё ещё не могла уснуть, вглядываясь в мрак комнаты, когда дверь вдруг отворилась. Тихо. Почти ласково. И вошёл он. Майкл. Высокий, мрачный, с тяжёлым взглядом. А за его спиной… — Тереза… — голос Селены охрип от напряжения. Та стояла чуть склонив голову, как статуя. Лицо её было безмятежным, губы плотно сжаты, глаза затуманены. Майкл подошёл ближе, на ладони у него лежал её распечатанный конверт. — Как же все это мило, любовные письма, — почти ласково сказал он, — еще и для моего сына. Он вздохнул, обернулся на Терезу: — Когда ты пошла к отцу этим утром, я наведался к Терезе. Надо же, обычный человек в семье магов. Так славно поддалась внушению, когда я попросил тебя проверить. Наведаться, узнать что за письма принесли в твои покои вечером, не ответишь ли ты на них. — Нет… — прошептала Селена, оглядывая обезвоженную сестру. — Она всё рассказала. Ещё и принесла эти каракули. Послушная девочка, в отличии от тебя. Он бросил свиток в огонь. Бумага тут же вспыхнула, языки пламени лизнули сургуч. Селена вскинула руку, шагнув вперёд, но остановилась, как только Майкл поднял руку. — Это больше не повторится, — прошептала она. — Пожалуйста, не трогай её. Это была моя ошибка. Только не Терезу… Он медленно обернулся к её сестре. Глянул в глаза — и внушение упало, как камень в воду: — Если твоя сестра хоть раз попытается связаться с Клаусом, отправит письмо, проговорится обо мне — ты повесишься. В комнате Итана. На глазах у младшего брата. Без колебаний, прошепчешь ему на ухо, что это вина Селены. Тереза кивнула. Механически. Селена стояла, как будто выбитая из собственного тела. Словно глиняная статуэтка — тронута и вот-вот рассыплется. Её рука всё ещё была вытянута, будто бы письмо можно было вытащить из огня, пока сургуч не растаял, пока чернила не превратились в пепел. Но поздно. Пламя взвизгнуло — и сжалось. От письма не осталось ничего. Ведьма почувствовала, как ноги подгибаются. Она больше не контролировала дыхание. Не чувствовала пола. Только понимание: она — беспомощна. Он бессмертен. Как и его власть. Его внушения не разрушить ни силами, ни волей. А Майкл уже обернулся к Терезе и вкрадчиво, спокойно внушал: — Забудь, что видела свою сестру, — бросил он Терезе и её глаза мягко померкли, как стекло под инеем. — Да, забыть, — бездушно выдохнула она и вышла, даже не взглянув на брюнетку. Дверь захлопнулась. И Селена осталась с ним. С чудовищем. С человеком, чьё имя давно перестало быть человеческим. Он подошёл к окну, как будто прогуливаясь по собственным мыслям. Потом, ни к кому не обращаясь, сказал: — Я остановлюсь в соседних покоях. Близко. Чтобы видеть, слышать. Чтобы ты не забыла. Ни себя. Ни то, кому ты теперь служишь. Так Майкл поселился рядом. Как проклятье. Как демон, обретший плоть. Каждый вечер он приходил. Не с угрозами — с «уроками». Он называл это дрессировкой. — Будешь жить по правилам, я научу тебя быть примерной, раз отец не смог. Хочешь, чтобы малыши остались живы — учись слушать. Он говорил, что не тронет Клауса. Что ему нужно всего лишь одно: — Он забрал у меня нечто. Спрятал. А я не знаю где. — И зачем нужна я? — спросила Селена, сжав кулаки. Майкл усмехнулся: — Потому что он всё ещё дурак. Способный влюбиться. Ты задержишь его. Очаруешь. Привяжешь. Пока я не вернусь. Селена хотела ударить. Закричать. Сжечь его дотла. Но он продолжил: — Взамен я расскажу, где спрятаны близнецы. Местоположение этих парней, твоих родственников. Они не мертвы, как раз достигнут скоро своего двадцать первого дня рождения. Ты спасёшь весь свой род, после смерти отца не умрут сестры и брат. И, может быть… Он наклонился к ней. — Я позволю тебе поговорить с Лукой. Он не ушёл. Он — между. И я могу достать его. Ложь. Каждое слово было, как яд. Но… когда уже нет веры в собственное существование, разве сложно поверить в сладкие обещания? Прошли недели. Может, месяцы. Она не считала. Солнце вставало и гасло за окнами, как будто играло роль в пьесе, в которой Селена уже не участвовала. Майкл всё ещё жил в соседних покоях, всё ещё наблюдал, всё ещё обучал, вводил её в свой план — но что-то изменилось. Он перестал быть жестоким. Не потому, что стал мягче — просто больше не было необходимости. Селена больше не сопротивлялась. Не спорила. Не просила. Она слушала. Училась. Смотрела на него теми же глазами, которыми он сам когда-то смотрел на Клауса. С безразличием. С отвращением. С холодной, чёткой жаждой власти. Она больше не плакала. Не дрожала, когда слышала его шаги. Не отводила взгляд, когда он приближался. И в какой-то момент он замолчал, как и её собственный отец. И вот, наконец Майклсон уехал. Тихо, не прощаясь. Как будто исполнил цель. Как будто вылепил из неё то, что хотел. А Селена осталась. И когда она в первый раз вышла из своих покоев — это была уже не та девушка. Не жертва. Не сестра. Не влюблённая. Даже не ведьма. Она была чудовищем. Но не тем, каким считали её раньше. Теперь — настоящим. Лицо было спокойно. Осанка — как у березы. Каждое её движение — выверено. Холодно. Безошибочно. Она больше не отворачивалась от слуг — теперь они опускали взгляд. Она не кричала — теперь достаточно было взгляда. И все начало меняться одним утром, когда графство еще только просыпалось, а роса не исчезла с травы, Селена вышла на задний двор. Два палача, что когда-то держали её в темнице, когда-то прижимали к грязным стенам, смеялись ей в лицо — стояли у колодца, лениво перебрасываясь словами. Один из них даже усмехнулся при виде неё, как делал это всегда. Слишком спокойно. Слишком уверенно, что остался безнаказанным. Она остановилась в нескольких шагах. Ветер тронул подол её платья, развеял волосы, как перед бурей. Ведьма не произнесла ни слова. Просто вытянула руку вперёд. Первые несколько секунд они смеялись. Потом — хрип. Вены на их шеях налились чёрным. Кровь пошла из глаз, изо рта. Магия, сырая, древняя, хищная — разрывала их изнутри. Они пытались кричать, но не могли. Лишь тряслись, как куклы, чьими жилами дергает ведьма. Кости ломались. Мышцы выворачивались. Один из них упал на колени, глядя ей в глаза. — Ты… чудовище… — прохрипел он. — Знаю, — спокойно ответила она. — Но вы тоже приложили к этому руку. С хрустом его голова вывернулась под неестественным углом. Второй распался прямо в воздухе — на пепел и шепот. Селена вытерла кровь с губ — та шла с носа от перенапряжения. Пальцы дрожали. Но она стояла прямо. Тогда отец вошёл в их старый внутренний двор с двумя стражниками, осматривая дымящиеся останки. Он остановился перед ней. Долго смотрел. Как будто снова что-то понимал. Что-то важное. Словно наконец увидел, что сотворил своими руками. Но — не сказал ни слова. Только тихо, почти буднично: — Собирайся. Сейчас я выступаю на площади. Тебе стоит быть там. Он уже уходил, когда она медленно подняла голову. И с лёгким, еле заметным сжатием сердца поняла: Там будет Клаус. Он вернулся. И всё только начнется. Ей предстоит сыграть роль и в замен она обретет вновь семью. Но судьба настоящая злодейка, у которой всегда на всё свои планы. Она особенно жестока к тем, кто этого заслужил.