Полукровка

      Трамвай прогрохотал где-то за углом, металлический лязг прокатился по пустой улице. В Сеуле такого не услышишь — там гудят автобусы и шуршат шины. Алина поёжилась — питерская морось пробиралась под капюшон толстовки, оседала холодными каплями на щеках. Три года назад она стояла на этом же месте, сжимая в руках билет в один конец. Тогда было шестнадцать, сейчас девятнадцать, и единственным правильным корейским словом было «анньонхасеё». Остальные застревали в горле комом неуверенности.       Длинные чёрные волосы выбились из-под капюшона — в Корее за такое неряшество уже прилетело бы от стилиста. Пряди липли к щекам, путались на ветру. Алина привычным жестом заправила их за уши — три года в агентстве научили её делать это машинально, как только волосы выбивались из укладки. Здесь можно было позволить себе немного расслабиться. Не думать каждую секунду о том, как выглядишь. Пять дней между тренировками — непривычная роскошь. Пять дней без зеркал в полный рост и вечного «спина прямее».       Школьный двор встретил её скрипом качелей. Старая краска облупилась, обнажая ржавый металл — прямо как три года назад. Пальцы машинально потянулись к правому уху — там, где сейчас должна была быть серёжка-гарнитура. На этой самой площадке она обычно обедала одна, пока другие дети сидели группками на лавочках. Здесь, в этих стенах, она впервые поняла, что значит быть другой. «Узкоглазая», «китаёза» — слова впивались острее любых булавок. Алина помнила каждую царапину на парте, каждый тычок в столовой. В восьмом классе, когда начала танцевать, научилась отвечать. Кулаками. Но шрамы остались — не на коже, глубже. Директор вызывал маму в школу, говорил что-то про неподобающее поведение. Но мама только молча кивала и крепче сжимала её руку.       «Гордись своей кровью», — отцовский голос, такой же далёкий, как запах кимчи из его ресторана. Единственная фотография — потёртая, с загнутым уголком. Отец в белом поварском кителе стоит у плиты. На обороте дата: август 2010. Последняя встреча, двенадцать лет. Он тогда купил ей мороженое, гладил по голове и обещал писать. Не написал. Осталась только корейская фамилия в свидетельстве о рождении да разрез глаз, из-за которого на улицах Сеула её принимали за японку. Иногда она проходила мимо корейских ресторанов, принюхивалась — пытаясь поймать тот самый запах из детства. Не находила.       — Алиночка! — знакомый голос, и через секунду её чуть не сбила с ног высокая фигура. Дядя Витя, как всегда, в своей потёртой кожанке и с растрёпанными седыми волосами. — Господи, совсем взрослая стала!       — Дядя Витя. — Она уткнулась носом в колючий свитер. Тот самый, синий, с растянутым воротом — она помнила его ещё со школы. Запах «Беломора» и машинного масла — такой родной, что горло перехватило. Руки у дяди были шершавые, в машинной смазке, как и раньше. — Ты же бросал.       — А ты в Корею не собиралась, — он подмигнул, забирая чемодан. Колёсики жалобно скрипнули по асфальту. — Но мы оба знаем, как это работает, да? Некоторые привычки сильнее нас.       До квартиры на Ваське ехали молча. Дядя крутил руль старенькой «девятки», она считала повороты. Один, второй, третий — как движения в танце. «Раз-два-три, поворот…» Печка хрипела, но грела. На лобовом стекле болтался потрёпанный ароматизатор — ёлочка, выцветшая до белизны. Алина помнила её ещё зелёной. Радио бормотало что-то про пробки на Невском. Дома её ждали новости: бабушка всё ещё называет её «артисткой погорелого театра», а мама… мама просто молчит. Как и три года назад, когда Алина собирала чемодан.       — Скучает, — буркнул дядя Витя на светофоре. Пальцы отбивали нервный ритм по рулю. — Характер — в меня. Гордая. Каждый день твои видео смотрит, только не говорит никому.       За окном проплывали серые коробки домов. Где-то здесь, в одной из этих типовых девятиэтажек, три года назад она включила ноутбук и наткнулась на клип BIGBANG. Старенький ноутбук тогда едва тянул видео, но даже в низком качестве картинка завораживала. Яркие огни, отточенная хореография, харизма каждого движения. Алина пересматривала клип снова и снова, пока глаза не начали слипаться. Утром проспала в школу, но это того стоило. С этого всё и началось. Один клип, случайно всплывший в рекомендациях ютуба, перевернул всю её жизнь.

***

      После той ночи всё изменилось. Алина начала учить корейский, часами повторяя незнакомые слова перед зеркалом. Тетрадь быстро заполнялась транскрипцией — неуклюжие значки, похожие на детские рисунки. Она скачала приложение для изучения языка, включала корейские сериалы в наушниках по дороге в школу. Записалась на уроки танцев в «Отражении» — единственной студии, где преподавали k-pop хореографию. Прятала от мамы синяки после особенно сложных тренировок, замазывала тональником ссадины на коленях. По ночам, когда все спали, она танцевала в своей комнате, повторяя движения из клипов. Половицы скрипели под ногами, но она научилась двигаться так, чтобы не разбудить маму за стенкой.       — Это просто увлечение, — говорила мама, когда Алина впервые заикнулась о прослушивании в корейское агентство. В её голосе звучала та же интонация, что и когда Алина в детстве хотела стать космонавтом. — Пройдёт.       Но не прошло. Алина продолжала тренироваться, экономила каждую копейку на уроки корейского. Половину карманных денег откладывала, вторую тратила на занятия. Она начала снимать каверы на k-pop песни, загружая их на YouTube под ником AlienKim. Первый ролик записывала на телефон, приклеив его скотчем к стене — штатив купить было не на что. Дрожащая картинка, плохой звук, неуверенные движения. Но комментарии были добрыми: «Продолжай!», «У тебя талант!», «Жду новых видео!». С каждым новым роликом она становилась увереннее. Научилась монтировать, подбирала правильное освещение, часами отрабатывала движения. Через полгода у канала было уже пять тысяч подписчиков.       Именно там её заметили — скаут из небольшого агентства случайно наткнулся на её канал. «Необычная внешность», «природный талант», «уникальность» — эти слова звучали как музыка. Письмо пришло в день её пятнадцатилетия. Впервые в жизни то, что делало её изгоем, стало преимуществом.

***

      Сон Ми На была первой, кто заговорил с ней на английском, когда заметила, как Алина путается в формах вежливости корейского языка. Это случилось в коридоре главного здания агентства — Алина тогда в третий раз перечитывала расписание на стене, пытаясь понять, в какой кабинет ей нужно.       — Онни, извините… то есть, сонбэ… — Алина запнулась, пытаясь подобрать правильное обращение к старшей трейни, проходившей мимо. Щёки горели от стыда — три месяца зубрёжки, а она всё ещё путалась в простейших вещах. Та только фыркнула, демонстративно отвернувшись.       — Не парься, — сказала Мина, протягивая бутылку воды. На этикетке красовалась надпись «Pocari Sweat». — Я тоже путалась первое время. Выросла в Штатах, представляешь? — Она говорила на чистом английском с лёгким калифорнийским акцентом. — Кстати, можешь звать меня просто Мина. Только не при менеджерах, — она понизила голос до шёпота, оглядываясь по сторонам. — При них я сонбэ-ним Сон Ми На.       В тот день они проговорили до закрытия здания агентства. Мина рассказывала о жизни в Лос-Анджелесе, о том, как тяжело привыкать к корейским правилам, о своих мечтах. Она говорила на смеси английского и корейского, размахивая руками и заразительно смеясь. От неё пахло карамельным дезодорантом и жвачкой со вкусом винограда.       — Мы, иностранки, должны держаться вместе, — подмигнула она на прощание. — Завтра в семь утра, танцевальный зал B. Не опаздывай.

***

      «Раз-два-три, поворот, четыре-пять-шесть!» — голос хореографа отбивал ритм под пульсирующий бит. Алина чувствовала, как футболка прилипает к спине. Капли пота стекали по шее, щипали глаза. Четвёртый час практики, а они всё ещё не могли идеально синхронизировать bridge-часть.       В зеркалах отражались усталые лица других трейни. На доске в углу зала цифры — баллы за прошлую оценку. Танцы: 8.5/10, вокал: 7/10, внешний вид: 6/10. Красные цифры внешнего вида кричали о лишних килограммах. Ещё одна низкая оценка — и прощай шанс на дебют.       — Ким А Рин-щи! — хореограф остановил музыку. — Твои движения слишком резкие. Это должно быть плавно, как вода. И держи осанку. Ещё раз!       Мина поймала её взгляд в зеркале, одними губами произнесла: «Fighting!» Алина благодарно кивнула, поправляя съехавшую лямку топа. Мышцы ныли от усталости. На её запястье болтался красный браслет — метка того, что она в группе риска по весу. Три килограмма. Всего три килограмма отделяли её от нормы. Вчера менеджер снова заставил её взвеситься перед всей группой.       «5, 6, 7, 8!» — музыка заполнила зал снова. Алина сосредоточилась на своём отражении. Плавный поворот — вдох, волна рукой — выдох, наклон — задержать дыхание. Каждое движение должно быть идеальным. Нельзя подвести команду. Нельзя дать им повод усомниться в ней. Особенно сейчас, когда до ежемесячной оценки оставалась всего неделя.       — Лучше, — кивнул хореограф через час. Он промокнул лицо полотенцем, глядя на часы. — Но всё ещё недостаточно хорошо. Завтра в шесть утра жду всех на дополнительную практику. И Ким А Рин-щи, — он посмотрел прямо на неё, — поработай над плавностью движений. Дома. Перед зеркалом. Два часа минимум.

***

      Квартира встретила их запахом жареной картошки. На кухне что-то шкворчало, бормотал телевизор.       — Алиночка! — тётя Маша выбежала из кухни. В руке половник, на плечах старый фартук в цветочек. — Совсем худая стала! В этой твоей Корее совсем не кормят, что ли?       — Кормят, — Алина обняла тётю. От неё пахло луком и подсолнечным маслом. — По-другому просто.       За ужином рассказывала о тренировках и других трейни. Тётя подкладывала картошку, не слушая возражений. О том, как её дразнили «русской медведицей», пока не научилась давать сдачи. О том, как плакала по ночам от тоски по дому. Руки всё ещё дрожали после тренировки — вилка звякала о тарелку.       — А весишь сколько сейчас? — спросила тётя Маша, окидывая её критическим взглядом.       Алина поморщилась. Сорок семь. На три килограмма больше нормы, установленной агентством для её роста. За каждый лишний килограмм снимали баллы на ежемесячной оценке, а три килограмма означали красный браслет и угрозу исключения из программы дебюта.       — Нормально, — уклончиво ответила она, гоняя картошку по тарелке. — В пределах нормы.       Не рассказала о самом страшном — о первых месяцах в общежитии, когда другие шептались за спиной. «хонхёль», «русыкхи», «тхыкпёльхан» — эти слова жалили больнее любых издёвок из школы.       Комната на шестерых, расписание в душ, очередь к единственной рисоварке. Подъём в пять утра, чтобы успеть первой в ванную — иначе горячей воды не останется. Ночные стирки в общей прачечной — единственное время, когда можно побыть одной. Стиральная машина гудит, а она сидит на полу, учит новые слова. На холодильнике расписание: завтрак — 200 калорий, обед — 300, ужин — если повезёт с весами.       График на стене: вокал, танцы, актёрское мастерство, корейский язык, уроки этикета. Красные крестики на календаре — дни взвешивания. Чёрные — дни ежемесячных оценок. Жёлтые стикеры с напоминаниями: «Осанка!», «Улыбка!», «Живот втянуть!»       Подъём в пять утра. Пробежка вокруг общежития — десять кругов, в любую погоду. Завтрак по расписанию: 200 калорий, протеиновый коктейль, витамины. В шесть тридцать — растяжка. В семь — вокал. Связки болят от бесконечных распевок. В девять — танцы до обеда. Хореограф включает метроном: «раз-два-три-четыре», пока движения не станут выверенными. После обеда — актёрское мастерство, корейский этикет. Вечером — снова танцы. В полночь — отбой. И так каждый день.       Не рассказала и о том, как плакала в душе, пытаясь отмыть кожу добела. Как до боли учила произношение. Как старалась быть «более корейской», забывая себя настоящую.       — А личная жизнь? — тётя подмигнула, подкладывая ещё картошки. — В твоём возрасте я уже с твоим дядей встречалась.       — Тётя Маш… — Алина покачала головой.       — Да ладно тебе, — она махнула половником. — Я же вижу этот блеск в глазах. Кто он?

***

      Алина на секунду замерла. Чжин Хо. Один из старших трейни агентства, готовящийся к дебюту в новой мужской группе. Высокий, с родинкой под правым глазом. Его часто просили помогать с хореографией новичкам — у него был талант объяснять сложные движения простыми словами. Единственный, кто не смеялся над её акцентом.       Две недели они оставались допоздна в тренировочном зале. Их первый поцелуй случился там же — в пустой комнате, когда все разошлись. Он был нежным и неуверенным, пахнущим мятной жвачкой и потом после репетиции. Дрожали колени, билось сердце, его пальцы осторожно касались её щеки.       — Ты такая красивая, — прошептал он тогда. — Совсем не похожа на других.       Она верила. Как же она верила каждому его слову. Когда он говорил, что её акцент милый, когда хвалил за упорство на тренировках, когда обещал быть рядом.       Потом были другие поцелуи — быстрые, украдкой. В тёмных коридорах агентства, за автоматом с напитками, в пустых кабинках туалетов. Записки в шкафчике, написанные неровным почерком: «Встретимся после репетиции?» В агентстве любые отношения были под строжайшим запретом — не важно, трейни ты или уже готовишься к дебюту. Нарушение означало немедленное исключение из программы. Но от этого встречи становились только слаще. Случайные прикосновения во время танцев — пальцы на талии, ладонь на спине. Другие делали вид, что не замечают — негласное правило: не лезть в чужие секреты, если не хочешь, чтобы раскрыли твои.       Он учил её сложным движениям после занятий. Оставались допоздна в тренировочном зале. Его руки на её талии, якобы поправляющие позицию. Дыхание на шее, когда показывал правильную постановку головы. Сердце стучало так громко, что, казалось, слышно в коридоре.       — Ты особенная, — говорил он каждый раз. — Только ты меня понимаешь.       А потом… потом был тот вечер. Алина задержалась на дополнительной вокальной тренировке. Она хотела сделать ему сюрприз — выучила его любимую песню. Глупо, наивно, по-детски.       Его смех она услышала ещё в коридоре. И женский голос — чужой. Алина замерла у приоткрытой двери тренировочного зала.       — Ты такая красивая, — его голос, такой знакомый. — Совсем не похожа на других.       Те же слова. Тот же тон. Даже поза была такой же — его руки на чужой талии, якобы поправляющие позицию.       Алина не помнила, как добежала до туалета. Её трясло. Горло сжималось, но слёз не было. Только тупая боль где-то в груди.       — Эй, ты в порядке? — Мина появилась так неожиданно, что Алина вздрогнула. Она часто задерживалась допоздна в здании агентства, готовясь к оценочному выступлению. — Я видела, как ты бежала…       Хотела соврать. Сказать, что всё хорошо. Но вместо этого разрыдалась — громко, некрасиво, захлёбываясь воздухом.       Мина не спрашивала. Просто обняла — крепко, до боли. От неё пахло карамельным дезодорантом и корицей. Совсем не так, как мятная жвачка Чжин Хо.       — Я здесь, — шептала она, гладя Алину по волосам. — Я с тобой.       Они сидели в туалете почти час. Мина держала её за руку, вытирая пальцем слёзы с её щёк. Молча. И в этом молчании было больше поддержки, чем во всех словах Чжин Хо.       После того вечера что-то изменилось. Мина стала её тенью — приходила раньше всех на тренировки, протягивала бутылку воды, не говоря ни слова. На занятиях просто оказывалась рядом, когда Алина путалась в новой хореографии. Тихо поправляла произношение на корейском. Иногда молча пододвигала свою тарелку с рисом, будто случайно.       В общежитии их кровати стояли рядом. Ночами они шёпотом говорили о доме — Мина о Лос-Анджелесе, Алина о Питере. Листали фотографии в телефоне, прячась под одним одеялом от света экрана. Засыпали под утро, и почему-то становилось спокойнее.       Она никогда не упоминала ту ночь в туалете. Только иногда, когда Чжин Хо проходил мимо, что-нибудь падало у него под ногами. А потом Мина просто улыбалась — не так, как остальным.

***

      — Нет никого, — Алина покачала головой, отодвигая тарелку. — Да и нельзя нам. По контракту.       Старая комната встретила её знакомым скрипом половиц. На стенах всё те же плакаты BIGBANG, выцветшие по краям. В углу потёртый коврик для танцев — на нём тёмные следы от кроссовок, каждый отпечаток — часы тренировок. На подоконнике пыльная фигурка панды — подарок из Сеула, первый сувенир, который она купила на карманные деньги.       Алина открыла инсту — новые фото, новые лица. Чжин Хо улыбался в камеру рядом с очередной «жертвой». Та же улыбка, те же заученные позы. Палец машинально скользнул вверх, пролистывая фото.       Телефон звякнул сообщением от Мины:       «Без тебя тренировки не те. Возвращайся скорей! Тут новая хореография, ты обалдеешь».       Алина улыбнулась. На фото Мина корчила рожицы в тех дурацких кошачьих ушках, которые они купили в магазинчике у станции. Тогда они возвращались с дополнительной практики — уставшие, мокрые от пота, но счастливые. Мина увидела ушки в витрине и застыла как вкопанная.       «Три дня. Не разнеси там агентство без меня. И не забудь про растяжку!»       «Не обещаю! Кстати, видела сегодня этого… на тренировке. Может, случайно уронить на него воду? Много воды!»       Алина покачала головой. Мина всегда защищала её — по-своему, молча. Просто была рядом. На тренировках, в столовой, в общежитии. «Не стоит. Забыли. Лучше расскажи про новую хореографию».       «О, ты не поверишь! Сложная, как в BlackPink, но круче. Много волн и резких движений. Тебе понравится! Менеджер сказал, если хорошо отработаем, возьмут на следующую оценку. В общем, ладно. Отдыхай! Файтинг! ♥»       «Файтинг! ♥»       Последнее совместное фото мелькнуло на экране — обе после тренировки, усталые, но довольные. Мина показывает победный знак, у Алины растрёпанные волосы. На заднем плане зеркальный зал, где они провели столько часов. Простая дружба, без которой уже сложно представить жизнь в агентстве.       За окном шумел дождь, барабаня по карнизу знакомый ритм. С набережной доносилась музыка — далёкая, знакомая. В такие вечера они с Миной обычно сидели в тренировочном зале, повторяя движения до автоматизма. Впереди ждали новые тренировки, оценки, может быть, дебют. Но теперь она точно знала — справится. Не одна.