Глава 11

      Всю оставшуюся неделю Гермиона добросовестно выполняла обещание, данное Кингсли. Она с головой ушла в работу, сосредоточившись как никогда прежде. В попытках справиться с пережитым и не думать об изменившихся отношениях с Северусом, она делала то, что умела лучше всего: организовывала совещания, составляла письма, штудировала законы и выверяла формулировки новых поправок. Уже на следующий день после нападения Гермиона дала интервью «Пророку» и «Ведьмополитену». Когда её спросили о подозреваемом, она горячо заступилась за Лестрейнджей, заявив, что нападавший не имеет к ним никакого отношения.       В этом Гермиона нисколько не сомневалась.       Воспользовавшись связями в министерстве, она раздобыла досье на юношу. Ему недавно исполнилось восемнадцать, он был полукровкой и перевёлся в Хогвартс посреди учебного года. Свободно владел чарами, был распределён в Гриффиндор и играл за сборную два сезона в роли загонщика. От Дельфини его отделяли четыре курса — Гермиона тщательно сверила все даты. В его первый год обучения девушка как раз оканчивала школу, так что их пути никак не могли пересечься. Если судить только по досье, вне контекста, она бы никогда не подумала, что этот парень может быть связан с Пожирателями смерти.       Однако именно он стоял за нападением — и каждый раз, когда её взгляд задерживался на колдографии, прикреплённой к делу скрепкой, к горлу подступала тошнота. В памяти всплывали обрывки — рваные, бессвязные, но до боли пугающие, — и сердце срывалось с ритма. Чтобы совладать с этой мгновенной, почти физической реакцией, Гермиона заставляла себя ежедневно просматривать досье, выискивая малейшие изменения в зачарованной протейной копии, цепляясь за каждую деталь, способную пролить свет на причины и связи.       Однажды, вскоре после обеда, Джастин застал её за изучением дела и, чуть помедлив, осторожно заметил, что ей не помешало бы с кем-то поговорить. Гермиона спокойно ответила, что это далеко не первый случай, когда она оказывалась на волоске от смерти, — и что с последствиями давно научилась справляться.       Северус воспринимал её настойчивое внимание к делу с явным скепсисом, считая это пустой тратой времени. Он без обиняков заявил, что в этих записях вряд ли найдётся хоть что-то, способное приблизить её к истине. По собственному опыту он знал, что за такими поступками, как правило, скрываются куда более изощрённые мотивы, и их не разглядишь в сухих строках протоколов и статистики.       Северус не скрывал своего раздражения из-за того, что ему отказали в праве допросить нападавшего. Руководитель Департамента остался непреклонен — ни для неё, ни для него не сделали исключений. Северус не был сотрудником Министерства и, следовательно, не имел ни прав, ни полномочий задавать арестованному вопросы. Гермиона различала в его голосе внешнюю сдержанность, за которой безошибочно чувствовалось яростное, с трудом подавляемое негодование. И разделяла его чувства: окажись она всё ещё во главе Департамента, добилась бы хотя бы его присутствия на допросе.       Северус заметил, что всё это лишь укрепляет его подозрения: в Министерстве, несомненно, есть тот, кто замешан в происходящем. А значит, теперь им придётся действовать с предельной осмотрительностью — особенно в том, кому и в каком виде они передают сведения о её передвижениях.       По крайней мере, с тех пор, как Кингсли ворвался к ней в кабинет, он снова начал с ней разговаривать.       Похоже, её слова о том, что она не утратила в него веру, были восприняты благосклонно. И всё же до прежней близости им всё ещё было далеко. Он вновь стал таким, каким был в первую неделю их совместной работы: вежливым, сдержанным и холодным. Больше не ужинал с ней, и в ту субботу они не сыграли в шахматы — впервые за два месяца, нарушив заведённую между ними, пусть и негласную, но устойчивую традицию.       Возможно, отчасти причина крылась в том, что на этой неделе приём семейного ужина выпал именно на неё. Гермиона с удвоенным усердием следила за тем, чтобы дом был максимально безопасен для детей. Каждый книжный стеллаж был тщательно зачарован — ни один том не поддавался прикосновению тех, кто не достиг двадцати лет. Исключение сделали только для Тедди.       Такие воскресные ужины устраивались не каждую неделю — у всех было слишком много дел, чтобы соблюдать строгую регулярность. Но раз в месяц они неизменно собирались за одним столом. В прошлом месяце приём проходил у Лаванды и Рона — тогда Северус не пришёл, рассчитывая, что многочисленное семейство Уизли сумеет обеспечить её безопасность, и лишь дал понять, как с ним связаться в случае необходимости. Ещё месяцем ранее встречу устраивали Гарри с Джинни, до того — Невилл и Ханна. Всё шло по кругу, так, чтобы на каждом доме подобное бремя лежало не чаще трёх раз в год.       Гермиона всё чаще бралась за уборку, пытаясь отвлечься — занять руки монотонным делом, лишь бы заглушить неловкость и гнетущую напряжённость, неизменно возникавшие, когда они с Северусом оставались наедине. Хотелось притвориться, будто ничего не произошло, — и порой она почти убеждала себя, что всё это ей попросту причудилось. Но вытеснить воспоминания не удавалось. Она отчаянно хотела понять, почему он сбежал — почему наклонился к ней и произнёс её имя именно так. Эти воспоминания жгли изнутри с той же беспощадной яростью, с какой юноша стискивал ей горло, — но оставляли в теле совсем иное ощущение. Вместо ужаса внутри тлело… желание.       Когда все наконец собрались, Гермионе удалось оттеснить тревожные мысли и держаться так, будто ничего не происходило. Не в первый раз дела Министерства тускнели перед уютной семейной суматохой. Она с терпеливой улыбкой отвечала на нескончаемые вопросы младших племянников и племянниц, восхищалась крошечной Лили и, бросив Тедди заговорщический взгляд, с лёгким кивком позволила ему утащить Виктуар в угол — подальше от неугомонной малышни.       — Как ты? — спросил Гарри, едва заметно бросив взгляд на её шею.       Гермиона мысленно поблагодарила исцеляющую мазь — к выходным от синяков почти не осталось и следа.       — В порядке, как видишь. Всё уже зажило.       Гарри обнял её с такой силой, будто хотел убедиться, что она действительно жива. Учитывая, насколько он был сейчас встревожен и зол, удивляться не приходилось.       — Мы работаем над тем, чтобы выйти на того, кто за этим стоит.       — Знаю, — кивнула она, слегка отстраняясь. — Но ты же помнишь правило: никакой работы за воскресным ужином.       Гарри едва заметно пожал плечами, но всё же уступил, скользнув взглядом через её плечо — в сторону лестницы.       — Присоединишься к нам, Северус?       Гермиона обернулась. Мужчина стоял на пролёте, задержавшись на полпути, и окинул гостей внизу быстрым, проницательным взглядом. Их глаза встретились — и на мгновение в ней вспыхнула надежда. Быть может, он всё же останется этим вечером.       — Я не намерен вмешиваться в ваше семейное застолье, — произнёс он ровно, хладнокровно перечеркнув её ожидание. Его взгляд скользнул к Рону, который как раз подошёл ближе, не вполне понимая, что происходит.       Рон покачал головой и с хмурой усмешкой кивнул в сторону стола:       — Да брось. Ты всегда желанный гость. Клянусь Мерлином, у нас еды на полроты.       — Нет, благодарю, — отрезал Северус и, не дожидаясь ответа, резко развернулся, поднимаясь обратно по лестнице.       Гермиона уловила, как напряжённо дрогнули уголки губ Гарри, когда он повернулся к ней:       — Снейпу явно не по душе наше общество, да?       — Он никогда не был поклонником шумных сборищ, — тихо ответила она и глубоко вздохнула, стараясь подавить разочарование, на которое не имела права.       Ничего хорошего не выйдет, если эмоции возьмут верх.       — Это из-за меня, да? — со вздохом спросил Рон.       Гермиона покачала головой и обняла себя руками:       — Не думаю, что дело только в тебе, Рон, — прошептала она, и в голосе прозвучало больше, чем она рассчитывала.       — Это что ещё значит?       Две пары глаз уставились на неё слишком пристально. Гермиона мысленно чертыхнулась и перевела взгляд на стол, где по-прежнему весело гомонила семья. У неё было два выхода: отмахнуться, сказать, что всё это пустяки, и позволить им самим всё додумать — или признаться в своей глупости. Она бросила взгляд на Рона — тот, похоже, уже начал что-то подозревать: глаза его то и дело метались к лестнице, а лицо становилось напряжённым. Если пустить всё на самотёк, ситуация быстро выйдет из-под контроля.       С тяжёлым выдохом она махнула рукой, приглашая их следовать за ней:       — Пойдёмте в кабинет.       Рон обернулся через плечо и крикнул:       — Эй, Лав, мы с Гарри поднимемся к Гермионе в кабинет. По делам Министерства. Вернёмся быстро — это срочно.       — Только недолго, — пожурила Лаванда, выразительно вскинув брови. Вид у неё был такой, будто она заранее знала, что речь пойдёт не о работе. Но спорить, похоже, не собиралась. — Еда вот-вот будет готова.       Они молча поднялись по лестнице, миновали дверь Северуса и гостевую ванную, пока не дошли до самого конца коридора. Гермиона открыла кабинет, впустила их внутрь и сразу наложила заглушающие чары. На миг её пронзило странное чувство — будто время повернуло вспять, и они снова втроём, как когда-то, укрылись за дверью, чтобы обсудить нечто слишком важное, чтобы произносить это при других. Но теперь ей казалось, что было бы куда проще, если бы причиной их сбора и впрямь стала угроза миру, а не её собственные чувства, сбившиеся с курса.       Тишину первым нарушил Рон. Он облокотился на стол, скрестил руки и пристально посмотрел на неё:       — Что там у тебя со Снейпом?       — Случилось… кое-что, — выдохнула она, проводя пальцами по непослушной пряди у виска, будто могла этим жестом пригладить и внутреннее смятение.       В голосе Гарри прозвучала тревога, которую Гермиона не слышала от него уже много лет:       — Ты в опасности? Ситуация обострилась? Он что-то выяснил?       Гермиона невольно ощутила благодарность за то, что пока Рон уже готов был вешать ярлыки, Гарри оставался главным аврором — спокойным, логичным, рассудительным.       — Нет, не в этом дело.       — Тогда в чём? Что произошло? — требовательно спросил Рон.       — В ту ночь… — она отвернулась и медленно зашагала по кабинету, пытаясь подобрать правильные слова. — В ту ночь, когда на меня напали, мы с ним… мы чуть не…       Она заметила, как Гарри тихо выдохнул, и сразу поняла, что он уже дорисовал в уме сцену, в которой всё зашло куда дальше.       — Мы чуть не поцеловались! — выпалила она, прежде чем кто-либо успел додумать что-то ещё более безумное.       Слова повисли в тишине, отдавшись глухим, почти осязаемым эхом. Она только что призналась в том, что всё время так упорно отрицала. Но стоило произнести правду вслух — и стало ясно, что все попытки забыть были лишь самообманом. Чувства не исчезли. Они копились в ней медленно, настойчиво, превращаясь в болезненный, гноящийся узел.       — Я сейчас постараюсь забыть, что ты — моя бывшая жена, а он… ну, Снейп, — первым нарушил молчание Рон. Он выпрямился, опёршись ладонями о стол, и вгляделся в её глаза, словно пытаясь найти в них правду. — Ты хотела этого поцелуя?       Гермиона отступила на шаг и прикусила губу, лихорадочно ища слова, которые не выдали бы слишком многого:       — Я… не знаю.       — Хотела, — заключил Рон с такой уверенностью, будто услышал это напрямую. Он выпрямился ещё выше, бросил быстрый взгляд на Гарри. Они переглянулись, кивнули — и Рон вновь повернулся к ней.       — Я этого не говорила. С чего ты… — Гермиона нахмурилась, сбитая с толку. — И вообще, что за переглядывания?       Гарри едва заметно усмехнулся, склонил голову и уставился в пол, всё ещё привалившись к стене.       Рон покачал головой и вздохнул:       — Ты себя выдала, когда прикусила губу.       — Губу? — её брови нахмурились.       — Ну, знаешь… — Рон махнул рукой в сторону её лица, небрежно копируя жест. — Каждый раз, когда собираешься сделать что-то, чего, по твоему же мнению, делать не стоит, ты прикусываешь правый угол губы. Всегда так делала.       — Неправда! — вспыхнула она, сжав кулаки. У неё нет никаких таких жестов — ну уж если бы были, она бы о них знала.       — Есть, — спокойно подтвердил Гарри, с той самой тёплой, почти братской улыбкой. — Мы все это знаем.       Гермиона покачала головой, закатила глаза и едва не застонала. Ну зачем она вообще заговорила об этом? Теперь придётся следить за каждым движением — за каждым жестом, за каждым предательским прикусыванием губ. И тут её осенило: а Северус? Знал ли он? Замечал ли за ней это? И если да — что он читал в этих случайных, неосознанных жестах? Или всё-таки это замечали только Гарри и Рон — те, кто знал её всю жизнь?       Прежде чем она успела окончательно погрузиться в свои мысли, Рон задал новый вопрос:       — А что помешало? Ты же говорила, что была одна, когда на тебя напали?       — Была. Но это случилось уже после того, как я пришла в себя, — ответила Гермиона, откидывая с лица прядь волос, давно выскользнувшую из завязки. — В общем, он ушёл. Мы так и не поцеловались — сбежал, когда между нами оставалось всего ничего. А потом… потом он был предельно вежлив, но отчуждён. Вот почему я думаю, что он избегает не только вас, но и меня.       — Может, он боится, что ты не заинтересована, — тихо предположил Гарри, глядя на неё с лёгким, но прямым вопросом в глазах. — А ты… заинтересована?       Вопрос на миллион галлеонов — и тот, на который она до сих пор не решалась ответить даже самой себе.       — Кажется, да, — прошептала Гермиона, машинально прикусив губу, но тут же опомнилась и отдёрнула её, тяжело выдохнув. — Но сейчас… сейчас для этого самый неподходящий момент. Вы только представьте, что устроит пресса, — ком подкатил к горлу, голос предательски дрогнул. — Они всё вывернут, облепят грязью и меня, и его, — она на миг замолчала, опуская взгляд. — Я это уже проходила. С юности читаю о себе всякое. Неприятно, но я справлюсь. Пусть пишут, — она сглотнула. — Но его… его они просто разорвут. Переврут всё, до последней детали, опорочат, уничтожат. Разнесут в клочья нашу репутацию.       Гарри посмотрел на неё так, будто она нагоняет драму на пустом месте:       — С чего бы? Кому вообще есть до этого дело?       — Что ты имеешь в виду? — Гермиона недоверчиво склонила голову набок, не в силах поверить, что он всерьёз не понимает очевидного. — Сейчас ведь самый неподходящий момент для всего этого.       — Почему ты думаешь, что из этого вообще раздуют скандал? — с искренним недоумением переспросил Гарри и бросил взгляд на Рона. Тот в ответ только равнодушно пожал плечами.       Невероятно!       У Гермионы от изумления едва не отвисла челюсть — она всплеснула руками и тут же принялась перечислять:       — Да хотя бы потому, что он мой подчинённый!       — Люди влюбляются в своих подчинённых сплошь и рядом, — спокойно парировал Рон, будто она придиралась к пустякам. — Взять хотя бы тех же судей Визенгамота — один за другим женятся на собственных ассистентках.       Гермиона моргнула, не веря, что её аргумент так просто отбросили.       — Он на двадцать лет старше! Люди решат, что это… какое-то извращение…       Рон покачал головой, подошёл ближе и положил руки ей на плечи. Заговорил твёрдо — тем самым деловым, уверенным тоном, каким обычно говорил на службе:       — Гермиона, — спокойно, но уверенно начал Рон, — мы живём столетиями. Разница в двадцать лет — не пропасть, особенно когда речь идёт о двух взрослых людях.       Она лихорадочно перебирала возможные аргументы, раз уж прежние разнесли в пух и прах.       — Я баллотируюсь на пост министра.       — И что с того? — спокойно парировал Гарри. — У Кингсли жена и ребёнок. Ты хоть раз видела, чтобы из этого раздули сенсацию?       — Но это… это же… — она опустила голову и уставилась на собственные руки, пытаясь восстановить в памяти хотя бы один из доводов, за которые ещё недавно цеплялась.       — Ты боишься, — тихо произнёс Рон. Настолько тихо, что она не была уверена, услышал ли это Гарри.       И всё же этих слов оказалось достаточно, чтобы пробить тонкую, тщательно возведённую оборону. В одно мгновение Рон обнажил то, от чего она упорно пряталась: страх, неуверенность — и это тревожное, жгучее влечение — которое она пыталась заглушить, вытеснить, запрятать так глубоко, чтобы не признаться даже самой себе.       — Я не боюсь, — отрезала Гермиона, отводя взгляд. — Просто понимаю, как легко всё может рухнуть. И если это случится… мой самый надёжный союзник возненавидит меня пуще тех, кто действительно желает мне смерти.       — Снейп бы не стал, — без колебаний возразил Гарри.       — Знаю, — выдохнула она, остро ощущая, насколько уязвимой делает её эта откровенность.       Рон медленно провёл ладонями вниз по её рукам, не отводя взгляда:       — Тогда в чём проблема? Он тебе нравится — и, судя по всему, ты ему тоже.       Она замерла, уставившись на него, поражённая тем, с какой простотой он произнёс это вслух:       — Ты не можешь знать этого наверняка.       — Он чуть не поцеловал тебя, — спокойно сказал Гарри, подходя ближе и коснувшись её плеча. — Этого вполне достаточно.       Слишком многое читалось в их взглядах — и сдерживать слёзы стало неожиданно трудно. Казалось, они без слов чувствовали, как внутри неё борются сомнения, и каждый по-своему пытался её поддержать. Всё, что она так долго глушила в себе, вдруг прорвалось наружу. Её вновь захлестнуло знакомое чувство беспомощности — то самое, когда Северус просто развернулся и ушёл.       — Если так и есть, почему тогда он сбежал?       В ту же секунду она оказалась в их объятиях — зажатая между двумя тёплыми телами, надёжно прижатая с обеих сторон. Именно этого ей и не хватало, хотя прежде и не осознавала. Она вцепилась в них обеими руками и стояла, не говоря ни слова, пока назойливое жжение в глазах не стало стихать.       Когда они отстранились, первым нарушил тишину Гарри:       — Он, скорее всего, ушёл, потому что боится, что ты не разделяешь его чувств.       — Гарри прав, — кивнул Рон. — Снейп не из тех, кто станет говорить о чувствах… да и вряд ли сам себе в них признается. Он всегда ждёт худшего. Наверняка решил, что ты этого не хочешь.       Гермиона сдавленно вздохнула, прижала ладонь ко лбу и, словно потеряв равновесие, слегка оперлась на плечо Гарри:       — Почему всё так сложно?       — А я ведь правда это вижу, — заметил Рон, отступая назад и снова облокачиваясь о её стол. — Снейп и Гермиона.       — Я тоже, — усмехнулся Гарри, и она ощутила, как под щекой слегка колыхнулась крепкая грудь. — Вы бы идеально подошли друг другу… если бы только смогли договориться. Два самых умных человека, которых я знаю. Вместе вы были бы адским тандемом — кого угодно в тупик загоните.       — А-а-а… — простонала она, отстраняясь от друга. — Ладно, хорошо. Вы это видите. Уверены, что в этом есть смысл. И что теперь?       Гарри прикусил губу, будто пытаясь спрятать улыбку:       — Попробуй с ним поговорить. Просто скажи, что тебе важно знать — действительно ли твои чувства нежеланны.       Мысли метались, одна тревожнее другой, но больше всего её пугало то, что он может просто отвергнуть её — сказать, что никогда не испытывал ничего в её сторону. А хуже — что чувства у него всё-таки были, но она всё испортила, и теперь он её ненавидит.       — А что, если мои чувства ему правда не нужны? — прошептала она.       — У тебя, на минуточку, есть Джастин, Ромильда и вся эта команда поддержки, — с лёгкой усмешкой ответил Рон. — К тому же я до сих пор помню, какое у тебя любимое вино, шоколад и мороженое. Так что переживём.       — Но ты ведь не боишься, что твои чувства могут быть не взаимны, так? — голос Гарри стал мягче, а зелёные глаза пристально смотрели на неё.       И в этот момент она поняла, что её раскусили.       Гарри каким-то непостижимым образом превратился из человека, которому едва давалась даже элементарная дедукция, в того, кто, похоже, замечал куда больше, чем хотелось бы. Это уже давно не удивляло — в конце концов, пост Главного Аврора он получил не по наследству, — но даже при всём этом с ней он ещё ни разу не проявлял такой проницательности.       Наморщив нос, Гермиона пробурчала:       — С каких это пор ты стал таким проницательным?       Он лишь пожал плечами и, усмехнувшись, провёл рукой по волосам:       — Воспитываю двух сорванцов, один из которых пугающе на меня похож — мои нервы уже не справляются. А если Лили унаследует мамин характер… всё, считай, мне конец, — его улыбка потеплела, и на миг в глазах мелькнул тот самый шестнадцатилетний Гарри, который когда-то утешал её после того, как Рон впервые разбил ей сердце. — Если Снейп действительно неравнодушен… ну скажи, что может быть страшнее?       Миллион вещей, — пронеслось у неё в голове.       — Разбитое сердце. Или два. Ещё одна жизнь, которую я разрушу — просто потому, что не смогу дать ему того, чего он хочет… или в чём действительно нуждается.       Рон едва заметно поморщился. Сразу стало ясно — он понял, о чём речь. Это было о нём. О прошлом. О том, как развалился их брак. Но он быстро взял себя в руки, стёр с лица боль и покачал головой:       — Гермиона, ну ты же знаешь — я никогда не смотрел на это так. И потом… ты ведь даже не знаешь, чего он на самом деле хочет. С чего ты взяла, что не сможешь ему этого дать?       Она фыркнула, отступила на шаг и скрестила руки на груди. Всё шло совсем не так, как она ожидала. Ей бы и в голову не пришло, что эти двое не просто не станут возражать, а начнут подталкивать её к Северусу — настойчиво, почти беспощадно, методично разбивая один за другим все её страхи. Мир будто перевернулся: теперь именно она выглядела воплощением эмоционального срыва, а они — холодным, трезвым голосом разума.       — Вы оба такие… до невозможности взрослые! — воскликнула Гермиона, с нотками одновременно восхищения и раздражения.       — Хочешь, вернёмся к старым добрым временам? — Рон рассмеялся, вскочил и уселся на край её стола, сцепив пальцы. — Думаю, у меня где-то в закромах ещё найдётся пара древних оскорблений. Дай только минуту. Этот Сальный Придурок опять лезет в Защиту от Тёмных Искусств… — он усмехнулся. — Или, может, снова хочешь услышать, что целоваться — это как минимум странно?       Гарри тихо фыркнул, задумался на секунду, а потом повернулся к Рону:       — Могу, если хочешь, снова впасть в меланхолию из-за того, что твоя сестра встречалась со всеми, кроме меня. Подожди… дай-ка вспомнить, каково это — ревновать её к Дину Томасу.       — Только не начинай, — простонал Рон, глядя то на неё, то на Гарри с видом обречённого мученика. — Я не переживу, если ты снова впадёшь в депрессию из-за Джинни.       — Но, Рон, — протянул Гарри с театральной тоской, — почему она меня не замечает, дружище?       Гермиона едва не рассмеялась вслух, зажав рот ладонью. Однако, взглянув на Рона, окончательно сдалась — он выглядел так, будто готов пожертвовать воскресным ужином, которого даже не успели подать.       Рон закатил глаза:       — У тебя, между прочим, трое детей. Если она до сих пор тебя не заметила — боюсь, очки нужны не тебе, а ей.       Напряжение ощутимо рассеялось, и Гермиона рассмеялась в полный голос, наблюдая, как эти двое подначивают друг друга.       — Ладно, убедили. Только не вздумайте возвращаться в прошлое. Мерлин в свидетели, ни один из вас не выдержит, если я опять начну бегать за вами с таблицей пересдач.       Они переглянулись и одновременно скривились. Нет, в те времена возвращаться никому не хотелось.       Тем не менее Гарри всё же улыбнулся:       — Я серьёзно, Гермиона. Просто поговори с ним. Если мы хоть немного в нём разобрались за все эти годы, то знаем, что он ценит честность. Твоя откровенность не останется незамеченной. И тебе самой станет легче, когда всё прояснится.       — А если он разобьёт тебе сердце — мы ему колени переломаем, — невозмутимо добавил Рон, с хрустом сжав кулак о ладонь.       — Рон, — протянула Гермиона с укоризненным взглядом.       Он вскинул руки в притворной капитуляции:       — Прости. Но, как твой бывший муж, я просто обязан — нет, жизненно должен — ломать ноги каждому, кто причинит тебе боль.       — Нет, не должен.       — Должен! — воскликнул он, сверкнув лукавой улыбкой. — Это древняя магическая традиция. Тайная. Доступна исключительно разведённым мужьям.       — По-моему, он уже бредит с голоду, — усмехнулась Гермиона, снимая заглушающие чары. — Пойдём вниз, может, им там нужна помощь.       Они спустились как раз в тот момент, когда Ханна попросила Невилла помочь донести тарелки. Дети уже собрались, и вскоре все расселись за столом. На ужин приготовили жаркое с йоркширским пудингом — сытное, ароматное, по-домашнему простое. Один прибор оставался нетронутым: казалось, все ожидали, что Северус присоединится позже. Взмахнув палочкой, Гермиона наполнила тарелку, наложила на неё стазис и позволила плавно воспарить в сторону кухни — чтобы ужин остался тёплым до тех пор, пока он не захочет поесть.       Постепенно мысли о Северусе уступили место разговорам о предстоящем Бале Министра — мероприятии, где её присутствие считалось обязательным. А значит, ко всем рабочим заботам прибавлялась ещё и необходимость подобрать наряд, достойный случая. Возможно, завтра после работы удастся заглянуть к мадам Малкин, чтобы та могла снять мерки и приступить к пошиву платья.

***

      В доме стояла тихая, почти благоговейная тишина. Изредка её нарушало лишь тихое журчание воды — Гермиона мыла посуду вручную, находя в этом простом занятии гладкость привычного ритма. После дней, когда дом был до отказа наполнен роднёй, она особенно ценила покой. Иногда ей и впрямь было трудно понять, как кто-то живёт в постоянной суете. Не то чтобы Гермиона не любила свою семью — напротив, любила искренне и безмерно, — но после нескончаемого хаоса и нестабильности на работе ей было жизненно необходимо, чтобы дом оставался её тихой гаванью, местом, где можно прийти в себя и набраться сил.       Единственным неприятным побочным эффектом тишины было то, что в ней не на что было отвлечься — и потому мысли снова вернулись к недавнему разговору с Гарри и Роном. Они изменились до неузнаваемости — так, что, не зная их с юных лет, Гермиона, пожалуй, и не признала бы в них тех самых мальчишек, с которыми когда-то делила всё. Уравновешенные, рассудительные — казалось, будто кто-то их подменил. Сколько бы доводов она ни перебирала, ни один из них не позволял по-настоящему опровергнуть сказанное. Так или иначе, этот разговор всё равно должен был состояться. А им обоим стоило разобраться, что между ними происходит на самом деле.       Как будто в ответ на её мысли, в отражении окна Гермиона заметила, как в кухню вошёл Северус. Завидев её, он на мгновение замер — и, казалось, всерьёз подумывал развернуться и уйти.       — Я оставила для тебя ужин, — она выключила воду и кивнула в сторону тарелки, стоявшей на краю стола. — Под стазисом, так что должно быть ещё горячим.       Он медленно перевёл взгляд на тарелку.       — Очень… любезно с твоей стороны.       — Пожалуйста, — тихо откликнулась она.       Часть её продолжала сомневаться — подходящий ли сейчас момент для разговора? Желудок болезненно сжался от страха и множества тревожных мыслей, что продолжали терзать её. Когда он сел за стол, Гермиона отвернулась и вновь включила воду, решив сперва закончить с посудой. Чистая кухня, казалось, могла вернуть ей хотя бы иллюзию контроля — быть может, вместе с остатками еды удастся смыть и нарастающее беспокойство.

***

      Северус никак не ожидал, что Гермиона оставит для него ужин — особенно после того, как он, не удосужившись даже притворной вежливости, отклонил её приглашение присоединиться к сборищу чудаков, которых она с искренним теплом называла своей семьёй. И всё же она это сделала. И в груди у него невольно шевельнулось тёплое, предательски нежное чувство.       Вместо того чтобы, как обычно, унести ужин к себе, лишь бы не пересекаться с ней, он подошёл к столу и опустился на то самое место, где его уже дожидалась оставленная для него тарелка.       Гермиона повернулась к нему спиной и снова принялась за посуду, а он тем временем снял заклинание стазиса. Из-под мерцающего купола тотчас вырвался густой, пряный аромат жаркого с подливкой — куда соблазнительнее того, что он сам собирался наскоро соорудить себе на ужин.       Северус с ощутимым облегчением выдохнул, когда дом, наконец, опустел, оставив после себя долгожданную, почти осязаемую тишину. В этих стенах вновь воцарился порядок.       Он ел молча, под негромкий плеск воды, с которым Гермиона мыла посуду, — и, к собственному удивлению, находил в этом нечто странно умиротворяющее. Попробовав первый кусок, он мрачно отметил про себя, что, быть может, ради такого ужина и впрямь стоило перетерпеть весь этот балаган.       Однако тишина, повисшая между ними, таила в себе напряжение. Стоило им остаться наедине, как вокруг сгущалось то самое ощущение: тяжесть несказанного, тревожная, вязкая неловкость, не находящая выхода. Навязчивое, почти болезненное стремление — наконец заговорить о той ночи. Разобраться. Понять, что же тогда на самом деле произошло. Была ли её внезапная близость всего лишь следствием шока?       Он гнал эти мысли прочь, пытался гасить их, загонять под холодные щиты окклюменции, пока они находились в Министерстве. Но стоило опуститься ночи — и они возвращались. Тихо. Неотвратимо. Преследовали его с той настойчивостью, которую не могла заглушить ни логика, ни воля.       Он и сам уже не знал, чего жаждет сильнее — вычеркнуть тот эпизод из памяти или, напротив, прожить его до конца, без иллюзий и недосказанности. То, как она тогда произнесла его имя… как её ладонь коснулась его лица… Жить с ней под одной крышей означало снова и снова возвращаться к той грани, которую они однажды едва не переступили.       Тщательно пережёвывая мясо, он с усилием отгонял назойливые мысли, заставляя себя удерживаться в настоящем. Но взгляд всё же невольно скользнул к ней — к её спине, к неспешным движениям рук в воде, — и она вновь целиком захватила его сознание. Он задумался, как они вообще оказались в этой странной ситуации. Впрочем, определить отправную точку было не так уж трудно. Он просто не хотел в этом признаваться. Его влекло к ней. Всё началось с того самого вечера, когда она репетировала перед ним свою речь. Тогда он вдруг ясно осознал: за два десятилетия с их последней встречи Гермиона Грейнджер превратилась в поразительно красивую женщину. Это и было искрой. А хворостом послужили их разговоры. Хотя нет — не просто разговоры, а её ум: точный, дерзкий. Та самая интеллектуальная острота, что раз за разом бросала ему вызов — и каждый раз он принимал его.       Северус никогда прежде не встречал ведьму, подобную ей. Ту, что умела не просто поддерживать разговор — но вести его точно, уверенно, будто незримо выстраивала маршрут, по которому он, сам того не замечая, следовал. Она спорила с ним на равных, ловко оперировала фактами, без колебаний указывала на его промахи, обыгрывала его в шахматах и держала в доме книги не ради показной учёности, а потому что по-настоящему ими жила. Именно это стало топливом, подпитавшим искру. И теперь внутри него пылал огонь — разрушительный, ненасытный, потому что он хотел большего.       Гермиона выключила воду и убрала последний противень в сушилку. Обернувшись, она наткнулась на его взгляд — Северус уже некоторое время молча наблюдал за ней, пока она вытирала руки полотенцем. Он отогнал лишние мысли, откашлялся и попытался подобрать нейтральную тему. Кажется, он слышал, как она уводила Поттера и Уизли в свой кабинет. Не то чтобы это имело значение, но повод для разговора был вполне приемлемый.       — Есть какие-то сдвиги в расследовании? — спросил он, вытирая рот салфеткой, предусмотрительно оставленной для него рядом с тарелкой.       Гермиона скрестила руки на груди, опёрлась бедром о край кухонной стойки и нахмурилась.       — Насколько мне известно — нет.       — Понятно, — произнёс он, откладывая вилку. Мысли мешали сосредоточиться на еде, и аппетит испарился. — Я полагал, что разговор с Поттером и Уизли касался именно этого.       Глаза её на миг расширились от паники, но та быстро угасла, сменившись усталой обречённостью. Гермиона отвела взгляд, задержалась на чём-то невидимом в глубине кухни — и только потом заговорила:       — Нет. Речь шла о другом.       — О другом? — переспросил он, настороженно всматриваясь в её лицо.       — Да, — она прочистила горло, обхватила себя руками и лишь потом подняла на него взгляд. — Мы говорили… о тебе.       — Обо мне? — Северус откинулся на спинку стула, не сводя с неё пристального взгляда. — И чем же вызвано столь острое коллективное желание обсудить мою скромную персону?       — Мерлин, помоги мне… я точно об этом пожалею, — почти неслышно выдохнула она, отстраняясь от стойки и направляясь к столу.       Он с опаской положил руки на стол, отметив в её движениях едва заметную настороженность.       — Ты… — она остановилась напротив, — можем ли мы поговорить о том, что произошло… или почти произошло в ту ночь, когда на меня напали?       — Понимаю, — устало выдохнул он, ощущая в животе знакомую тяжесть. Не требовалось особого воображения, чтобы представить, как они втроём обсуждают тот… злополучный порыв. Северус скрестил руки на груди и кивнул: — Что именно ты хочешь обсудить?       Она опустилась в кресло напротив, слегка подалась вперёд, опираясь локтями о край стола, и подпёрла подбородок ладонями.       — Это действительно произошло, да? Не плод моего воображения… не последствие удара?       На краткий миг его почти убедила мысль солгать — сказать, что она ошиблась, что он бы ни за что не позволил себе подобной вольности. Но её взгляд… слишком прямой, слишком осмысленный, чтобы спрятаться за подобной ложью. Жар неторопливо прокатился по шее, ладони предательски вспотели. Он мог многое — но не это. Не подрывать её веру в собственную память, не заставлять сомневаться в том, что всё-таки произошло.       — Думаю, для начала тебе стоит прояснить, что именно ты имеешь в виду под «этим», — ровно отозвался он, — и тогда я отвечу, было ли это на самом деле.       Гермиона опустила взгляд и, прижав лоб к сцепленным пальцам, медленно втянула воздух. Когда заговорила, голос её был столь тих, что, окажись он хоть на полшага дальше, вряд ли уловил бы хоть слово.       — Ты почти поцеловал меня…       — Нет, — выдохнул он. Горло сжалось ещё сильнее — теперь, когда это прозвучало вслух. — Всё, что ты помнишь… действительно произошло. И мне жаль, что я позволил себе переступить границу.       — Почему ты не поцеловал меня? — спросила она с тихой, но ощутимой настойчивостью, не отводя взгляда.       Жар неторопливо пополз вверх от ключиц, и он едва заметно напрягся, лишь теперь осознав — она действительно это сказала. Не намёк, не оговорка. Она хотела этого. Или он ослышался? Или понял больше, чем стоило?       — Прости, что?       — Ты был так близко, — тихо произнесла она, опуская руки на стол. — Я чувствовала твоё дыхание… а потом ты просто исчез. Что случилось? Почему ты ушёл?       В её голосе ясно прозвучало обвинение — достаточно, чтобы в нём мгновенно сработал защитный механизм. Он тут же принялся перебирать в уме разумные доводы, почему остановился прежде, чем то, что не должно было случиться, стало реальностью.       — Если ты помнишь, тогда тебя пытались убить. Я опомнился прежде, чем произошло то, о чём мы оба могли бы пожалеть.       Северус заметил, как её лицо изменилось — взгляд потух, она медленно откинулась назад, будто намеренно увеличивая дистанцию.       — Значит, ты бы пожалел об этом.       Теперь она приписывала ему то, чего он не говорил.       — Я этого не говорил… — он осёкся, прежде чем позволить себе лишнее.       Это уже переходило черту. Слишком лично.       Этот разговор затронул то, что он предпочитал держать под замком — чувства, которые могли принести только несчастье. В животе болезненно сжалось, и это ощущение стремительно перерастало в раздражение, подспудно подсказывая, что его загоняют в угол. Взгляд стал жёстким, поза — напряжённой, собранной. Признавать, хочет ли он поцеловать её, он не собирался — не для того, чтобы она превратила это в повод для насмешки и подкинула друзьям новую тему для разговоров. Он почти не сомневался — всё к этому и шло.       Северус скрестил руки и глухо произнёс:       — Чего ты добиваешься, Грейнджер?       — Пожалуйста, не злись и не прячься за этой ледяной формальностью, — с досадой отозвалась она, провела ладонями по лицу и тяжело выдохнула. — Это сводит меня с ума. Я просто должна знать, Северус, — её раздражение угасло, уступив место усталому отчаянию. — Мне не нужно, чтобы из этого что-то вышло. Мне просто нужно знать.       — Знать… что? — спросил он, не понимая, в какую игру она играет.       — Ты… — она запнулась, губы беззвучно шевелились, будто слова застряли на полпути. — Мерлин, почему всё так сложно? — вспыхнула она, резко выдохнула и уронила ладони на стол. — Я тебе нравлюсь, Северус?       Он не хотел отвечать. Любой ответ — ложь или правда — неизбежно вёл к последствиям, к которым он не был готов. Но и промолчать тоже не мог. Медленно опуская руки, он попытался напомнить о реалиях их положения:       — Не уверен, что подобные темы уместны в разговоре с моим работодателем.       — Знаю, — она нахмурилась, слегка съёжилась и подтянула ноги на сиденье. — Просто представь, что это не имеет значения. Представь — и ответь.       В её взгляде таилась безмолвная мольба. Ему не требовалась легилименция, чтобы прочесть в этих глазах отчаянную потребность понять, что творится у него в голове. Всё было написано на лице: тревога, непонимание, напряжённое ожидание. Казалось, неведение терзало её не меньше, чем его самого. Он не знал, к чему приведёт эта откровенность, но был уверен — она не отступит, пока не добьётся ответа. Более того, если правда, наконец, прозвучит вслух, возможно, его изнурённый разум на время сбросит оковы и обретёт способность сосредоточиться на главном.       Осознав своё поражение, он тяжело выдохнул и медленно разжал скрещённые на груди руки.       — Допустим, в тебе есть… качества, которые я нахожу привлекательными.       — Значит, это да? — её глаза вспыхнули, наполняясь надеждой.       Он поморщился:       — Мне объяснить по слогам?       — Пожалуйста, — прошептала она, — мне нужно знать.       — Да, — вздохнул он, отводя взгляд, — я испытываю к тебе интерес, каким бы неподобающим он ни был.       — Значит, дело не только во мне, — с облегчением выдохнула она.       Теперь настала его очередь пристально взглянуть на неё.       — Прошу прощения, не только в тебе?       Щёки её залила волна румянца, растёкшаяся до самых ушей, а на губах застыла робкая улыбка.       — Ты мне тоже нравишься, Северус, — робко призналась она, — каким бы непозволительным это ни казалось в нашей ситуации.       — Значит, ты разделяешь мысль о том, что это неподобающе? — спросил он, не желая задерживаться на том, что его чувства оказались взаимны. Признать это означало впустить в себя мысль настолько опасную, что она обречена привести лишь к неизбежному разочарованию.       — Да, — кивнула она, — но лишь из-за обстоятельств, в которых мы оказались.       Он не мог определить, что сильнее — горечь разочарования от её признания невозможности этого или облегчение, что она осознала всю хрупкость этой грани.       Глубоко вздохнув, он уловил, как девушка машинально закусила губу.       — Значит, ничего не выйдет? — спросил он ровным, сдержанным голосом, в котором проскальзывала тонкая, едва уловимая борьба между надеждой и отчаянием.       — Я… я не знаю. Всё зависит от того, что будет дальше, — тихо ответила Гермиона.       Часть его желала услышать согласие, другая же — упорно сопротивлялась.       Он ожидал другого ответа — убеждал себя, что она признает это ошибкой, и они решат оставить всё позади. Но в её голосе проскальзывала надежда, словно она видела путь, по которому можно было пойти.       — И как же ты представляешь это «дальше»? — спросил он, сложив руки на столе.       — У нас всего три варианта, — ответила она, медленно подняв три пальца.       Северус сам обдумал лишь два, поэтому третий сразу привлёк его внимание и вызвал лёгкую настороженность.       — Какие именно?       Она сомкнула пальцы, губы сжались в тонкую линию.       — Первый: мы делаем вид, что ничего не было, избегаем друг друга, пока всё не закончится и ты не уедешь. Если, конечно, не решишь уйти раньше.       — Уходить я не собираюсь, — твёрдо ответил он, качнув головой. — Второй?       Её губы дрогнули в лёгкой тени улыбки, когда указательный палец коснулся среднего.       — Мы признаём, что это почти случилось, но не придаём значения. Списываем всё на минутный порыв и продолжаем общаться, как прежде, не предпринимая никаких шагов.       Оба варианта уже не раз мелькали в его мыслях. Наклонив голову, он молча ждал третий.       — И последний?       Щёки её вспыхнули ещё ярче.       — Мы признаём, что это действительно произошло… и что-то с этим делаем.       Сердце на миг сбилось с ритма. Мысль о том, что Гермиона всерьёз допускает такую возможность, казалась почти абсурдной. Но её слова были слишком расплывчаты, лишены конкретики — а он не терпел неопределённости.       — Делаем?       — Я пока не решила, что именно, — призналась она, переплетая пальцы на коленях с той неловкой сосредоточенностью, с какой прячут дрожь. Помедлив, вновь прикусила губу и, не поднимая взгляда, едва слышно добавила: — Но если мы оба что-то чувствуем… возможно, в будущем у нас будет шанс. На что-то настоящее. Или хотя бы на попытку.       — Под «будущим» ты имеешь в виду, когда не будешь моей начальницей?       — Да, — кивнула она.       Северус молча вглядывался в неё, сосредоточенно обдумывая сказанное. Третий вариант заключался не в бегстве и не в отрицании, а в признании — и, возможно, в попытке осмысленно исследовать ту взаимную тягу, что вспыхнула между ними, как упрямая искра, отказывающаяся гаснуть. Мысли сменяли друг друга, сбиваясь и путая ход рассуждений, но теперь, когда он понял, что её чувства не слабее его собственных, это требовало размышлений — но он решил отложить их на потом.       — Значит, ты допускаешь, что проиграешь кампанию? — произнёс он задумчиво, прикидывая про себя, когда истечёт срок его службы.       Она резко покачала головой, будто его слова вырвали её из глубокой задумчивости:       — Что? Конечно, нет!       Он прищурился, не сводя с неё испытующего взгляда:       — То есть ты и вправду веришь, что угрозы исчезнут, как только займёшь пост?       — Нет.       Это означало, что угроза её жизни по-настоящему не исчезла. Северус никогда не задумывался, что может понадобиться ей и после выборов. Но теперь, когда возникло это зыбкое, непрогнозируемое «если» — возможность чего-то большего между ними, — он вдруг начал прикидывать, когда, собственно, закончится его контракт.       — И сколько, по-твоему, должно пройти, прежде чем я перестану быть твоим подчинённым и у нас появится хоть малейшее право на что-то большее? Потому что, насколько я понимаю, охрана тебе понадобится ещё надолго.       Гермиона тепло улыбнулась, словно уловила в его словах нечто трогательное.       — Когда я стану министром, мне будет положена официальная охрана — как у Кингсли. Тогда это уже не будет выглядеть как личная прихоть или пустая трата их времени. Конечно, я попрошу, чтобы ты проверил каждого из них.       — И тогда наш контракт будет расторгнут?       — Если к тому моменту мы примем именно такое решение — да. Я больше не буду нуждаться в тебе как в начальнике охраны, а ты перестанешь быть моим подчинённым, — спокойно пояснила она.       Северус подпёр подбородок рукой и, задумчиво ведя пальцем по нижней губе, безмолвно пытался обуздать мыслительный хаос. Он ясно понимал: если не примет решение прямо сейчас, этой ночью ему не удастся сомкнуть глаз. Искушение отбросить всё, спрятаться за привычным равнодушием манило своей мнимой простотой — но он уже шёл этим путём. И проиграл.       Однако признать происходящее — значило ступить на не менее опасную тропу. В игру вступали чувства, и он не был уверен, сумеет ли встретиться с ними лицом к лицу. Отложив эмоции, он попытался взглянуть на ситуацию трезво. Безответное влечение легко могло обернуться помехой — в их нынешнем положении даже мгновенная утрата сосредоточенности могла стоить ей жизни. И всё же, если закрыть глаза на очевидное — на то, что между ними существует взаимное влечение, — у него не оставалось сомнений: оно будет лишь усиливаться.       Он впервые за всё это время по-настоящему посмотрел на неё. Гермиона сидела, опустив взгляд на свои сцепленные руки. С этого ракурса её глаза казались темнее — не золотисто-медовыми, как при свете солнца, а густыми, тяжёлыми, как влажная, только что взрыхлённая земля. И в этот момент он не мог не признать, что она была невероятно красива. Но самое пугающее — мысль о будущем больше не вызывала в нём отторжения.       — Хорошо, — выдохнул он, нарушая тишину, тяжело нависшую между ними.       Гермиона вскинула взгляд:       — Хорошо?       Он поджал губы и на мгновение взглянул на её ладони, подбирая нужные слова.       — Признаем, что это действительно произошло… и, как ты выразилась, попробуем что-то сделать.       — Хорошо, — в её взгляде вспыхнула робкая надежда, и, выдохнув с заметным облегчением, она произнесла: — Значит, это действительно произошло. Ты почти поцеловал меня.       — Почти, — подтвердил он, позволяя себе неуловимую тень улыбки.       Тревожное напряжение сжимало грудь — граница, которую он не собирался пересекать, оказалась нарушена. И теперь, когда это случилось, знал, что пути назад уже нет.       — И что ты собираешься с этим делать? — тихо спросила она. — Мы… назначим свидание? Или ты… — её голос затих, словно мысль испарилась, не успев обрести форму.       Щёки её вспыхнули румянцем.       Именно тогда до него дошло, что она краснеет — а значит, вполне возможно, волнуется не меньше, чем он сам.       — Мне нужно всё обдумать, — медленно произнёс он. — Прежде чем мы решим, как быть дальше.       — Разумно. Мне тоже стоит подумать, — кивнула она. — Но я рада, что мы определились. Теперь на душе гораздо спокойнее.       Её взгляд скользнул к на наполовину опустевшей тарелке, и она потянулась через стол:       — Если ты доел, я помою.       Северус нежно коснулся её запястья, останавливая:       — Гермиона.       — Да, Северус? — прошептала она, сбитая с толку неожиданной нежностью в его голосе.       Всё, что он намеревался сказать, рассыпалось в прах — стоило ей лишь поднять на него взгляд. Зрачки расширены, дыхание сбито, румянец медленно сползал к шее. Она судорожно втянула воздух. Северус медленно склонился к ней, затаив дыхание — словно любое неловкое движение могло нарушить зыбкое равновесие между ними, — и, безмолвно уповая, что не встретит отпора, с осторожной, почти благоговейной нежностью коснулся её губ.       Она едва слышно ахнула, будто не веря в происходящее, — и в тот же миг, подчинившись чувствам, потянулась к нему всем телом. Её ладонь мягко скользнула к его щеке, другая — осталась в его руке.       Северус позволил себе ощущать мягкость её губ лишь мгновение, прежде чем отстраниться и отпустить запястье, не отводя взгляда от её лица — сам не зная, что надеялся в нём прочесть.       Гермиона смотрела на него с растерянной нежностью, будто всё ещё пыталась осмыслить случившееся. Её дрожащие пальцы коснулись губ — словно стремясь убедиться, что поцелуй был не плодом воображения.       В её взгляде застыл немой вопрос, и прежде чем она успела его озвучить, Северус ответил с лёгкой, едва заметной полуулыбкой:       — Чтобы больше не было никаких «почти».       — О, — выдохнула она, откидываясь на спинку стула.       Он отвёл взгляд и задержал его на опустевшей тарелке, не находя слов и не зная, что мог бы ещё сказать.       — Я сам помою. Ты и так уже всё перемыла, — мягко произнёс Северус, поднимаясь из-за стола.       Она лишь кивнула, взгляд её оставался рассеянным.       Северус быстро ополоснул тарелку и поставил её в сушилку, рядом с теми, что она только что вымыла. Обернувшись, он заметил, что она так и не сдвинулась с места, и невольно задумался, в порядке ли она. Но едва шагнул в её сторону, как Гермиона поднялась и задвинула стул.       Когда он подошёл ближе и увидел её лицо, она улыбнулась, и щёки её всё ещё пылали румянцем.       — Сегодня был долгий день. Думаю, стоит лечь пораньше. Спокойной ночи, Северус.       Он слегка склонил голову:       — Спокойной ночи, Гермиона.       Её рука на мгновение коснулась его предплечья — лёгкое, почти невесомое прикосновение, прежде чем она поднялась наверх, оставляя за собой мягкое тепло, медленно растекавшееся по коже.