Глава 13

      Гермиона резко обернулась, её взгляд метнулся по скалам, отчаянно выискивая хоть какую-то лазейку. Вокруг громоздились отвесные скалы, чёрные гребни которых терялись в ревущем мареве бушующего моря. Волны с оглушительным грохотом разбивались о прибрежные валуны, вздымая тяжёлую пену, и всё это сливалось в единый, враждебный пейзаж, из которого, казалось, не существовало выхода.       Аппарировать было невозможно, а портключ давно утратил силу. Оставался лишь узкий, каменистый спуск, терявшийся внизу, в густой мгле, где уже начинали проступать парящие силуэты. Их ледяное дыхание пробирало до костей, выжигало волю, оставляя после себя лишь звенящую пустоту.       Мысли метались, сплетаясь в паническую какофонию. Туман поднялся уже до колен, а пронзительный холод настойчиво пробирался под кожу, сковывая тело невидимыми цепями.       Можно было рискнуть и спуститься по склону, замедлив падение заклинанием, лишь бы не разбиться о зазубренные камни. Но что ждало внизу, у кромки беснующейся воды, где ветер выл, как раненый зверь, Гермиона могла лишь гадать. Одно было ясно: уплыть она не успеет. Дементоры настигнут раньше.       Лучше уж дьявол, которого знаешь…       Но почему, во имя Мерлина, они собрались именно здесь?       С тех пор, как Гермиона работала в Отделе по регулированию магических популяций, прошло больше десяти лет. А с тех пор, как она всерьёз изучала этих тварей, и того дольше. Одним из первых указов Кингсли, едва он занял кресло министра, стало изгнание дементоров из Азкабана. Он справедливо полагал, что предателям, однажды вставшим на сторону Волан-де-Морта, нельзя доверять. С тех пор дементоров сослали в пустоши, вдали от обжитых земель. Иногда их замечали на забытых северных островах, куда почти никогда не ступала нога волшебника.       Мысль о том, что они появились здесь, пронзила её сознание подобно молнии. Но разбираться сейчас не было времени. Леденящий холод подступал ближе, губы онемели, зубы выбивали беззвучную дрожь. Нужно было действовать. Иначе станет слишком поздно.       К счастью, палочка была при ней.       Когда-то Гарри, ещё на третьем курсе, сумел отогнать целую сотню дементоров — лишь потому, что безоговорочно верил в себя. Возможно, и в ней сейчас найдётся достаточно мужества. Хотя бы чтобы прорваться сквозь часть стаи. Может быть, этого хватит, чтобы добраться до леса.       А там, если повезёт, она уйдёт достаточно далеко, и защитные чары, блокирующие аппарацию, ослабнут. При условии, конечно, что её не схватят раньше.       Мерлин… ей понадобится по-настоящему сильное воспоминание.       Сосредоточив взгляд на едва уловимой струйке пара, вырывающейся из её губ, Гермиона крепко зажмурилась и нырнула в глубины памяти, ища не просто воспоминание, а чистое, неподдельное чувство. Обычно она возвращалась к дню, когда блестяще сдала экзамены, но этого было недостаточно. Нужно нечто большее.       И вдруг, словно всплеск света в темноте, из глубин сознания поднялось воспоминание, от которого уголки её губ невольно изогнулись в лёгкой улыбке.       Ежегодная церемония награждения сотрудников департамента разворачивалась в просторном атриуме, где в воздухе парили светящиеся шары, переливаясь всеми оттенками радуги, а взрывчатые брызги конфетти рассыпались, подобно искрящимся звёздам. В центре зала медленно вращалась статуя — изящный танец фигурок магических существ и детей, завораживая своей волшебной грацией под аккомпанемент живой музыки.       Гермиона принимала поздравления сдержанно, понимая, что речь шла не только о ней, но и о переломном этапе, который она сумела осуществить. Реформы, проведённые за последние десять лет, изменили саму природу работы департамента. Табличка в её руках излучала тепло, металл словно резонировал с кончиками пальцев, когда она провела ими по выгравированной надписи: «За неустанную преданность и выдающийся вклад в дело защиты волшебного сообщества». Это было не просто признание — а итог многих лет труда, самоотверженности и жертв.       В тот вечер Кингсли почти не отходил от стола, окружённый судьями и чиновниками. Его взгляд был сосредоточен и тяжёл, челюсть напряжена, а в уголках глаз залегла усталость. Переговоры тянулись до поздней ночи, и Гермиона только надеялась, что рассвет не застанет его за кипой бумаг.       Постепенно чиновники начали расходиться, но судьи по-прежнему оставались, и теперь всё внимание за столом сосредоточилось исключительно на Кингсли.       Лишь под самый конец вечера ему удалось вырваться, чтобы поздравить её лично.       — Ты снова превзошла все ожидания, Гермиона.       — Я просто делаю то, что считаю правильным. Не более.       — А некоторые уверены, что ты способна на большее. Намного большее.       — Сомневаюсь, что есть дело важнее моего. Единственная должность выше моей — твоя.       — Именно так, — уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.       — Кингсли… к чему ты ведёшь?       — В следующем году выборы. Возможно… — он бросил взгляд в сторону судей, явно прислушивавшихся к их разговору, — ты могла бы выдвинуть свою кандидатуру.       Она замерла.       — Против тебя? Ни за что. Это было бы… неуважением ко всему, чему ты меня научил.       — Не против меня, Гермиона, — устало выдохнул он. — Настало время перемен. И если решишься ввязаться в это, я не стану соперничать. Напротив, помогу пройти через все политические дебри.       Она не верила своим ушам. Неужели он и впрямь собирался уйти? Тот, кто в одиночку взвалил на себя бремя восстановления после власти Пожирателей, кто с невозмутимой стойкостью вёл страну сквозь бесчисленные реформы и кризисы. А теперь, стоя перед ней, он с той же спокойной уверенностью утверждал, что именно она сможет справиться.       Должность министра магии всегда казалась ей чем-то отдалённым — скорее перспективой, которую можно было бы воплотить в жизнь когда-нибудь, но не сейчас, и уж точно не до того момента, пока Кингсли сам не примет решение уйти. Но не так внезапно.       Мысли спутались.       — Я… даже не знаю, что сказать.       — И не нужно. Просто насладись вечером. Остальное обдумаешь позже, — он мягко сжал её руку и с лёгкой улыбкой добавил: — Позволь сказать только одно. Я помню ту юную ведьму, которую встретил когда-то. И для меня честь видеть, какой женщиной ты стала. Я горжусь тобой, Гермиона. Думаю, из тебя вышел бы выдающийся министр магии… если однажды ты решишь, что готова.       На этих словах она и сосредоточилась. Сердце отбило уверенный ритм, страх на миг отступил, уступив место светлому трепету.       Но, открыв глаза, Гермиона столкнулась с беспощадной реальностью. Дементоры сомкнули кольцо почти вплотную. Их безгубые рты тянулись вперёд, искажённые лица проступали из тумана с пугающей чёткостью.       — Экспекто Патронум! — выкрикнула она, вложив в заклинание всю силу воспоминания.       Из кончика палочки вырвался яркий голубой свет. Выдра поднялась на задние лапы, ослепительно сверкая в сгущённой тьме, и сердито фыркнула.       Холод начал отступать. Гермиона направляла патронуса сквозь плотную толпу, сдерживая дрожь. Дементоры взвыли и отпрянули, столкнувшись с непреодолимой преградой.       Вот он — её шанс выбраться отсюда живой.       Гермиона глубоко вдохнула и ринулась вниз по склону. Острые камни впивались в босые ступни, галька рвала кожу, оставляя кровавые царапины, но она не замедлилась и не позволила боли разорвать концентрацию. Вся её воля, все мысли были сосредоточены на заклинании, что прорезало узкую трещину в плотной стене ужаса.       Даже рядом с серебристым патронусом Гермиона ощущала, как липкий страх подбирается ближе, а из глубин памяти восстают забытые кошмары.       Она тряхнула головой, сжимая палочку так, будто только она удерживала её на краю реальности. В памяти оживал не только гордый взгляд Кингсли, но и забытое чувство собственного достоинства, впервые вспыхнувшее в ней за многие годы.       Она сделала большее, чем просто одержала очередную победу.       Она изменила судьбы.       Её карьера выстраивалась из череды достижений и признаний за безупречно исполненную работу, но только теперь она по-настоящему изменила мир — не только для магглорождённых, но и для всего магического сообщества.       Она вспомнила, как делилась с Джастином своим решением баллотироваться. И как он, не задавая лишних вопросов, просто поддержал её, вселив ту уверенность, которой так не хватало.       Гермиона споткнулась о выступ камня, потеряла равновесие и покатилась вниз по склону. Земля с глухим ударом выбила воздух из лёгких, острая боль пронзила ногу. Попытка замедлить падение лишь обернулась новой вспышкой боли.       Сердце сжалось, и холодный страх обрушился на неё ледяной волной, захлестнув каждую мысль и каждый вдох. Паника едва не завладела ею, но, сжав палочку до онемения пальцев, она, превозмогая боль, цеплялась за ускользающее воспоминание.       Бледный силуэт выдры мерцал всё слабее, а сознание затягивал туман, размывая границы между реальностью и забвением.       Она снова попыталась подняться, но лодыжка предательски подогнулась, и ослепительная боль с такой силой пронзила ногу, что она тяжело рухнула обратно на землю.       Гермиона и представить не могла, насколько глубоко оказалась в кольце дементоров. Омерзительные твари сомкнулись вокруг неё, и с каждым мгновением пространство становилось всё мертвее и безнадёжнее. Лишь пока держался патронус, не гасла надежда. Нужно было бороться, не останавливаться, двигаться вперёд.       С трудом переведя дыхание, она поднялась на четвереньки, не разжимая сведённых до боли пальцев на палочке. Бледная выдра металась вокруг, теряя очертания и лишь слабо отталкивая сгущающуюся тьму. Гермиона прикусила губу, вспоминая, как над головой сыпался метеоритный дождь конфетти, как тяжёлая награда легла в её ладони и как Кингсли улыбался — гордо, мягко и с безмолвным одобрением, от которого теплее становилось даже в самой глубокой тьме.       Подавшись вперёд, она поползла, стараясь не замечать дементоров, пытающихся пробить границы слабого голубоватого света, исходящего от её патронуса. Камни резали кожу на ладонях, пальцы срывались по скользкой, сырой земле, но она не останавливалась — даже тогда, когда снова рухнула и едва не выпустила палочку из онемевших рук.       Всё её тело дрожало от холода, словно сама жизнь покидала его вместе с последними отблесками тепла. Казалось, кровь застыла в жилах, превратившись в неподвижный свинец, а разум погрузился в вязкое оцепенение.       Двигаться становилось всё труднее. Хотелось просто лечь, свернуться калачиком и спрятаться от всего, сохранить хотя бы крупицы тепла. Радостные воспоминания медленно таяли, исчезая одно за другим. Патронус почти угас — слабый голубоватый свет лишь едва мерцал у её головы.       Я не выберусь отсюда… — с ужасом осознала Гермиона.       Сердце болезненно сжалось, слёзы наворачивались на глаза, но она упрямо продолжала сползать вниз по склону, едва волоча одеревеневшее тело. Воздух наполнился зловещим воем медленно и неотвратимо приближавшихся дементоров. С каждой секундой её силы иссякали, превращаясь в лёгкую добычу для их голодного ужаса. Они питались её страхом и отчаянием. Теперь ничто не могло остановить их. Они были уже слишком близко.       Гермиона рухнула на острые камни, крепко сжимая палочку у груди. Кожа натягивалась, словно тонкая мембрана, а всё тепло и сила, что ещё дрожали внутри, сосредоточились у сердца, в тщетной попытке уцепиться за жизнь.       Патронус едва мерцал, испуская бледный, эфемерный отблеск голубого пламени, едва различимого на фоне бездонной тьмы, пронизывающего холода и липкого ужаса. Она лежала, прижавшись к промёрзшей земле, и неотвратимая дрожь охватывала всё её тело, ритмично сжимая мышцы в болезненных спазмах.       Холодный металл коснулся её кожи, и в тот же миг она вспомнила о медальоне, который ей дал Северус. В порыве отчаянной надежды Гермиона сжала его в ладони, словно единственную опору, за которую можно было уцепиться в этой бездне безысходности.       Он обещал найти её. Где бы она ни была.       Но нет.       Он не придёт.       Никто не придёт.       Это конец.       Она умрёт здесь, в ледяной тьме, с разорванной душой — в пасти самых отвратительных созданий.       Надежда угасла в тот самый миг, когда патронус растворился, уступив место непроглядной тьме. Последние отблески воспоминаний померкли, и с новой вспышкой боли в ноге из горла вырвался пронзительный крик.       Костлявые ледяные пальцы с неумолимой жёсткостью вцепились в неё. Вокруг разнесся пронзительный, нечеловеческий вопль — отвратительные твари терзали её, извергая ярость и безумие, сражаясь друг с другом в беспощадной, безумной схватке.       Она снова оказалась в мрачных стенах Малфой-манора. Беллатриса Лестрейндж вопила ей в ухо, срывая голос, требуя признаться, что ещё они стащили из сейфа. Знакомая, тягучая боль медленно поднималась по предплечью. Лезвие рассекало кожу, оставляя за собой вязкую, пульсирующую дорожку. Шёпот «Круцио» скользил по телу, проникал до самых нервов, заставляя выгибаться в безмолвной агонии — той самой, которую уже невозможно стереть из памяти.       В следующее мгновение она уже была в своей спальне. Мальчишка сдавливал её горло, прижимая к стене с неослабевающей силой, требуя молить о пощаде.       Она не могла закричать.       Тело отказывалось слушаться.       Она стала пленницей собственных кошмаров — тесной, невыносимой клетки без единого шанса на побег. Воля исчезла, силы покинули её, словно высосанные изнутри. На зыбкой грани между сознанием и забвением она ощутила, как ледяные, костлявые пальцы вонзились в кожу, словно ржавые крюки. Сквозь угасающий страх она медленно приподняла голову, цепляясь за последнюю, едва уловимую надежду увидеть спасение.       Но перед ней раскрылась лишь бездонная, чёрная пасть дементора.       Это было невыносимо жуткое, извращённое ощущение.       Тварь с острыми когтями пыталась высосать из неё душу, вырвать всё до последней капли. Этот ужас не был похож ни на один из кошмаров, что терзали её во снах. Её разрывали на части, и каждый внутренний шов вопил от невыносимой боли. Сопротивление ослабевало, тело сдавалось, а всё, что составляло её сущность, медленно ускользало в бездонную пасть чудовища.       Осталась лишь невыносимая боль. Опустошение. И безграничная пустота, лишённая всякого света и конца.       Внезапно она рухнула на землю. Внутри что-то с треском надломилось, словно сломанные кости с усилием встали на место.       — Гермиона, держись, мы уже рядом! — прозвучал в её сознании знакомый голос, и тепло медленно растеклось по всему телу.       Минуло мгновение, прежде чем Гермиона узнала голос Рона. Она прижала ладони к губам, боясь, что вместе со слезами вырвётся сама душа. Тело обмякло, и она разрыдалась, позволяя нахлынувшим чувствам овладеть собой.       Рон вновь позвал её по имени, повторяя, что они уже близко — и с каждым его словом в груди разгоралась надежда.       Гермиона открыла глаза и увидела перед собой два ослепительно синих силуэта. Лань и терьера. Они неустанно отражали нападение дементоров, создавая вокруг неё живое, пульсирующее кольцо. Лань вставала на дыбы, тяжело грохоча копытами и нависая над её телом, в то время как терьер без устали носился по кругу, лая и рыча на каждого, кто осмеливался приблизиться.       Это всё сон.       Этого не могло быть на самом деле.       Неужели в самый последний миг, когда душу высасывают из тела, воображение посылает последнее утешение — иллюзию, в которой её чудом вырывают из когтей смерти?       Но если это всего лишь сон — отчего тогда острая, неумолимая боль?       А если нет… Тогда где Северус и Рон? Патронуса невозможно вызвать вслепую, без точного знания местоположения человека.       Гермиона зажмурилась, упёрлась ладонями в холодную землю и попыталась подняться. Рёв дементоров заглушал всё вокруг, в ушах стоял вязкий гул. Стоило ей едва пошевелить ногой, как тело пронзила жгучая, нестерпимая боль. Кость была явно сломана. Сердце грохотало в груди, пульс отдавался в каждом нерве, и она с трудом удерживалась, чтобы не рухнуть обратно.       И в тот самый момент, когда она уже была на грани, сквозь плотное кольцо дементоров прорвался ещё один голубой силуэт.       Олень с опущенной головой ворвался в круг позади неё, ловко перепрыгнул через её плечо и занял место рядом с терьером, расширяя сияющий щит.       Она попыталась обернуться, но в ту же секунду резкая вспышка боли пронзила ногу. Голова закружилась, и она не сумела удержаться. Медленно начала оседать, теряя равновесие под натиском боли, но прежде чем она коснулась земли, тёплые руки мягко подхватили её сзади и осторожно приподняли.       Сначала ей показалось, что это дементор. Всё внутри сжалось от леденящего ужаса. Паника мгновенно накрыла сознание, захлестнув без остатка. Она вскрикнула, задыхаясь от страха, и дёрнулась, пытаясь вырваться из чьих-то объятий. Но уже в следующий миг ощутила, как её прижимают к тёплой, живой груди. В нос ударил знакомый, родной запах — тот самый, что дарит покой и чувство безопасности.       Гермиона застыла и прекратила всякое сопротивление. Тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, она прижалась лицом к плечу, словно это стало для неё единственной опорой в этом неумолимом кошмаре.       Она не была до конца уверена, чьи руки крепко удерживали её — Гарри, Рона или Северуса. Всё сливалось в хаос, а сердце грохотало в ушах, заглушая разум. Но одно она знала наверняка: тот, кто прижимал её к себе, пришёл. Пришёл, чтобы спасти.       Она ощутила, как чья-то рука скользнула под колени, а сразу после этого её легко и уверенно подняли, словно нежно подхватывая невесту. Внезапная, режущая вспышка боли пронзила тело, и она невольно вскрикнула, уткнувшись лицом в твёрдое мужское плечо.       — Ты с нами? — тревожный голос прорезал тишину, едва заметная хрипотца придавала словам особую глубину, и Гермиона ощутила, как этот зов отозвался вибрацией в его груди. Это был Северус. Только он мог говорить таким голосом. Только он умел держать её так — крепко и бережно, словно в его руках покоилось нечто бесценное. — Гермиона, ответь мне!       Сознание медленно угасало, погружаясь в вязкую пелену боли, а сердце, словно обезумевшее, с яростной настойчивостью гремело в висках, отдаваясь глухим эхом в глубине черепа. И всё же, несмотря на этот монотонный гул и липкое оцепенение, до неё дошло: Северус хотел убедиться, что дементоры не успели поцеловать её, что душа по-прежнему принадлежит ей.       — Они не поцеловали меня, — прошептала она едва слышно, с трудом, но достаточно отчётливо, чтобы он уловил каждое слово.       Руки, нежно обвившие её, сжались сильнее, словно в этот самый момент он твёрдо решил не отпускать её ни при каких обстоятельствах.       — Она у меня! — пробасил он, перекрывая оглушительный вой и зловещее шипение существ, что кружили вокруг.       Гермиона с трудом повернула голову. Даже малейшее движение давалось ей с огромным усилием. Вокруг всё растворялось в расплывчатой дымке, но она сумела разглядеть Гарри и Рона: по обе стороны от Северуса, с поднятыми палочками, напряжённых и сосредоточенных.       Гарри бросил быстрый взгляд через плечо, и в холодном голубом свете его глаза, зелёные, но напряжённые, вспыхнули пугающе ярко.       — Северус, оберни патронуса вокруг себя. Я иду первым. Рон, прикрывай сзади.       Не теряя ни мгновения, они двинулись вперёд плотным, неразрывным строем. Гермиона, превозмогая боль, пристально следила за тем, как Гарри ведёт их сквозь гущу дементоров. Олень, с низко опущенной головой, стремительно прорывался вперёд, яростно рассекал рогами мрак, прокладывая дорогу. Рядом неслась лань Северуса, с безукоризненной грацией и ледяным равнодушием отбрасывая прочь безрассудных тварей, осмелившихся подступиться слишком близко.       Рона она почти не слышала — лишь отдалённый лай его терьера, пробивавшийся сквозь гул в ушах.       С каждым шагом тело всё сильнее дрожало, а повреждённая нога взрывалась новой, нарастающей волной боли. Каждое движение Северуса будто раздирало её изнутри. Гермиона сжимала зубы, сдерживая крик, но порой боль накатывала с такой яростью, что перед глазами вспыхивала ослепительная белизна, и она едва не теряла сознание.       — Ты пришёл… — выдохнула она, голос её был слабым и прерывистым, но в нём звучало то недоверчивое облегчение, что рождается лишь у тех, кто коснулся самой грани смерти. Пульс постепенно замедлялся, и слова хлынули из неё сбивчиво, без остановки, словно прорвавшаяся плотина. Она вцепилась в складки сюртука, не отрывая взгляда от его лица. — Я думала… Мерлин… думала, что это конец… но ты пришёл.       — Мне нужно сосредоточиться, — прошептал он, едва касаясь губами её виска. Голос его звучал глухо, словно сдержанное рычание, наполненное такой неоспоримой силой, что она невольно застыла. — Успокойся. Ты в безопасности.       Гермиона крепче прижалась к нему и закрыла глаза. Дыхание стало глубже, ровнее. Она изо всех сил удерживала этот спасительный ритм, сосредотачиваясь на нём, чтобы не поддаться бездне и не потерять сознание. Шаг за шагом они продолжали пробиваться вперёд, прорезая нескончаемую стену ледяной тьмы.

***

      Северус не отходил от Гермионы ни на мгновение с той самой минуты, как они, наконец, оказались в её доме. Он прочно и неотступно прижимал её к себе, не позволяя вырваться из объятий, пока не уложил в постель. И даже тогда ему пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержать бушевавшие эмоции. Однако в присутствии Поттера и Уизли он не допустил ни малейшего проявления чувств. Пусть они и пришли на помощь, им вовсе не обязательно было знать, насколько глубоко его потрясло случившееся.       Сердце по-прежнему бешено стучало в груди, а в голове разносился гул тревожных мыслей.       Они могли потерять её навсегда.       Когда портключ внезапно вырвал Гермиону прямо из кресла, его охватила ледяная паника. Медальон, который он вручил ей накануне, указал координаты где-то на краю северных островов — месте, о котором он не знал ровным счётом ничего.       Пусть он и обладал значительной силой, трезвый, лишённый самообмана рассудок не оставлял ни малейшего сомнения: в одиночку он не справится. Помощь была необходима. Как бы ни отталкивала сама мысль просить о ней. По крайней мере, чтобы успеть укрыть Гермиону в месте, которое действительно можно было бы назвать безопасным. И потому он решился на то, что ещё совсем недавно казалось немыслимым.       Он обратился за помощью к Гарри Поттеру.       Едва Северус успел прийти в себя и до конца осознать произошедшее, как в гостиной уже появились Поттер и Уизли. Действуя быстро и без лишних слов, они наметили план: аппарировать как можно ближе к координатам медальона, чтобы немедленно вырвать Гермиону из плена. Северус должен был незамедлительно укрыть её в надёжном убежище, тогда как остальные отправлялись в преследование похитителей.       Они не ожидали встретить дементоров. Тем более — в таком числе.       Северус и представить не мог, что сердце его способно сжаться с такой мучительной, разящей остротой — в тот миг, когда в клубящемся хаосе теней перед его глазами растворился её патронус. Не колеблясь ни на секунду, он метнул вперёд лань, стремясь вырвать для Гермионы хотя бы несколько драгоценных секунд. Уизли почти сразу последовал его примеру. Теперь он остался без малейшей защиты, полностью завися от Поттера.       Эмоции, столь тщательно сдерживаемые до этого момента, прорвались наружу: женщина, в чувствах к которой он только что признался и узнал об ответной симпатии, могла в любую секунду погибнуть. Или… остаться у него на руках всего лишь пустой оболочкой.       Он всё ещё не мог до конца оправиться от смешанного чувства ужаса и облегчения, когда услышал её голос. Когда она тихо произнесла, что всё ещё здесь. Что они успели. Не опоздали.       Северус стоял у двери её спальни, плечом к плечу с Поттером и Уизли, молча надеясь, что те покинут комнату без лишних вопросов. Чтобы он мог спокойно осмотреть Гермиону, понять, что с ней происходит, и, прежде всего, убедиться… что с ней действительно всё в порядке.       — С ней?.. — первым нарушил затянувшуюся тишину Рон, заглянув в комнату. Его лицо исказила тревога.       С тех пор как они покинули проклятый остров, никто из них не проронил ни слова. Северус прекрасно понимал: никто, кроме него, не имел ни малейшего представления о том, в каком состоянии была Гермиона. Но сам он так и не сумел сказать те слова, которые, возможно, были ей жизненно необходимы. Те самые, что могли бы убедить её, что теперь она в безопасности.       — Она цела. Но, скорее всего, пребывает в шоковом состоянии.       Это был его самый глубокий страх, пока они продвигались вверх по крутой, предательски осыпающейся тропе. Что даже если удастся спасти тело, душа будет утрачена безвозвратно. К тому же, он не знал, что именно происходило с ней в тот мучительный час, пока она оставалась у них. До того самого момента, когда он, наконец, заключил её в объятия, надеясь, что ещё не слишком поздно.       — Я останусь с ней на ночь и прослежу за всеми возможными последствиями.       Поттер и Уизли облегчённо выдохнули и обменялись взглядами.       — Мерлин, я в жизни не видел столько дементоров, — пробормотал Гарри, встряхивая растрёпанные волосы. — Ещё один пункт в списке «вещей, которые я никогда не хочу пережить снова».       Северус не мог не признать очевидного. Ни в Азкабане, ни у стен Хогвартса ему не доводилось видеть столь чудовищное скопление дементоров. Никогда прежде их не выпускали в таком количестве. И если бы он тогда не принял решение обратиться за помощью, всё могло обернуться иначе. Их было слишком много. Даже для сильнейшего мага это было бы непосильной задачей.       — Один я бы не справился, — произнёс он ровно, без тени неловкости. — И благодарю вас обоих.       — В любое время, Северус, — ответил Гарри с таким выражением, в котором, казалось, смешались искренность и едва заметная гордость.       Уизли молча кивнул, не отрывая взгляда от беспокойно спящей девушки:       — Для неё — что угодно.       Северус бросил короткий взгляд в сторону спальни, откуда едва слышно донёсся прерывистый стон Гермионы.       Уизли уже шагнул к двери, готовясь войти, но внезапно замер, обернулся и вопросительно взглянул на него:       — Ты справишься один? Сможешь позаботиться о ней?       Северус лишь коротко кивнул:       — Более чем. А у вас — семьи, к которым следует вернуться.       Между Поттером и Уизли промелькнул немой, но недвусмысленный взгляд. Оба одновременно обернулись к Северусу, и Рон, не сказав ни слова, отступил от двери.       — Если что-то понадобится — мы всегда на связи, — сказал Гарри, мягко подтолкнув друга к лестнице. — Передай ей, что мы зайдём завтра, после работы.       — Учту.       Он без труда понял: именно Поттер придал другу ту уверенность, которой тому не хватало, чтобы отпустить. Уизли кивнул напоследок и медленно зашагал вниз по лестнице. Северус оставался на месте, не сводя с них взгляда, пока внизу дважды не вспыхнул камин.       Он прикрыл глаза и медленно вдохнул, пытаясь обуздать нарастающий хаос мыслей и отстраниться от чувств, которые в этот момент были неуместны. Сейчас не время для личных переживаний. Важно было лишь одно — сосредоточиться на её состоянии и дать ту поддержку, в которой она, несомненно, нуждалась после всего, что пришлось пережить. Он знал, что потрясения такого рода не проходят бесследно. Они оседают в глубине памяти и, если оставить их без внимания, однажды обязательно напомнят о себе.       Собравшись с мыслями, он сделал вдох и переступил порог её спальни.       Подойдя ближе, он ощутил, как тревога мгновенно сжала грудную клетку. Её ступни были залиты кровью, левая распухла до неестественных размеров. Одежда промокла насквозь, на белизне простыней проступали багровые отпечатки ладоней. Веки оставались плотно сомкнутыми, тонкие пальцы сжимали ткань с лихорадочной настойчивостью. Дыхание звучало необычайно ровно, словно она сознательно сдерживала боль, не позволяя ей прорваться наружу.       Северус остановился у края кровати, медленно опустился на колено и лёгким движением ладони коснулся её плеча.       Гермиона вздрогнула и судорожно выдохнула. Медленно повернулась к нему, и в её карих глазах застыла немая, невыносимая боль.       — Где болит?       Свободной рукой он извлёк палочку и, сосредоточившись, медленно провёл ею над её телом. Каждое движение было точным, выверенным — диагностические чары скользили по коже, выявляя даже самые незначительные повреждения.       Он рассчитывал справиться собственными силами. Доверять было некому. Даже целителям из Мунго. И всё же, если раны окажутся глубже, чем позволят исцелить его умения… другого выхода у него не останется.       Пока что он не обнаружил ничего, что могло бы вызвать у него беспокойство: раны на руках оказались неглубокими, а вывихнутое запястье поддавалось коррекции без особых сложностей.       Гермиона глубоко вдохнула, стараясь держаться, и, не сводя глаз с потолка, указала на ногу:       — Кажется, что-то сломала… ниже колена. Я сорвалась с холма, когда пыталась убежать.       Северус молча сменил положение и провёл палочкой вдоль её левой ноги. Губы его сжались в тонкую линию, когда он определил характер повреждений.       — Перелом в двух местах — колено и лодыжка. Падение было действительно серьёзным, — он сделал паузу, в голосе сквозило беспокойство: — Будет неприятно… но боль уйдёт быстро. Позволишь мне помочь?       Гермиона решительно кивнула и сжала простыни ещё крепче, затаив дыхание в ожидании.       Северус тихо произнёс заклинание, и кости с лёгким щелчком встали на место. Хруст эхом прокатился по комнате, и он невольно поморщился.       Внезапный крик сорвался с её губ.       Услышать её голос, осознать, что она испытывает боль, — после того как он уже почти свыкся с мыслью, что её, возможно, не спасти, что её могли забрать… — потрясло его сильнее, чем он готов был признать. Что-то внутри него с треском дало трещину.       Влечение, которое он испытывал к ней, начало меняться. Оно переросло во что-то иное… В желание оберегать. Не из чувства долга, а исходя из внутренней потребности. Он остро ощущал необходимость в её безопасности, как в чём-то неотъемлемом для самого себя.       Чувства к ней стали иными. Смягчились и углубились, наполнились заботой и тревогой. Он осторожно взял её за руку, аккуратно касаясь повреждённой кожи, словно пытаясь хоть немного облегчить её боль. Она лежала на кровати, тяжело дыша, грудь резко поднималась и опадала после наложенного заклинания.       — Мне уже гораздо лучше, спасибо, — выдохнула она, слегка запрокинув голову.       Северус молча кивнул и поднялся, отпуская её руку. Не столько из желания отстраниться, сколько из боязни, что голос предаст его. Он направился в свою комнату за мазью и настойкой душицы, принуждая себя сосредоточиться на необходимом. Больше всего он хотел заключить её в объятия, прижать так крепко, чтобы все сомнения рассыпались в прах. Убедиться, что она действительно здесь — живая, невредимая, что эти твари не смогли отнять то, что стало для него самым дорогим. Он жаждал встретить её взгляд, коснуться её кожи, почувствовать её тепло — удостовериться, что всё происходящее не иллюзия. Глубоко вдохнув, Северус напомнил себе, что у неё ещё есть раны, требующие лечения, и сосредоточился на этом.       Когда он вернулся, она уже сидела на кровати, тяжело дыша от напряжения и стискивая зубы. Видимо, в его отсутствие успела переодеться в чистую одежду, и по кровавому пятну на полу он без труда догадался, что это лишь усугубило состояние её ноги.       Он жестом велел ей лечь обратно, держа в другой руке всё необходимое для обработки ран.       На её лице промелькнуло упрямое, хмурое выражение, но она всё же подчинилась.       — Ты разочарован во мне?       Северус сел у изножья кровати, осторожно поднял её ступню и опустил себе на колени, внимательно изучая повреждения. Кожа на обеих стопах была изодрана в клочья, но одна пострадала особенно сильно — по своду от подушечки до пятки пролегал глубокий, рваный разрез, едва не доходящий до сухожилий.       — С какой стати мне быть разочарованным? — спросил он спокойно.       — Я едва не умерла… или, точнее, чуть не пережила нечто хуже смерти, — тихо произнесла Гермиона. Лицо её болезненно дёрнулось, когда он аккуратно извлёк из глубокой раны застрявший камешек.       Северус покачал головой, налил в разрез тёмный отвар и, не отводя взгляда от раны, произнёс:       — Ты выдержала нападение дементоров в одиночку. Больше часа. Если говорить откровенно — я впечатлён. Любая другая ведьма на твоём месте давно бы превратилась в пустую оболочку.       Жидкость зашипела и вспенилась, и рана начала медленно затягиваться.       Пальцы её ноги судорожно дёрнулись в его ладони, и, едва удерживая дыхание, она прошептала:       — Мне не стоило брать ту книгу.       — Нет, — отозвался он резко, — это я должен был проверить всё, что ты принесла, прежде чем позволить тебе к ним прикасаться.       Раздражение сквозило в голосе, но адресовано оно было вовсе не ей.       Он уже принял окончательное решение: отныне всё, что попадает в дом извне, будет проходить исключительно через его руки. Без исключений. Эту обязанность следовало взять на себя с самого начала, но он, увы, недооценил либо дерзость, либо мастерство тех, кто решился на столь изощрённый ход. Подложить ей нечто прямо у него под носом — это требовало не только безрассудства, но и хладнокровного расчёта.       Северус вновь покачал головой, отгоняя навязчивую мысль, которая, если дать ей ход, легко могла разрастись в глухое, липкое чувство вины. Ему меньше всего хотелось вновь и вновь прокручивать случившееся — и без того хватало давления, что сжимало затылок изнутри, холодным, неотступным кольцом.       — Впрочем, об этом мы поговорим позже. Сейчас тебе действительно необходимо отдохнуть. И ты это заслужила.       Она не возразила. Лишь молча кивнула. И это встревожило его куда сильнее, чем любой протест. Гермиона никогда не соглашалась, когда ей говорили отдохнуть. Она спорила, возмущалась, доказывала, что справится. Её безмолвное согласие красноречиво свидетельствовало, что случившееся затронуло её глубже, чем он предполагал.       Северус бережно обработал вторую ступню, затем, не торопясь, перешёл к её рукам, аккуратно втирая мазь в израненные пальцы. Его взгляд неотрывно следил за каждой царапиной, пока ткани не начинали понемногу восстанавливаться. Он настойчиво убеждал себя, что дело вовсе не в желании прикасаться к ней дольше, чем необходимо.       Когда не осталось ни одной уважительной причины оставаться — все раны были обработаны, простыни очищены от крови, а настои и заклинания возымели действие, — он нехотя признал, насколько опасно подошёл к грани допустимого.       — Тебе стоит поспать. Ты, должно быть, вымотана, — тихо произнёс он, поднимаясь и уже собираясь унести всё лишнее, когда ощутил, как её пальцы внезапно и судорожно вцепились в его предплечье.       — Пожалуйста… не оставляй меня одну.       Он замер. Их взгляды встретились, и в глубине её глаз он увидел то, чего никак не ожидал — неприкрытый страх. Не паническое отчаяние, не детскую растерянность, а хрупкую, истончившуюся до предела уязвимость.       Одним плавным движением он направил склянки и мази обратно в свою комнату и, не говоря ни слова, вновь опустился на край кровати. Его руки сомкнулись на её ладонях.       — Не уйду, — выдохнул он, стараясь скрыть облегчение от того, что она нуждалась в его присутствии.       Он с трудом сдерживал нарастающее желание обнять её, прижать к себе, укрыть от всего, что могло причинить боль. Внутри разгорался тихий пожар, который он изо всех сил пытался не допустить к поверхности.       Гермиона облегчённо выдохнула и робко наклонилась вперёд, устроившись так, чтобы голова удобно оперлась на его плечо.       — Так можно? — тихо спросила она. — Когда ты рядом, я ощущаю спокойствие. Кажется, сейчас мне просто необходимо, чтобы меня крепко обняли.       Её слова, словно ключ, ослабили железный самоконтроль, которым он сдерживал себя всё это время.       Он не ответил. Лишь тихо забрался на кровать, лёг рядом и обнял её, прижимая к себе. Устроил так, чтобы её спина опиралась на его грудь, а руки сомкнулись на её теле. Голова наклонилась к её макушке — и он прижал её с той же непоколебимой решимостью, с какой когда-то поклялся не отпускать.       Гермиона не сопротивлялась и не отстранялась. Напротив, будто давно привыкшая к этой близости, она медленно двигалась ему навстречу. Её руки обвились вокруг его талии, и она прижалась лицом к складкам его сюртука.       — Так… нормально, Гермиона? — прошептал он, испытывая странную смесь глубокого удовлетворения от её близости и едва уловимого сомнения. Слишком многое было нарушено этим, казалось бы, простым прикосновением.       Она подтянулась ещё ближе, уткнувшись лицом в его шею.       — Да. А тебе… удобно?       Удивительно, но да.       Ему и правда было удобно. Впервые за долгое, слишком долгое время. Всё, что бушевало в сознании, отступило, стоило ей устроиться у него в руках. Так он мог быть уверен, что её не уведут — ни этот кошмар, из которого они только что вырвались, ни какой-либо другой. Так он мог заглушить немой ужас, который продолжал гнездиться в груди. Ужас от того, как близко она была к пустоте, к утрате самой себя.       Он медленно выдохнул, чувствуя, как стянутый болью спазм наконец сдаётся под её теплом.       — Да.       Она прижалась крепче, её дыхание скользнуло по его шее тёплой волной, и это едва ощутимое прикосновение разлилось по телу тонким, почти невесомым удовольствием. Северус закрыл глаза, позволяя себе просто быть — здесь и сейчас. Её тепло, её близость — всё это отгоняло тревогу, которая ещё недавно сковывала его изнутри.       С ней действительно всё в порядке.       Он не опоздал.       Сознание, вынырнув из глубины размышлений, уловило лёгкое касание тёплых губ к его подбородку.       Его глаза широко раскрылись, и он устремил взгляд на девушку. Она опиралась ладонями о его грудь, приподнявшись, чтобы их глаза встретились на одном уровне.       — Спасибо, — прошептала она.       — Тебе не за что благодарить меня. Ты не должна была оказаться в таком положении, — тихо ответил он, опуская руки к её бокам, будто именно это удерживало его от более решительных действий.       — Спасибо, что спас меня. Что дал почувствовать себя в безопасности. И за вчерашний вечер… на кухне, — её голос едва дрогнул, а лёгкая, почти детская улыбка заиграла на губах. — За всё это.       Её пальцы скользнули вверх по его груди, и она уютно устроилась на его предплечьях, прижимаясь ближе. Он сглотнул. Это лёгкое прикосновение разбудило в нём отклик, глубже, чем он был готов признать.       — Не за что.       Карие глаза скользнули к его губам, а затем вновь встретились с его взглядом — и он понял её вопрос ещё до того, как она осмелилась произнести его вслух.       — Можно я тебя поцелую? — тихо, с робостью спросила Гермиона.       — Да.       Где-то в самых тёмных глубинах сознания ещё отголоском звучал холодный голос разума: это неправильно, это нарушает все правила. Но даже он уже утратил силу убедительности. Их первый поцелуй едва не стал последним — эта тревожная мысль глухо резонировала в его голове, разрушая остатки самоконтроля. Он жаждал поцеловать её ничуть не меньше, чем она его. И это желание превосходило любые запреты.       — Поцелуй был бы… очень кстати.       Следующее, что он ощутил, — это мягкое прикосновение её губ к своим, наполненное безмолвным и безусловным доверием. Она прижималась к нему всем телом, а ладони нежно обвивали его лицо. Северус ответил поцелуем, осторожно наклонив голову так, что их носы едва соприкоснулись, и провёл рукой по её спине. Этот поцелуй был одновременно трепетным и всепоглощающим, стирая возведённые между ними границы.       Он прижал её к себе, одной рукой мягко скользя по пояснице, а другой — крепко удерживая между лопатками, не позволяя отдалиться, с каждым мгновением прижимая всё сильнее.       У неё перехватило дыхание, словно она вынырнула после долгого, мучительного погружения. Губы стали жадными и требовательными, наполненными нетерпеливым жаром. Гермиона обвила его шею, пальцы скользнули в волосы, и она прижалась к нему всем телом, будто желая раствориться в нём, слиться до последней клетки, стать одним целым.       Звуки, рвущиеся с её губ, нежное скольжение пальцев у основания его черепа, обжигающий жар её поцелуя — всё это сплелось в неразделимое целое, затмевая рассудок и высвобождая сокрытые глубоко желания.       Его рука плавно скользнула с её плеча к затылку, когда он позволил сдержанному поцелую сомкнутых губ перерасти в жаркий, жадный поцелуй, где языки сплетались в неторопливом, жгучем танце. Всё ещё крепко прижимая её к себе, Северус опустился на кровать, так что она оказалась сверху, и удерживал её, не позволяя отстраниться, пока их губы снова и снова не находили друг друга.       Её пальчики были настойчивы: три из них скользнули к узлу его шейного платка, будто желая его развязать.       Страсть их поцелуев нарастала, её движения отзывались в нём всё более явственным откликом. Северус ощутил, как возбуждение начинает неумолимо стягивать ткань брюк, и, стараясь не спугнуть момент, осторожно изменил положение, отводя бёдра, чтобы ослабить прикосновение в области паха.       Северус обычно контролировал естественные реакции своего тела куда лучше. Но сейчас… всё было иначе. После всего пережитого его самоконтроль трещал по швам. Адреналин, медленно покидающий кровь, лишь усиливал действие её настойчивых поцелуев, пробуждая новые, непредсказуемые чувства к ней. Только этим он мог оправдать то, что кровь, вопреки всем запретам, устремилась в самое неподходящее место.       Гермиона подтянулась вместе с ним, прижимаясь всем телом, и в этот миг он понял, что она заметила выступающую эрекцию. Её дыхание сбилось у его губ, на мгновение она замерла.       Северус открыл глаза и встретился с её взглядом — зрачки расширились, а щеки нежно окрасились румянцем… Но она не отступила, как он ожидал. Напротив, плавно и чувственно прижалась к нему всем телом, вызывая в нём тихий стон, когда пальцы его нежно запутались в её волосах. Он издал приглушённый, невольный звук наслаждения — и её губы вновь с жадностью и настойчивостью сомкнулись с его, едва позволяя удержать самообладание.       Он понял, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, если немедленно не возьмёт себя в руки.       Разжав пальцы, осторожно освободил волосы и, обхватив ладонями её лицо, оторвался от губ. Северус выдохнул её имя — и только тогда заметил, как тяжело дышит, как глухо колотится сердце, отдаваясь грохочущим эхом в ушах. До этого вся его реальность сводилась к её прикосновениям, к почти осязаемой связи между ними — и, кроме болезненного напряжения в паху, он не замечал ничего иного. Теперь же ему предстояло вернуть контроль, прежде чем тело поддастся инстинктам и утащит за черту, где ни права, ни оправдания искать преимущества у него не было.       В её взгляде, ещё минуту назад пылком и жадном, теперь проступила сдержанная тревога — уголки глаз дрогнули, а в глубине мелькнула тень разочарования.       — Прости, я просто… — она судорожно вздохнула и приподнялась, опираясь на руки, словно пытаясь создать между ними хоть немного расстояния, уже жалея о случившемся. — Если ты не хочешь… если это было слишком… — её голос дрогнул. — Я пойму.       Будь милостив, Мерлин…       Северус глубоко вдохнул, стараясь укротить сердце, которое всё ещё гремело в груди. Свободной рукой коснулся её щеки, нежно провёл пальцами по коже, пытаясь через прикосновение выразить то, что слова пока не в силах передать.       — Гермиона, дело не в том, что я не хочу тебя, — произнёс он, и, пожалуй, именно сейчас, когда бо́льшая часть крови устремилась прочь от рассудка, быть искренним стало проще, чем когда бы то ни было. Хотя контроль над собой постепенно сдавал позиции. — Тебе нужно дать себе время. Восстановиться после всего, что ты пережила.       — Я была на грани, — выдохнула она, и в её взгляде мелькнуло мучительное, почти отчаянное желание, от которого у него невольно пробежал холодок. Пальцы её впились в края сюртука, будто удерживая себя от падения в бездну, если ослабит хватку. — Это ощущение не отпускает меня… будто душу вырывают изнутри…       Гермиона вздрогнула, плотно зажмурилась и резко покачала головой, словно стараясь прогнать навязчивое наваждение.       — Я не хочу этого чувствовать, — прошептала Гермиона, голос её дрожал, а в глазах читалось такое отчаяние, которого он никогда прежде не видел. Она прикусила край нижней губы, наклонилась вперёд, и тёплое дыхание коснулось его губ: — Северус… напомни мне, что я ещё жива. Пожалуйста.