Глава 16

      На протяжении всей недели его не оставляло глубоко засевшее предчувствие, будто он упускает нечто важное. Покушения на Гермиону и Ромильду разительно отличались друг от друга, и та неуловимая нить, что должна была их связывать, упорно ускользала от понимания.       Северус ненавидел подобное состояние. Неведение всегда было для него самой утончённой и невыносимой пыткой. Это чувство, словно острый гвоздь, вонзившийся в висок, жило в нём ещё с детства, когда самым мучительным становилось осознание собственного непонимания происходящего. И теперь, когда события вновь приобрели пугающую зыбкость и неопределённость, прошлое оживало с нестерпимой яркостью, извлекая на поверхность то, что он долгие годы тщетно пытался похоронить в самых дальних уголках памяти. Воспоминания разжигали раздражение, и любое неуместно брошенное слово, любая замедленная или неловкая реакция лишь усиливали эту обострённую нетерпимость. В таком состоянии сосредоточиться было почти невозможно. Едкие замечания срывались с губ прежде, чем разум успевал их остановить. И хотя он прилагал все силы, чтобы не срываться на Гермиону, сдержанность удавалось сохранить далеко не всегда.       Второй пленённый Пожиратель, тот самый, что едва не лишил Ромильду жизни при помощи редчайшего ингредиента, оказался столь же совершенно бесполезным, как и первый. Более того, производил впечатление законченного безумца: бессвязные угрозы, нервные подёргивания, отчаянные попытки выхватить любую возможность к бегству. В его облике слишком явственно проступали черты Беллатрисы, и оттого желание допросить его собственноручно становилось почти невыносимым. Вцепиться в горло, вытрясти правду… эта мысль возвращалась снова и снова. Северус даже отправил официальный запрос, однако получил категорический отказ.       Попытка надавить на авроров, указав на отсутствие среди них легилиментов, безнадёжно увязла в той же липкой трясине бюрократии. Формально он выступал лишь в качестве телохранителя Гермионы, а она сама не имела никакого отношения к министерству. Следовательно, никаких законных оснований для вмешательства попросту не было.       Мерлин, как же он ненавидел бюрократию. Северус искал обходные пути, пытался заручиться поддержкой влиятельных фигур, но даже Кингсли, несмотря на всю полноту своей власти, оказался крепко связан по рукам и не смог выдать особого разрешения.       По крайней мере, именно так гласило официальное письмо.       Ни Северусу, ни Гермионе так и не удалось добиться личной встречи с министром. Секретарь уведомила их с сухой, подчеркнуто бесстрастной вежливостью, что глава ведомства по горло погружён в подготовку к предстоящему балу и приближающимся выборам, до которых оставалось всего две недели. Она формально выразила сожаление от имени своего начальника и добавила, что «долг превыше всего», вследствие чего личная встреча могла состояться лишь на финальных дебатах.       Северус потребовал, чтобы факт его визита и официального отказа в приёме был в обязательном порядке зафиксирован документально. На случай, если сам министр даже не подозревает, что их попросту отсекают ещё на входе.       Результат повсюду оставался неизменным: сухие бумажные отписки, пустые, ничего не значащие извинения и бесконечные переадресации, уводившие в никуда. Даже Поттер, несмотря на все свои возможности, оказался совершенно бессилен и лишь беспомощно развёл руками.       — Тут явно что-то нечисто… Просто будь с ней, ладно?       Фраза, которая, казалось бы, должна была принести хотя бы лёгкое облегчение, ведь теперь он знал, что не один пребывает в неведении, лишь усугубила положение. Северус в полной мере ощутил собственную беспомощность.       Не будь риска вынудить Гермиону уволить его и тем самым лишить себя единственной защиты, он давно бы взялся за дело сам. Проник бы в камеры и вытряс из этих идиотов всё, что нужно. Двадцать минут — не больше, если пренебречь законами и осторожностью. И он знал, что справился бы. За два десятилетия министерство существенно усилило защиту, но Северус уже выявил как минимум две серьёзные бреши. Камеры охраняли лишь двое дежурных авроров, а остальное полагалось на чары. С жетоном можно было обмануть плетения и пройти незамеченным. Единственная сложность могла возникнуть при встрече с другим магом, да и то всё зависело от того, кто именно окажется на пути.       План раз за разом прокручивался в голове, но рисковать он не мог. Слишком многое стояло на кону, и подвергать Гермиону опасности он не собирался.       Внешне она держалась стойко, но Северус видел правду. Каждую ночь он слышал её крики, порождённые кошмарами после столкновения с дементорами, и прекрасно понимал, как сильно это травмировало её психику. Время должно было притупить боль, но наблюдать за её мучениями легче не становилось.       В первую ночь после нападения он вернулся к себе, ещё раз тщательно проверил защитные чары, коротко переговорил с Джастином и почти сразу провалился в тяжёлый сон. Поиски противоядия и предельное напряжение последних суток вымотали его до предела. Однако едва из спальни Гермионы донёсся пронзительный крик, Северус мгновенно вскочил с постели.       Предположив самое худшее, что кто-то сумел прорваться сквозь обновлённые чары, он стремительно вырвался из комнаты с палочкой наготове и резко распахнул дверь в её спальню. Но внутри обнаружил лишь Гермиону, которая металась по постели в приступе неконтролируемого ужаса.       Он осторожно разбудил её, мягко притянув к себе. Шёпотом звал по имени, настойчиво повторяя, что она в полной безопасности, что находится дома и что он рядом. Изо всех сил он сдерживал её трепещущие руки, не позволяя причинить боль ни ей самой, ни ему. Когда же в её взгляде наконец мелькнуло узнавание, Гермиона обмякла в его объятиях и разрыдалась у него на груди, впиваясь пальцами с такой отчаянной силой, что ногти оставили на коже жгучие следы. Это были надрывные рыдания глубоко сломленной женщины, в которых страх и облегчение переплелись в единый пронзительный порыв. Постепенно всхлипы затихли, сменившись неровным прерывистым дыханием. Она уткнулась лицом в его грудь и принялась бессвязно бормотать извинения, которые он даже не стал слушать.       Он слишком хорошо знал, что такое кошмары. Слишком ясно понимал, каким опустошительным бывает пробуждение, когда сознание вновь и вновь возвращается к пережитому или, в его случае, к содеянному. И хотя осознание того, что реальная опасность уже миновала, приносило лёгкое успокоение, Северус понимал, что оградить её от этих ночных видений он не в силах. Разве что при помощи зелья.       Но против кошмаров не существовало лекарства.       Он пытался найти его не раз.       Когда Гермиона достаточно успокоилась, чтобы сидеть без поддержки, она тихо попросила его остаться и переночевать в её комнате. Он понимал: если она не уснёт спокойно, не сомкнёт глаз и он сам. А если она примет сонное зелье, не сможет вовремя среагировать в случае опасности. Поэтому он согласился. Взял принесённую из своей комнаты подушку и лёг рядом.       С тех пор каждую ночь он спал рядом с ней, неизменно просыпаясь хотя бы раз от её крика.       Единственным исключением были ночи, когда она принимала сонное зелье. Но и тогда Северус не находил покоя: мысль, что в случае опасности она не сможет разбудить его, разъедала изнутри. Он боялся заснуть слишком глубоко и не успеть вмешаться. Да и собственные сны редко приносили утешение. Ему тоже являлись дементоры, и каждый раз он видел, как свет её патронуса угасает и тонет в вязкой тьме.       С каждым днём становилось всё тяжелее. Подъём по утрам давался с бо́льшим трудом, а тени под глазами всё больше походили на чёрные круги, которые Гермиона тщетно пыталась скрыть каждое утро.       Единственное, что придавало хоть какое-то чувство смысла, — это восстановление Ромильды. Гермиона сдержала обещание и навещала ведьму ежедневно, чтобы он мог наблюдать за прогрессом. Целительница, его бывшая ученица, не только не возражала, но и внимательно прислушивалась к его советам. Разумеется, формального медицинского образования у него не было, и многие его идеи невозможно было внедрить в практику. Но в Мунго хотя бы существовала бюрократия со здравым смыслом.       Когда же они с Гермионой отсутствовали, известия приносил Джастин. Ещё недавно Северус и представить не мог, что между этой парочкой может завязаться романтическая связь, но теперь это стало слишком очевидным. Если Гермиона могла обойтись без сопровождения, Джастин оставался рядом с больной, и целительница даже разрешила ему ночевать в палате. Сначала это вызвало сопротивление, но всё объяснили заботой о безопасности — ведь авроры больше не дежурили у дверей, — и необходимостью психологической поддержки, пока противоядие не было готово.       На его создание ушло несколько дней: подобное средство не купить в обычной лавке. С ингредиентами проблем не возникло, а в Мунго трудились лучшие зельевары мира, многие из которых когда-то тряслись перед ним на экзаменах.       Задержка с противоядием имела свою цену: Ромильда оставалась на фильтрующих пузырях дольше, чем следовало бы. Каждый день такой зависимости увеличивал риск того, что её организм никогда полностью не восстановится. Северус не стал смягчать правду — сказал прямо, насколько близка она была к смерти.       Когда в Мунго наконец поняли, с чем имеют дело, отёк удалось снять, и лицо ведьмы постепенно приобрело естественный цвет. Но вместе с облегчением вернулась и её маниакальная тяга к работе. Едва взяв в руки перо, она снова принялась диктовать письма и распоряжения — прямо с больничной койки.       Северус был вынужден признать: её упорству можно только позавидовать. Ни уговоры Гермионы, ни настойчивость Джастина не могли заставить её остановиться. Она продолжала рассылать указания, требовать сводок и вести дела так, словно находилась не в палате, а в своём кабинете. В этом рвении ощущалась лихорадочная поспешность — словно она сама догадывалась: хоть шанс и невелик, организм может уже никогда полностью не оправиться от яда.       Во время визитов Северус неизменно занимал место у двери, настороженный и сосредоточенный, пока его не приглашали для консультаций по зелью — когда требовались его знания и опыт, чтобы оценить реакцию организма на состав и дозировку, предвидеть возможные осложнения и скорректировать ход лечения. И всё же его не покидало ощущение, что он снова упускает что-то важное.       Сегодня напряжение было особенно ощутимым: впереди оставалось последнее предвыборное состязание между Рабастаном и Гермионой. С момента нападения Северус ни разу не видел этого мага, и именно его исчезновение лишь усиливало подозрения. Он был твёрдо убеждён: Рабастан замешан в происходящем. Иначе зачем так тщательно скрываться? Ни слова, кроме безликой записки с соболезнованиями. Девица Риддл за всю неделю также ни разу не появилась в министерстве.       Северус слушал, как Ромильда снова и снова прогоняет с Гермионой её речь, оттачивая интонации, ответы, переходы. Разница была заметна: в голосе Гермионы теперь звучала едва уловимая дрожь. Лишь после нескольких повторов возвращалась привычная твёрдость.       Когда репетиция завершилась и все возможные вопросы были разобраны, пришло время отправляться. Джастин вызвался сопровождать их, но сперва убедился, что у Ромильды при себе палочка, и договорился с целительницей: при малейших изменениях её состояния ему немедленно дадут знать.       Дебаты проходили в атриуме министерства, где возвели амфитеатр. Ещё накануне строительство не было завершено, и Северус не имел возможности проверить помещение. Теперь же перед ним предстала готовая площадка: небольшая сцена, два кафедральных пюпитра, несколько стульев за ними. Для публики возвели трибуны, а Сетевой Радиоканал установил магические микрофоны, позволяющие слушателям следить за прениями прямо из домов. На заднем плане висело полотно министерства — густо-фиолетовое на фоне тёмного дерева.       У самой сцены дежурили авроры, никого не подпуская ближе, кроме участников. Северус сразу заметил среди них несколько бывших учеников, но Поттера и Уизли не оказалось. Странно. Впрочем, он решил, что появятся позже — вероятно, прямо перед выходом министра. Тем более что теперь Поттер числился правой рукой начальника Аврората.       Он велел Гермионе и Джастину оставаться внизу, а сам поднялся на сцену. Каждую деталь осматривал с полной сосредоточенностью. Проверял пюпитры и стулья, тестировал доски пола, проводил пробные заклятия, прикасался к каждому предмету, выискивая яд, проклятия или следы чар. Лишь убедившись, что всё чисто, он вернулся вниз, сохраняя настороженность.       — Чисто, — произнёс он глухо, хотя взгляд по-прежнему выхватывал каждое движение в зале.       Гермиона осторожно коснулась его руки.       — Северус, можем поговорить наедине? В моём кабинете.       Он невольно нахмурил брови. Покидать только что проверенное место ему совсем не хотелось, но её голос звучал слишком серьёзно. Возможно, она заметила что-то, что ускользнуло от его внимания.       Северус кивнул и повернулся к Джастину:       — Останься. Проследи, чтобы никто не подходил к сцене.       — Конечно, — уверенно ответил тот и шагнул ближе. — Не переживайте, у меня тут и друзья в зале есть, — он кивнул на трибуны.       Северус сразу выделил знакомые лица: Невилл и Ханна Лонгботтомы. Невилл зорко следил за публикой, а его жена оживлённо беседовала с легко узнаваемой Лавгуд. Их присутствие не удивило. Совсем иначе обстояло дело с Минервой Макгонагалл, сидевшей неподалёку. Он не видел её многие годы, и это было неожиданно. Не потому, что между ними была вражда — напротив, она лучше многих понимала его стремление к уединению и никогда не навязывала своё общество.       — Компания подобрана идеально, — сухо заметил Снейп, склонив голову в сдержанном приветствии.       С этой ведьмой он не хотел бы вновь скрестить палочки. Но её присутствие действовало удивительно умиротворяюще. Минерва встретила его взгляд короткой усмешкой и привычным кивком, после чего вернулась к беседе.       Северус жестом пригласил Гермиону следовать за ним. Их шаги гулко отдавались по атриуму, когда они продвигались сквозь ряды к лифту. Никто не осмелился их остановить: в походке ощущалась решимость, а его ледяной взгляд мгновенно пресёк любые попытки вмешательства.       Когда дверь захлопнулась и сработали заглушающие чары, он внимательно всмотрелся в Гермиону. Её лицо побледнело, глаза выдали тревогу, а пальцы машинально теребили висок.       — В чём дело?       — Я… — она прикусила губу и запнулась, — в этот раз я действительно волнуюсь.       — Из-за чего? — уточнил он, делая шаг ближе.       Гермиона скрестила руки и начала нервно расхаживать. Остановившись, сделала неопределённый жест, словно не могла подобрать слов.       Он терпеливо ждал.       — Просто… — с трудом выдохнула она, сжимая прядь волос у висков. — Кажется, я не готова. Боюсь ошибиться, сказать что-то не то. Каждую секунду жду нового нападения и не могу сосредоточиться.       Северус подошёл ближе, положил ладони ей на плечи, и наклонившись, поймал её взгляд.       — У тебя всё получится. Ты знаешь материал лучше любого из них. Не переживай.       На её губах мелькнула слабая улыбка, но тут же вернулась тревога.       — А если что-то случится? Если они снова попытаются?..       — Я буду рядом, — отрезал он. — Всего в шаге от тебя. И если Лестрейндж хоть посмотрит на тебя не так — пожалеет, что у него есть глаза.       — Он обязан смотреть, Северус, — устало возразила она. — Мы же дебатируем. И у нас нет доказательств.       — Доказательства меня мало волнуют. Я не позволю причинить тебе вред, — его голос звучал спокойно и уверенно. — Твоя задача — сосредоточиться на дебатах. Остальное оставь мне.       — Спасибо, — едва слышно прошептала она и шагнула ближе, обняв его за талию. — Эта неделя была адом… Ты не представляешь, насколько сильно помог мне.       Он заключил её в объятия, прижимая крепче, чем позволял бы себе где-либо ещё. Здесь, за закрытой дверью, он мог позволить себе эту слабость.       — Не думай об этом, — глухо произнёс он. — Это моя работа. Но я делаю это ещё и потому, что хочу.       Она прижалась к нему сильнее и, подняв голову, посмотрела на него снизу вверх мягким, тёплым взглядом карих глаз.       — Можно нарушить правила? Совсем чуть-чуть. На удачу.       Он медленно вскинул бровь.       — Хм?       И только спустя мгновение понял, что она имеет в виду. Они договорились держать границы, пока он оставался её телохранителем. Но сейчас речь шла не столько о романтике, сколько о подтверждении, о внутренней опоре в минуты сомнений. И он сам остро ощущал эту потребность.       — Полагаю, — угол его губ тронул оттенок иронии, — на удачу.       Она потянулась первой, и Северус встретил её на полпути. Её губы коснулись его легко, почти невесомо, а её ладонь скользнула к щеке. Это был не порыв страсти, а несколько осторожных, нежных поцелуев, которые оказались куда интимнее всех предыдущих. Напряжение постепенно спадало, он ощущал её тепло сквозь ткань одежды, и в его груди разгоралась буря, к которой он был не готов.       Когда они отстранились, он заметил её улыбку — искреннюю, сияющую, ту, что не появлялась уже много дней. Северус провёл пальцем по её щеке и вдруг подумал, что готов был бы убить самого Мерлина, лишь бы удержать её здесь, в своих руках.       Но это было невозможно. Он сделал шаг назад, опустил руку и всмотрелся в неё.       — Готова?       — Настолько, насколько это возможно, — выдохнула Гермиона, и к её плечам снова вернулась тяжесть. — Нужно идти. Осталась всего неделя, а там уж… выиграю или проиграю, всё наконец утрясётся.       — Ты выиграешь, — сказал Северус с непоколебимой уверенностью. — Ты и есть будущее Министерства Магии. Только дураки могли бы этого не понять.             Гермиона усмехнулась, теперь уже с озорством.       — Значит, пора выйти и показать им, за кого стоит голосовать.