Глава 19

      Снадобья, что усмирили пламя, терзавшее её изнутри, разогнали по венам леденящий холод. Гермиона куталась в одолженный свитер и плащ Снейпа, прильнув к нему в смотровой палате, но дрожь не отступала. Зубы выбивали немую дробь, пальцы утратили чувствительность, и хотя озноб казался спасением после всепожирающего жара, покоя он не приносил. Сердце гулко билось в груди, а тело ощущалось чужим, будто отделённым от воли.       Обрывки воспоминаний о дементорах переплелись с тенью нынешнего ужаса, дыхание перехватило, и она невольно подалась вперёд.       Северус резко перехватил её руку, не дав упасть, и в тот же миг окинул её пронзительным взглядом, выискивая причину внезапной слабости.       Тяжесть наливалась свинцом в груди, а тень ужаса, притаившаяся на краю сознания, угрожала снова захлестнуть волной боли. Гермиона изо всех сил отталкивала эти ощущения, цепляясь за единственную спасительную мысль. Нужно было просто дышать и позволить противоядиям сделать своё дело.       На третьем этаже Мунго, где боролись со всеми видами отравлений, уже изучали остатки её кофе. Сосредоточиться было мучительно трудно, но суть она уловила: яд оказался примитивным, до оскорбительного доступным. Его мог сварить любой, кто хоть немного смыслит в зельях.       Целители, обращаясь больше к Северусу, чем к ней, растолковали суть дела. В основе яда лежал цианид, но его сочетали с сульфатной основой — коварным катализатором, что форсировал всасывание токсина. Расчёт был безжалостным и точным: яд должен был убить почти мгновенно, сведя шансы на спасение к нулю. Не вырви её почти сразу, не окажись у Снейпа нужного антидота — до Мунго она бы не добралась. Даже безоар оказался бы бесполезен.       Всё складывалось в чёткую, пугающую картину: отравитель не просто желал её смерти. Он предвидел, что Снейп попытается её спасти, и намеренно украл у него самое ценное — время.       От этой догадки в животе свело судорогой, а сознание пронзила знакомая вспышка страха вперемешку с неверием. Сердце колотилось неровно и часто. Гермиона зажмурилась, провела дрожащими пальцами по векам, пытаясь отогнать накатывающую панику. Нужно было взять себя в руки. Хотя бы до тех пор, пока целители не убедятся, что опасность действительно миновала.       Мысль о том, что Северус в очередной раз оказался на шаг впереди всех, вызвала в ней волну почти болезненной благодарности. Он предвидел это. Спас её, хотя яд был искусно составлен, чтобы обойти именно его мастерство и знания.       Спазмы тошноты вновь скрутили желудок, заставив содрогнуться.       Некоторое время кофе точно останется под запретом. Придётся найти другой источник утренней бодрости, воспоминание о котором не вызовет немедленного желания броситься к раковине.       Но суть была не в кофе, а в том, что за ним последовало.       Весть, от которой у неё застыла кровь, повергла её в настоящий шок. Молодой аврор, чьё имя так и осталось для неё загадкой, был мёртв. Возможно, его убили ещё до начала дебатов — и никто не заметил. Она не заметила. Как можно было лишить жизни человека на виду у десятков свидетелей и не вызвать ни малейшего подозрения?       Головная боль вспыхнула с новой силой, и Гермиона глубоко вздохнула, балансируя на грани растерянности и потрясения.       Она винила себя за смерть аврора куда сильнее, чем за то, что проглядела подмену напитка. Ей следовало быть бдительнее, но всё её внимание поглотили дебаты, Северус и яростная перепалка с Лестрейнджем.       А что, если бы она уловила неладное в тот самый миг, когда ей протягивали кофе?       Что если бы она попросила Северуса проверить напиток, ведь он уже побывал в чужих руках…       Пока никто не знал, подчинился ли аврор Империусу или действовал по собственной воле. Возможно, этого так и никогда не удастся выяснить.       А вдруг он стоял перед ней, улыбаясь, словно ничего не случилось, а на самом деле был заколдован, и она этого даже не заметила.       Может, она не заметила безмолвный крик о помощи, который мог бы его спасти?..       Вина точила изнутри, проникая глубже любого яда.       Могла ли она спасти его, догадайся вовремя и подай Северусу хотя бы крошечный сигнал?       Остался бы он жив, не отвлекись она на ту проклятую потасовку?       Виновата ли в его смерти?..       Сознание безжалостно кричало: да, виновата. Это она упустила момент, позволила хаосу взять верх. Её промах стоил жизни человеку, который не должен был умереть. Мысль об этом пронзала до самого основания души, оставляя лишь ледяное осознание: впервые за всё это тяжёлое испытание кто-то действительно погиб. До сей поры им удивительно везло — сама судьба, казалось, ткала нити, избегая жертв. Были лишь ранения, тяжёлые, но обратимые, такие, от которых можно оправиться. Даже Ромильда выживет. Все должны были выжить — вопреки всему.       Все, кроме аврора Ааронса…       Даже если бы выяснилось, что он действовал по своей воле, что был связан с Пожирателями, Гермиона не смогла бы пожелать ему смерти. В каждом человеке, она по-прежнему верила, таится шанс на исправление, пусть даже крошечный. Но у него уже не будет ни шанса, ни завтра.       Горло сжало спазмом, глаза защипало — и на этот раз не от яда. Хотелось разрыдаться от горя, от осознания, что кто-то такой молодой больше не откроет глаза. Ей оставалось лишь дождаться, когда целитель скажет, что кризис миновал, и тогда можно будет уйти — домой, к Северусу, туда, где она наконец позволит себе выдохнуть.       Она держалась из последних сил, не давая слезам прорваться раньше времени. Но с каждой новой мыслью это становилось всё труднее.       Кем был этот юный аврор?..       Была ли у него семья?       Друзья?       Ждала ли его мать, глядя на часы, не ведая, что он никогда уже не вернётся?       Эта последняя мысль прорвала плотину, за которой она так отчаянно пыталась держать эмоции. Слёзы хлынули по щекам прежде, чем она успела их утереть, и Гермиона закрыла лицо руками, захлёбываясь всхлипом. Плакать было больно, но ещё больнее — запрещать себе это.       Северус обнял её за плечи и притянул к себе, стараясь успокоить. Гермиона опустила руки и уткнулась лицом в его плечо, теряя всякий контроль над собой, когда горе, нестерпимое и беспомощное, вырвалось наружу.       Дальше всё расплылось, словно в густом тумане. Северус крепко прижимал её к себе, тихо переговаривался с подошедшими целителями, пока она беззвучно пропитывала его рубашку слезами. Видимо, её выписали: вскоре он поднял её на руки и шагнул через личный камин Целительского отделения прямо в их гостиную.       Гермиона не находила слов. Она просто сидела рядом на софе, прижимаясь к нему, наконец позволяя себе расслабиться в его объятиях. Рыдания постепенно стихли, сменившись тихими всхлипами, и усталость накрыла с головой.       Северус не позволил ей сомкнуть глаз, пока она не осушила ещё один флакон восстанавливающего зелья. Горькая жидкость жгла воспалённое горло, вырываясь сквозь судорожные всхлипы. Допив до последней капли, она вновь прижалась к его груди и, выдохнув, погрузилась в сон, с остатками слёз на лице.

***

      Северус сидел, не размыкая объятий, будто боялся, что стоит ослабить хватку — и она исчезнет. Теперь, когда туман битвы рассеялся и Гермиона спала, уткнувшись лбом в его грудь, он наконец мог мыслить трезво. Всё, что произошло — от того мгновения, как они вышли из лифта, до того, как скрылись из Атриума, — вновь и вновь прокручивалось у него в голове.       Смутное предчувствие, тревожившее его ещё до дебатов, оказалось верным, но не в том смысле, в каком он ожидал. Теперь его грызло новое, куда более мучительное сомнение: возможно, он неправильно истолковал действия Лестрейнджа и Риддл, видел в них врагов, а не соучастников в иной, более сложной игре. Образ Лестрейнджа, заслоняющего собой племянницу, не покидал сознания. Как и тот факт, что именно он настоял на том, чтобы Северуса не отстранили, и подчеркнул, что безопасность Гермионы для него тоже приоритет. Это было несообразно. Человек, которого он знал, упивался бы её агонией, смаковал каждое мгновение её боли.       Ситуация становилась всё более запутанной. Ложь в Лестрейндже чуялась по-прежнему, но её суть ускользала. Северуса передёрнуло при одной мысли, что он мог ошибиться, позволив личной вражде ослепить себя — и тем самым поставить Гермиону под ещё больший удар.       Если Лестрейндж не враг, значит, истинный кукловод всё ещё в тени. И он гораздо ближе, чем они полагали.       Согласно отчётам Джастина, погибший был ровесником тех двоих, что напали на Гермиону. Однако прямых связей с Пожирателями у него не нашлось, и сам Джастин исключал эту версию. Всё указывало на иное — на Империус. Кто-то подчинил юношу, заставив его принести Гермионе отравленный кофе. А применение Непростительного означало две вещи. Во-первых, за этим стоял тот, кому уже нечего терять. Во-вторых, кто-то, кто не просто решился бросить вызов системе, но и обладал достаточной силой, чтобы подчинить аврора.       Но тревожнее всего была другая гипотеза. Что этот юнец и был тем самым «человеком изнутри», которого опасалась Гермиона. Тем, кто незаметно пронёс тайпана в кабинет, кто умело ставил барьеры, изолируя информацию и срывая допросы.       Но для этого требовался кто-то с реальной властью, а аврор, по словам Джастина, едва вышел из академии. Ещё один тупик, ещё один виток по тем же следам. Угроза Гермионе становилась всё реальнее и ближе, с каждым новым покушением подбираясь к своей цели.       Адреналин выгорел, оставив головную боль и свинцовую усталость в костях. Северус взглянул на спящую ведьму, собрал остатки сил и осторожно поднял её с софы. Гермиона лишь слабо шевельнулась, когда он устроил её у себя на плече и медленно двинулся к лестнице. На площадке пришлось остановиться, переводя дух: день выжал его досуха, и каждый шаг отдавался тяжестью, будто он нёс не одного, а двоих.       Северус осторожно стянул с неё одежду, оставив лишь нижнее бельё, и одел мягкую ночную рубашку. Уложил на её половину кровати, аккуратно расправив одеяло. Ему хотелось быть уверенным, что ей будет удобно, ведь если кошмары вернутся — а он почти не сомневался, что так и будет, — ночь обещала быть беспокойной.       Убедившись, что её дыхание ровное, он призвал свои вещи и переоделся в её ванной, не отходя далеко. Сам не знал, делает ли это ради неё или чтобы заглушить собственный страх, но одно было ясно: оставить её одну он не мог.       Переодевшись, он аккуратно расставил на туалетном столике флаконы с восстанавливающими зельями, усилителем противоядия и жидкими витаминами — всё, что могло хоть частично восполнить то, что яд безжалостно выжег в её организме. Чуть поодаль стоял пузырёк сна без сновидений, на случай, если ей не удастся выдержать ночь без кошмаров. Ему самому следовало бы отдохнуть, но сейчас отдых был нужен прежде всего ей.       Северус проглотил лёгкое обезболивающее, погасил свет и скользнул в постель, уложившись лицом к ней, чтобы следить за ровным ритмом её дыхания. Не отрывая взгляда, он провёл поверх одеяла тонкую сеть охранных чар — малейшее движение, и он проснётся мгновенно. Устроившись на подушке, он долго вглядывался в потолок, пока тяжёлые, словно свинцовые гири, мысли не осели, сливаясь с усталостью в вязкий, безмолвный мрак.       Неотступное ощущение, что все части головоломки уже перед ним, но сложены в неверном порядке, сводило с ума. Чем дольше он не мог постичь, кто стоит за этой цепью событий, тем точнее и изощрённее становились нападения.       Он не сомневался: цель была не просто убить её. Целью было сломить его — поколебать уверенность, лишить способности защищать. Свершить всё это зрелищно, так, чтобы она погибла вопреки любым его усилиям. Это было не покушение. Это было предупреждение.       Предупреждение о том, что никто не в безопасности. Что никто не будет спасён, если те, кто скрывается в тени, решат добраться до своей жертвы.       И всё же он сорвал их план.       А значит, теперь враг вынужден будет удариться в эскалацию — а там, быть может, и к отчаянию.       Именно тогда он, возможно, и оступится. Выдаст тот недостающий осколок, которого Северус пока не видит.       С тяжёлым, раздражённым вздохом, плавно переходящим в зевок, он закрыл глаза, надеясь, что успеет вычислить виновного прежде, чем тот доведёт начатое до конца.

***

      Лишь спустя два дня дебаты возобновились — на этот раз в эфире Волшебного Радио. Гермиона вела их из собственного кабинета, находясь под надёжной защитой — рядом были Северус, Гарри и новый глава Департамента по правоприменению магических законов. Рабастан выходил на связь из поместья Малфоев, куда он с племянницей перебрался после прошлых дебатов, избрав уединение ради безопасности. Там же собрались министр, Рон и руководитель Отдела магических игр и спорта.       Атмосфера, впрочем, была далека от прежнего накала. Гермиона всё ещё не оправилась после отравления: яд удалось вывести, но нервная система оставалась истощённой. Сон поддерживался лишь зельями, и даже они не возвращали ей силы в достаточной мере.       Эти дебаты были последними перед Балом министра, намеченным на ближайшие выходные. За ними следовали выборы, где, вероятно, наконец подведут итоги голосования и завершат эту изнурительную историю. Гермиона не признавалась в этом даже себе, но в глубине души — в той измотанной, напуганной и уязвлённой её части — теплилась робкая надежда на поражение. И всё же в ней жила иная сторона — упрямая, неукротимая, пылающая, — которая не допускала отступления и знала: капитуляция обесценит всё, ради чего они сражались.

***

      — Она сама на себя не похожа, — тихо произнёс Гарри, наклоняясь к Северусу, пока оба наблюдали, как Гермиона говорит в микрофон, сидя за своим столом. Они стояли в кабинете Джастина, за дверью, ведущей в её комнату, где теснились репортёры и чиновники. — Никогда не видел её в таком состоянии. Я начинаю волноваться.       — Это сказалось на ней, — ответил Северус едва слышно. — Нападения, восстановление, эта бесконечная кампания… Она выжата досуха. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы удержать её на плаву, но опасаюсь, этого может оказаться недостаточно.       Над ними едва уловимо прозвучал знакомый треск заглушающих чар. Северус чуть приподнял бровь и вновь устремил взгляд на Гермиону. Сам он тревожился не меньше. Тени под её глазами, мертвенная бледность, плотно сжатые губы, лёгкая сутулость плеч — всё это рождало в нём тяжкое предчувствие. Последние два дня он почти не отходил от неё, и чем дольше наблюдал, тем отчётливее осознавал: нападение, унёсшее жизнь аврора, стало для неё последней каплей.       — Знаю, что ты рядом с ней, Северус, — негромко произнёс Гарри. — Знаю, что тебе не безразлично… что между вами есть взаимная привязанность. И понимаю, что тебе самому сейчас нелегко.       Повисла тягостная тишина. Северус медленно повернулся к нему, прищурившись в оценивающем взгляде. Он не знал, насколько откровенна была Гермиона с Поттером, и не собирался ничего подтверждать — тем более здесь, под носом у министра.       — Вот как?       — Вообще-то да, — ответил тот с дерзкой ухмылкой, в которой сквозила привычная бравада. — И хотя моё мнение, разумеется, ничего не значит, всё же скажу: я одобряю то, что знаю.       — Оно действительно ничего не значит, — холодно отрезал Северус, едва сдерживая раздражение. Ему не терпелось покончить с этим разговором. Он медленно окинул комнату внимательным взглядом, проверяя, что ни один посторонний не оказался в пределах действия заглушающих чар. — Полагаю, ты установил их не ради того, чтобы обсудить сплетни о Гермионе и обо мне?       — Отчасти ради этого, — хмыкнул Гарри, но улыбка тут же угасла. — Главное же — Ааронс. Никакой Метки, досье безупречно, ни тени связей с Пожирателями. Друзья и семья подтвердили — ни малейших связей с известными группировками. Однако один из тех, кто отравил Ромильду, был его давним обидчиком. Думаю, их использовали с двойной целью — избавиться от перспективного ученика и одновременно нанести удар по Гермионе.       Северус коротко кивнул, челюсть его напряглась.       — Ясно. А что с Трэверсом?       — То же самое, — вздохнул Поттер. — Над ним измывалась целая шайка, и один из них, как мы знаем, был Пожирателем. Он и Ааронс дружили всю учёбу.       Северус невольно задумался, проверяли ли они самих задирал. Такие группы обычно тянутся друг за другом по тропе разрушения.       — Что-нибудь ещё?       — Я ещё не подал официальный отчёт… — Гарри помедлил, огляделся и понизил голос: — но подозреваю, что Гермиона права. В моём отделе кто-то вставляет палки в колёса, работает против нас изнутри. Пока не знаю, кто именно, но начал собственное расследование. Хотел, чтобы ты узнал об этом первым. Я тебе доверяю.       Северус взглянул на него пристальнее, глаза его сузились.       — Что будет с Трэверсом?       — Я снял с него обвинения и отправил в отпуск по утрате, — тихо сказал Гарри, устало опуская плечи. — А семье Ааронса сообщили, что его останки будут переданы им.       На лице Поттера ясно проступало измождение. Северус без труда распознал, что смерть подчинённого была для него тяжёлым ударом. Даже если не первой — от этого не становилось легче.       — Как он умер?       Губы Гарри сжались в тонкую линию, и он с досадой покачал головой.       — Я всё ещё не знаю, — произнёс он, с трудом сдерживая раздражение. — Это не был яд, не смертельное проклятие, и на теле нет ни единой раны. Какое бы заклятие ни применили, оно подействовало мгновенно. А ведь рядом стояли авроры, всего в десяти футах от него.       Северуса это не удивило. В тот день слишком многое происходило прямо под носом у всех. Настораживало другое — Поттер и Уизли отсутствовали во время дебатов.       — Где были вы с Уизли во время заседания? — холодно спросил он.       На лице Поттера мелькнула гримаса.       — Мы были на задании, — ответил тот после короткой паузы. — План был прост: внедриться на якобы собрание Пожирателей, выведать планы и, если повезёт, взять их тёплыми, — тот нахмурился, раздражённо сжав губы. — Но всё оказалось пустышкой. Их там и в помине не было. Мы гонялись за фантомами. А когда спохватились, что нас умышленно увели по ложному следу, Гермиона уже лежала в Мунго.       Эти слова лишь подтвердили то, о чём во время дебатов упомянул Забини в разговоре с Джастином. Однако Северуса тревожило другое — вопрос, слишком очевидный, чтобы его не задать. Почему кто-то счёл разумным отправить главу аврората и целую оперативную группу на сомнительную вылазку именно в тот день, когда в министерстве проходило открытое заседание и требовалась максимальная охрана?       — Почему вы ушли именно в момент дебатов? — уточнил он, не отводя внимательного взгляда.       — Кингсли решил, что все будут сосредоточены на них, — пожал плечами Поттер. В его голосе слышалась лёгкая тень сомнения. — Казалось, это идеальный момент застать их врасплох. Но не вышло. Либо кто-то их предупредил, либо они с самого начала и не собирались там появляться.       — А на бал министра вы тоже собираетесь в «миссию»? — холодно осведомился Северус. Он прекрасно понимал, что это следующее крупное событие, на котором появление Гермионы неизбежно.       Сама идея бала казалась ему верхом безрассудства — устраивать празднество посреди череды покушений. Но Кингсли, похоже, цеплялся за привычные символы стабильности, будто от этого зависело равновесие всего магического сообщества.       — Нет, — покачал головой Гарри. — Мы с Роном будем там с жёнами. Невилл и Ханна присмотрят за детьми. Не беспокойся о бале: мы все будем рядом, чтобы защитить её.       Северус перевёл взгляд на Гермиону. Она как раз сделала осторожный глоток воды между вопросами, и он знал — горло всё ещё саднило, хоть голос уже почти восстановился.       — Разумно ли это? — тихо спросил он. — Твои дети рискуют так же, как и ты.       — Они будут с Ханной, Невиллом и… Хагридом, — усмехнулся Поттер, очевидно представляя, что могло бы случиться с тем, кто осмелился бы напасть на детей под присмотром полувеликана.       — Что ж, если ты уверен, — сухо отозвался Северус. Он не слишком доверял подобной охране, но признавал: дети Поттера не входили в его зону ответственности. Его заботой была Гермиона. — Ты и твоя семья важны для неё, а значит, ваша безопасность косвенно входит и в круг моих обязанностей.       — Спасибо, Северус, — с тенью улыбки протянул Гарри.       — Не за что, Поттер, — устало бросил он и закатил глаза.       Гарри хмыкнул.       — Знаешь, вы с ней неплохо влияете друг на друга. Ты стал… мягче.       Северус искоса глянул на него.       — Не испытывай судьбу, Поттер.       — Вот теперь — да, узнаю, — довольно вздохнул тот.       Заглушающие чары рассеялись, и привычный гул вновь заполнил комнату, возвращая её к прежнему ритму. Северус коротко мотнул головой, отбрасывая остатки сосредоточенности, и посмотрел на Гермиону. В её глазах читалась усталость, но они ясно и без слов выражали понимание. Едва заметная улыбка коснулась её губ, и, повернувшись, она посмотрела на Гарри таким же взглядом.       Когда дебаты подошли к концу, все поспешили разойтись, утомлённые и настороженные, каждый погружённый в собственные мысли.       — О чём говорили с Гарри? — с интересом спросила Гермиона, внимательно глядя на него.       Северус понимал, что она заметила наложенные чары, сама не раз прибегавшая к подобным приёмам, и потому скрывать что-либо уже не имело смысла.       — О твоей безопасности, среди прочего.       Грейнджер нахмурилась, слегка приподняв брови, в глазах проскользнула тревога.       — Он не докучал?       — Нет, — ответил Северус спокойно, без единого намёка на раздражение.       — Ладно, — выдохнула она с лёгкой, усталой улыбкой. — Сил разбираться с очередной выходкой Гарри у меня нет, а дел и без того невпроворот, пока не вернёмся домой. — Она слегка кивнула в сторону стопки писем, проверенных Джастином и обезвреженных от проклятий Северусом. — Большинство из них рутина, ничего сложного. Я не собираюсь изматывать себя понапрасну.       — Постарайся этого не делать. Ты ещё не окрепла, — тихо сказал Северус, доставая из внутреннего кармана пальто небольшой флакон с обезболивающим. — Для горла. Оно снова напомнило о себе, и я буду прямо за дверью.       — Что бы я без тебя делала? — произнесла Гермиона с мягкой, искренней благодарностью, принимая зелье.       Когда облегчение отразилось на её лице, в груди Северуса неожиданно разлилось тихое тепло, непривычное и странно тревожное. Он забрал пустой флакон и аккуратно спрятал его обратно.       — Не будем искушать судьбу.