Три

Порог! Веди нас к Порогу!

Он хохочет. Звук отражается от стен крохотной спальной комнаты, множится, рождая скопление призрачных, звенящих металлом пародий. — Так это что, — глумливо произносит он, — загробная жизнь? Я не настолько хорошо себя вёл, чтобы отправиться в такое унылое место. Несмотря на сказанное, где-то на задворках сознания копошится мысль. Забытым обрывком, вьющейся размотанной нитью, висит перед носом словно верёвочка перед котом со Старой Земли. Нечто, что нужно бы рассмотреть и исследовать, но не хочется. — Да, — яростно отвечает она. Глаза мечут искры, и это невероятно очаровывает. — Да, Риддик, это долбаный загробный мир. Чистилище, Вселенная смерти, царство мёртвых — называй, как хочешь. Надо вытащить тебя отсюда, пока не явилось то, что тебя сюда закинуло. — Никто меня сюда не закидывал, — отвечает он. И после туманного воспоминания: — Я сам сюда пришёл. — Ну и дурака же ты свалял. Вот блин. Блин! — Ты уже говорила, — медленно произносит он, пропуская спор мимо ушей. Ему до сих пор интересно: её тело излучает тепло само по себе или нейтральная температура — это просто ещё одна грань этого мира, хочется подобраться поближе и выяснить самому. Немного подразнить её. Взбесить — просто чтобы посмотреть на реакцию — тогда взгляд у неё станет ледяным и пронзительным, она налетит на него и повалит на землю. В самые постыдные моменты, в постыдных снах он видит, как именно это она и сделала под адским ливнем на M6-117 — мысленный образ того, как они дерутся во влажной тьме, как спина жёстко ударяется о трап скифа, как с кончиков её коротких волос в глаза капает вода. Обрывок почти счастливого воспоминания, а потом близость её тела сменяется видением о бритвенно-остром хвосте, вонзающемся между ними. И её снова уносит прочь — беззвучно и тихо, в чёрную как смоль темноту. — Я не просто говорю — я знаю, — она проводит пальцами по волосам: кажется, вспотела, судя по чуть слипшимся прядям. — Тебе нужно выбираться отсюда, сейчас же. Он наклоняет голову. Смотрит изучающе. — Раньше ты что-то никуда не торопилась. — Впрочем, и убеждать особенно тоже не рвалась. Интересно, он её всё-таки выдумал? Это один из тех полузабытых снов, которые позже превращаются в кошмар? — А ты не говорил, что сам сюда пришёл! — рявкает она. — Блин, Риддик, ну и дурость. Жуткая дурость! Зачем ты пошёл в царство мёртвых? — Ну уж точно не за мёртвыми, — цедит он. Под действием спора память, крупица за крупицей, возвращается. Возможно, это всё-таки никакая не галлюцинация. Он вроде как вспоминает Ваако, вспоминает, как искал что-то величественное, пульсирующее серебристое клеймо на груди. — Я шёл кое за кем. Хотел узнать то, что знают они. — И это настолько важно, чтобы ради этого сдохнуть? — злится она. Тычет ему в грудь острым указательным пальцем с обстриженным ногтем. — Я не для того ради тебя погибла, чтобы ты отправился на очередное самоубийственное дело. Ты должен был выбраться! — Ну прекрасно, Кэролин. — Он редко так злится, настолько срывается с цепи: чувства бурлят под кожей, грозя прорвать её насквозь. Он будто становится ожившей магмой. Расплавленной сталью. Жутким созданием из огня, ярости и звериных инстинктов. — Потому что я не хотел, чтобы ты умирала ради меня! Тихо. Эхо собственных слов отражается от металлических стен — раз, другой. Он не это хотел сказать. Он совсем не это хотел сказать. Риддик резко отворачивается. Сжимает кулаки: ему нужны, необходимы очки — и вот они уже ждут в ладони. Он надевает их, и мир на секунду исчезает: спальное помещение на шестерых с отклеивающимися плакатами и старым точильным камнем для ножа, щербатым по краю. — Риддик. — Не надо. — Риддик. — Голос резкий. Безапелляционный. Это ему в ней всегда нравилось. — Я не хотела умирать. Точно не там. И уж точно не таким образом. Но… если это помогло тебе — всем вам — спастись, то я не жалею. Я сделала то, что должна. — Ты могла улететь, — говорит он в стену. Говорит ей, Кэролин Фрай, мёртвой и в кои-то веки слушающей. — Могла оставить меня там. Я и так был не жилец. Ранен. Не было смысла за мной возвращаться. — За Джек тоже не было смысла возвращаться? — тихо спрашивает она. — И за имамом? — Они мертвы, — фыркает он, будто показное равнодушие может уменьшить боль. — Думал, ты это лучше меня знаешь. — Загробный мир не такой людный, как тебе кажется, — чуть мягче отвечает она. — Да я заметил. — Так не хватает ножей на поясе, заточки в пальцах. Хочется покрутить что-то, сосредоточиться на чём-то другом, кроме разговора. — Разве и они не должны быть здесь? «Преследовать меня, как все недавние жертвы», — мелькает в голове. — Не знаю. — Он слышит, как она становится рядом, видит, как кончики коротких волос щекочут шею. — Мне кажется, это место для всех разное. Почти всё, что я знаю, это… инстинкты. Это не обвинение в том, что он сделал её смерть напрасной. То ли радоваться, то ли расстроиться. — Инстинкты, — повторяет он. Риддик знает, что такое инстинкты. Очень хорошо знает. — Этот мир… — Фрай запинается. — Я даже не уверена, существует ли он по-настоящему. Он то возникает, то пропадает, и меняется, как сон. И даже мёртвые… ну, мы… мы не находимся здесь постоянно. Только пока кто-то там, снаружи, помнит о нас. Но иногда люди при смерти могут проскользнуть сюда, или кто-то случайно перешагивает Порог, и мы снова обретаем сознание. Мир показывает то, что люди ищут, что они хотят и жаждут увидеть. То, что может убедить их остаться. — Бесконечный поход не самая соблазнительная вещь в мире, — отвечает он. Не касаясь того факта, что она здесь — что её присутствие укладывается в теорию о том, как устроен этот мир. Не говоря о том, что это совсем не объясняет, почему здесь нет Джек или имама Абу, или остальных людей из жуткого прошлого — сожаление за сожалением идёт по пятам. Она, возможно, худшее из его сожалений. Но не единственное. — Нет, — теперь уже Фрай смотрит на него испытующе. — Думаю, нет. Он берёт точильный камень с серого покрывала, проводит пальцем, пробуя кромку. — Некромонгеры… — медленно начинает он. Сосредотачивается на ещё не до конца вернувшихся воспоминаниях. — Их вожаки после повышения совершают паломничество в этот мир. Но самый первый из них просто искал, где похоронить семью. Фрай пристально смотрит на него. Стоит, прислонившись к косяку, не входя в комнату. — И нашёл? — Понимаешь, — отвечает он, — кажется, об этом ничего не говорится. Ну, или до нас этот кусок просто не дошёл. — Как-то бессмысленно, если вспомнить, зачем он приходил. — Ага, — Риддик постукивает по очкам. — Зато в легенде говорится, что здесь он увидел их снова — живыми и здоровыми. Побыл тут какое-то время. Увидел какую-то хрень. И этого хватило, чтобы создать религию. В которой убивают любого, кто не согласен обратиться. — Звучит разумно. — Неужели? — Теперь он уже смутно припоминает тропу, которая его сюда завела. Он искал Фурию, свою родную планету, до боли сосредоточившись на серебристой отметине, прожигающей грудь. Интересно, в этом зыбком мире её видно? Он не может заставить себя проверить. — Этот мир голоден, Риддик, — устало, мрачно и серьёзно говорит Фрай. Как бы ему ни хотелось, эти чувства ей слишком знакомы. — Если он кого и отпускает, то уж поверь, не за просто так. — Как и все, кого я знаю, — честно отвечает он. И тут откуда-то раздаётся крик.