Акт 4. Начало Реквиема.

      В зале, под звон вдребезги разбившейся люстры, балетки прислуги шлёпали по алым лужам. Им, а также босым хрупким ножкам, вслед тянулась рука дворецкого, который клокотал их имена сквозь кровавый кипяток в горле и жгучую боль от разодранных открытых ран.              Он молил о её благополучном спасении, казалось бы. Но на самом деле он желал хотя бы сожалеющего взгляда в свою сторону, где развивалась бедная и угасающая участь не только дворецкого, но и всей прислужной семьи Ностраде.              Но его госпоже даже не позволили на него посмотреть, её за руку к себе развернула служанка и бежала с ней прочь.              Всё же, госпожа оставляла сожалеющие взгляды на телах, в которых всё ещё рылись своими зубами мертвецы. Слезились её глаза, переживающие утрату столь ценных частей тел, таких прекрасных и завораживающих. Они останутся падалью для мух, а не увековечатся с присущей им матовой красотой в формалине, залитом в баночках с драгоценными окаёмками.              Отец всегда баловал свою принцессу драгоценными конечностями или органами каких-нибудь красивых, странных, знаменитых людей, но никогда не позволял ей присутствовать при процессе получения всех этих сокровищ. Уберегал её нежные глаза от всего мерзкого и жестокого.              Служанка с рубиновыми волосами затащила девочку в одну из многочисленных комнат, откуда воплей было не слышно.              — Здесь безопасно.              — Элиза, — молодая госпожа увела взгляд от защёлкнутого замочка и вытаращилась в угол комнаты... — что с этими людьми?              — Не имею понятия, госпожа Неон, — старалась Элиза сохранять учтивость в подобных жутких условиях.              Ненадолго её хватило, ведь когда спасённая подняла указательный палец на шевелящееся в углу тело в том же кимоно, в котором была одета и Элиза, из её губ вырвался страдальчески испуганный вздох.              Её подруга по работе судорожно дёргала конечностями, которые прижимала к раздербаненному поясу. Она поверить не могла. Даже сквозь толстую ткань пояса чужие зубы, не животные, но и не человеческие, добрались до её плоти.              Элиза преградила рукой свою госпожу от восставшей, слепила дрожащие в страхе губы и затаила дыхание. Она понятия не имеет каким образом защитить Неон, если только не подставиться собственным телом. Но потом она же всё равно станет «такой» на глазах полюбившейся девочки, а затем так же чудовищно набросится и на неё. Но ничего не приходило на ум, под руку тоже ничего обороняющего не попадалось, весь особняк кишмя кишит этими монстрами. А также визги. Как же стены дребезжат от этих многочисленных эхо, ложащихся друг на друга!              Неон не так была испугана, как её подчинённая. Её скорее пугало, что если эта невесть-что в кимоно к ней приблизится, то её собственные зубы покроются таким же жёлтым гнойным инеем. И ногти станут такими, что и вырвать их будет не жалко, лишь бы не видеть, как они омерзительно обрамляют тонкие пальцы, которые в итоге так же некрасиво посинеют.              Неон укутала нос в тяжёлые сатиновые полотна рукавов кимоно Элизы, которая отчаянно принялась обнимать и прижимать свою щёку к затылку девочки. Ткани были пропитаны приятно цветочным ароматом, от красивейшей Элизы всегда веяло чем-то вкусным. Если её изящные части тела тоже станут такими уродливыми? Её нежные и всегда ласковые руки покроются кровавой плесенью! Маленькая госпожа не выдержит и даже расплачется! И не так, как обычно плачет, чтобы дочурские капризы всегда были исполнены отцом, а горестно и печально! Её она любила больше всех здесь, возможно, даже немного больше своего папочки. Самая любимая и самая ценная сердцу Неон так просто уйдёт от неё к таким, как они?..              Она обвила её шею и зажмурилась, не желая видеть, как её Элизу сейчас будут терзать гнилые коршуны. Неон будет даже не против, если тело Элизы постареет или станет таким же уродливым, но пусть только терпеливая и всегда ласковая служанка не умирает и навсегда останется с ней!              Тело другой служанки кинулось к ним, но было тут же остановлено сильным ударом распахнувшейся двери. Мужчина с засунутыми руками в карманы опустил ногу и дал жестокую команду на расправу своре четвероногих и рычащих позади. Лиловые глаза Элизы поднялись и узнали в его тёмно-синих волосах, а также в его слегка смугловатом лбу, на котором горел маленький штрих его стиля — красная точка...              — Сквалло! — от голоса обречённости не осталось и следа, лишь преисполненная надеждой нотка.              Он опустил на неё свой вмиг понежневший взгляд. Видеть её в добром здравии куда приятнее, нежели наблюдать за сценой, в которой прирученные псы вгрызаются в подгнившую плоть женщины. Неприятно, он и её знал довольно долго.              Только вот до тесных связей между подчинёнными главе семьи Ностраде было глубоко плевать, в особенности сейчас. Под выстрел в голову мёртвой служанки, отец девочки тяжёлыми шагами вступил в комнату в сопровождении ещё одной телохранительницы. Её губы под слоем сливовой помады выражали спокойную улыбку: дочь Ностраде жива, а значит она не лишится работы.              Ностраде схватил в объятия свою дочь, которая выпуталась из тёплых объятий и нырнула в объятия более неудобные, но надёжные.              — Вычистите моё поместье, — врезал он рьяный от злости шёпот в макушку своей дочери, — от этой нечисти.              — Принято, шеф! — усмехнулся Сквалло, а потом вышел и зазвал телохранительницу за собой. — Вайсе, займёмся этим этажом.              Она на это лишь кивнула, брезгливо пропуская вперёд сначала неаккуратных собак, чьи морды были изгвазданы в кровавом супе. Вздохнув, до неё, да и до всех остальных, донеслись порхающие по стенам ноты, которые убаюкивали продолжительные вопли. Рычания стихли всего на мгновение, когда каждый заражённый начал прислушиваться к звуку. Первый этаж, пианино, Сенрицу...              Мертвецы ринулись на источник мелодии, да так рьяно, что, проигнорировав лестницы, посыпались с других этажей на первый.              — Похоже…, — голосом мелодичным, схожим с чистыми нотами из-под нажатых клавишей пианино, проговорила девушка. Она сидела на танкетке перед лаковым фортепиано и прогоняла музыку по стенам, указывая своё местоположение для «нечисти». — …даже у мёртвых душ есть вкус.              — В таком случае упокой их душу, — обладатель грубого басового голоса врезал тяжёлый кулак об висок того, кто нёсся к исполнительнице, как ошпаренный. Мужчина расквасил чужой череп об угол массивного музыкального инструмента. — …траурной музыкой. Вдруг поможет?              — Реквием? — она спросила таким же мягким голосом, какими являлись и её приятные черты лица. Не поднимая впалых глаз на испачканный угол, а также, не отлепляя длинных пальцев от клавиш, она не обернулась к жадно тянущимся к её макушке пальцам одной из горничных.              — Сенрицу, — остановил слегка подгнившую женщину на пути к пианистке парень, а потом нанёс ей порез оружием острым, как и его взгляд под узкими веками. — Ты помочь не хочешь?              — Я помогаю, но я не боец, — настроила ноты на иной лад названная, а потом улыбнулась им. — Я сыграю роль приманки, а свой тыл я безоговорочно доверяю вам, Байсе, Линсен. Пусть запоёт реквием.

***

      Огромные просторы песка, золотого, словно поджаренного пекущими лучами солнца. Жара не редкость для такого биома, однако настолько беспощадного лета не было ни у одного старика на памяти. Наверное, это можно было бы счесть предупреждением о конце света, случившегося только спустя десять лет.       Да, десять лет минуло с тех пор, когда под рассыпчатым бугром песка лежал мальчик. Лучи не жалели его бронзовых побитых щёк, так ещё и мокрых от слёз. Мальчишеская рука принялась тереть их, как только из базарного гула неподалёку он услышал приближающийся знакомый голос.              — Я им за тебя столько тумаков на лице оставил, век к тебе не приблизятся! — махал кулаками запыхавшийся мальчик, которого перебивала собственная отдышка и боль в разбитой губе. Осмотрев друга получше, он расхохотался. — Леорио, ты чего ноешь? Я же прогнал их, прекращай!       — Я не ною! — возразил Леорио, продолжая закрывать солёную кристальную пелену под ресницами.       — Всё лицо чумазое! — раскритиковал его друг, вытаскивая из дырявых карманов кусочек ткани от материнского фартука и начиная мазюкать им по мокрому лицу Леорио. — Пока я рядом, они тебя не тронут. Но учти, меня скоро не будет, поэтому ты обязан самостоятельно справляться с обидчиками! — поучал мальчик, словно безликий в памяти Леорио. Однако он увидел, как раздражительно его брови опустились. — Ну, что не так?       — Ты так спокойно об этом говоришь, — с печалью рассказывал ему Леорио. — Пиетро, я не хочу, чтобы ты тратил свои последние дни на меня. — Леорио не помнил, говорил ли он такое на самом деле. — Те ребята замечательные, просто мы их не поняли. Лучше веселись с ними, не со мной.       — Они тебя побили, а ты так о них отзываешься? Какой же ты добрый, но, — Пиетро выпрямился и упёр указательный палец в загорелый лоб Леорио, — я выбираю тебя!       — Я слабый и трусливый, — мотал головой Леорио. — Будь у меня столько же смелости, как у тебя, смог бы давать им отпор и прыгать по крышам уверенно, чтобы они меня не догнали. Но они догнали. Мне так стыдно, почему ты до сих пор со мной дружишь? Не дружи со мной.       — Я дружу с тобой, потому что я предан тебе. — спокойно ответил Пиетро. — Потому что преданность, Леорио, — он сделал акцент так, как делают это старики, которые начинают ведать мудрую чушь. Дети эту жизненную истину и так знают, а эти старцы такие глупцы! Они позабыли, что их учения же — простой детский лепет, раненый опытом долголетия. Они же сами были детьми, неужели не помнят? Дети и так знают всю истину жития, просто не придают этому такого Великого смысла, за которым потом бегают в поисках всю жизнь, спотыкаясь. А когда, казалось, ты что-то Великое осознал, то, оказывается, просто вспомнил то, что было в твоём детском уме, но не было испоганено взрослым осмыслением. Ты просто осознал самое начало. Если жизнь — это круговорот, то все ответы в самом начале. Нет смысла идти и отдаляться от них, идти, идти, чтобы потом к старости набраться опыта и вернуться к тому, с чего начал. Пиетро будто раскусил этих взрослых, отковырял тайну. Но решил затесаться в их ряды ещё в этом возрасте. Пусть взрослые думают, что это он рано повзрослел, а не они слишком далеко ушли от ответов, за которыми охотятся всю свою жизнь. Хотя, может он просто не любил любознательных детей, на фоне которых выглядел немощным. Перед ними открыт этот мир, они могут получить радость путешествия от этого круга жизни и добраться до открытия ответов вновь. Осознав что-то снова, они заново родятся. А он не сможет. Если он правда начнёт взрослеть и набивать себе шишки, он отдалится от истины мироздания и никогда к ним не вернётся. Его путь оборвётся болезнью. Ах да, о преданности... — это самая важная черта в человеке. Я тебе предан, Леорио… — повторил он.       — Только и всего? Почему?..              — Из всех этих придурков, которые знают о моей болезни, заботишься и боишься за меня только ты. Будто сильные не хотят, чтобы ими дорожили. Мне, конечно, приятно, что они на меня равняются, но мне кажется, они просто со мной конкурируют. Им не нравится, что Я — больной ребёнок, могу их в чём-то превосходить. Но обижать меня страшно, я же и навалять могу. Вот и изводят меня, чтобы я поскорее... — воздух разразился громким кашлем, который так беспардонно перебил такую речь!              — Пиетро, не умничай! — сердился на него ребёнок, чьей фамилии ещё пока не существовало. В этой захваченной провинции, в которой он родился и пребывал, фамилии теперь могут носить только люди достойные. Обращение по фамилии здесь — высшая степень уважения.              — Короче, Леорио! — отмахивался от дружеских поглаживаний по спине Пиетро, а потом сделал свой смех громче своего недуга: — плюнь на это безалаберное дурачьё! Я и болезнь свою одолею, и за границу мы с тобой отправимся! — он стёр кровавую мокроту об ткань мешковатых штанин и швырнул указательным пальцем внимание друга к горизонту: — во-он туда!              — Во-он там, — неуклюже передразнил его Леорио, — нас не любят.              — Нас и здесь не любят, много не потеряем, — рассмеялся Пиетро. — Но там мы можем стать людьми уважаемыми, с фамилией! Возьмём такую, какую только захотим! Ты уже придумал какую?              — Я не думал об этом никогда, — спокойненько помотал головой Леорио. — Я не знаю какие бывают. Скажи свою, а я от неё оттолкнусь.              — Палладинайт возьму! — распластал широченную улыбку на своём лице Пиетро.              — Почему? — не многословил с вопросами Леорио. Своей краткостью они были настоящей подкормкой для длинных ответов этого горе-мелкого-философа.              — Такой ни у кого нет, я её всю ночь придумывал! Слышал об однофамильцах? Я делить фамилию с кем-то не хочу. Буду таким особенным! И тогда все будут меня уважать сильнее!              — Просто за фамилию?              — За её ин-ди-ви-дуаль-ность!              — Им будет плевать на инди...виальность... — прыснул он смешок в ладонь. — Когда они узнают откуда мы, тогда фамилия не поможет.              — Мы скроем своё происхождение так хорошо, как только можно! Я всё уже придумал за тебя! — хитрил Пиетро. — Выучим язык той страны за горизонтом, а акцент наш будет фальшивым! При изучении будем сначала коверкать слова, чтобы наш язык никак не влиял на произношение, а потом уже на несуществующей основе будем выговаривать правильно! Здорово придумал?              — Сомнительная идея, — честно ответил Леорио. Он бы добавил, что это даже глупо. Не просто глупо... Бред. Впрочем, Пиетро всё ещё ребёнок, ему можно нести всякую чепуху и думать, что перехитрил всех взрослых.              — Ещё мы понаберёмся привычек с разных стран, — дополнял он. — А приветствие вообще сами придумаем!              — О! — встрепыхнулся Леорио, поднимая два пальца ко лбу, а потом резко отдирая их. — Можно так?              — Выглядит как то, что уже на свете есть, — усомнился Пиетро, скрещивая руки, складывая губы уточкой и качая головой. — А впрочем!.. — махнул он рукой, будто швыряя что-то об землю под собой. — Ладно! — Он приставил два пальца ко лбу, а затем отсалютовал. — Правильно?              — Угу!.. — кивал весело головой Леорио. — Правильно-правильно!              Звонко хохоча, ребята отсалютовали и отсалютовали, чтобы приелось поскорее и превратилось в приветливую привычку. Детский смех был не звонче городского свиста из трещин позолоченных песком кирпичей. Не звонче медного вихря, стремящегося мимо кубичных домов, мимо тесных переулков, мимо загорелых костлявых щиколоток, побитых, шрамированных, с оставленными отметинами металлических когда-то оков. Не звонче дребезжания разноцветных бусин и побрякушек на бронзовых шеях. Не громче гама и гогота на вновь людном рынке.              С уходом рыжего солнца, духота переставала мылить горячим маревом песчаные коробки, соединённые узами верёвок и увешанные пёстрыми коврами и грязно пожелтевшим бельём. Пески под сандалиями прохожих уже были терпимой температуры для босых ног Леорио, который пылко мчал по не стихшим улицам.              Знакомые дети хотели завлечь его в игру с мячом, серым, потёсанным и давно сдувшимся. Но ему было не до этого, мама ждёт его не позже, чем огненный краешек солнца коснётся горизонта. И успел ведь!              Тонкие ножки в такую жару еле доволокли мальчишку до дома, укутанного сочным оранжевым светом. Из окон высунуты языки дырявых пододеяльников, высушенных ещё в полдень. Они там висят в роли штор с целью не впускать горячие лучи обжигать каменные стены полупустых комнат. С входной дверью та же история, но полотно было плотнее.              Леорио отодвинул навесной ковёр и ему в нос ударил запах горячей пыли, перемешанной с пряностями. Он прошлёпал по блаженному прохладному полу, наспех стряхивая с обожжённых пят прилипшие гранулы песка. Привычная фигура матери до сих пор, кажется, с самого утра носилась вокруг стола. Её макушка была накрыта платком, лишь бы солнечный удар не сыграл с ней дурную шутку. Ей часто приходилось находиться на улице.              Лицами они пока что не встретились. Кажется, она ещё не прознала о возвращении сына. А ведь горизонт уже давно начал процесс поглощения заходящего солнца.              Среди хаоса пряных ароматов, он учуял что-то съедобное. На просторах захламленного стола он углядел семь рисовых драников. Ребёнок вспомнил о том, как голоден сейчас. Съел бы всю эту тарелку без задней мысли. Но эти задние мысли взывали к совести, напоминая о Пиетро. Он был куда худее него, а с его недугом в питательных веществах он нуждался сильнее всех. Леорио возьмёт один и для него.              — Положи драник! — хлопнула по столу женская рука.              Женщина с очерченными худобой чертами лица носилась по кухне, даже поспевала следить за целостностью скромного ужина. Правда только следить. Уберечь эту невзрачную среди беспорядка трапезу она не успевала, поэтому постоянно твердила ему положить ломтик на место и бегала по кухне, которая тоже заболела хворью вечной бедности — хроническим бардаком.              Её когда-то нежные руки перетаскивали потёртый казан. Чёрная зола перемешалась с белоснежной мукой, эта серая каша забилась в линии её ладоней и в бороздки фаланг. Большие впалые глаза глубокого тёмного цвета, не передавшиеся её сыну по наследству, выражали вечную усталость и молили о мирном спокойствии. Но словесно горевать по покою она не успевала, дел полно.              — Я добавки не попрошу сегодня, — едва ли материнские руки коснулись его рук, он живо стащил кусок стряпни и спрятал за спину.              — Три отцу, два мне, два тебе, так уговорено.              — Мне одного хватит.              — Что же так, на одном дранике до завтрашнего вечера собрался дожить?              — Если на одном сложно, — рассуждал Леорио, — то Пиетро совсем ни на каком не проживёт до завтра?              — Нам самим бы прокормиться. Твой отец не для того батрачит на полях, а я тут спину над котлом надрываю, чтобы мальчишек соседских откармливать.              Леорио тяжело вздохнул.              — Всем помочь не сумеешь, — приговаривала она, а потом повторила указ: — положи драник.              — Так я не всем, я другу, — мотал головой Леорио.              — А он сам-то тебя другом считает? — мельком бросила в него благосклонную улыбочку женщина, не отвлекаясь от бессмысленного наведения порядка.              — Конечно! Он мне верен! Я ему нужен.              — Душа ты моя детская и наивная, — с тихим восторгом проговорила она, а потом и вовсе оставила беготню по кухне на втором плане после его слов. — Ну почему ты такой добрый? Как же это неудобно в наше время.              — Так ведь это потому что я именно под твоим сердцем сидел, — ответил ей Леорио, на что она выпучила на него удивлённые глаза. — Будь я под сердцем какой-нибудь другой женщины, жилось бы мне легче без доброты.              — Это он тебе такое сказал? — пошевелила обомлевшими губами мать. Он кивнул. На это она покачала головой. — Удивительный ребёнок. Проницательный, не пропал бы в этом мире, будь эта его болезнь неладна. Тебе бы его способности, здоровому и высокому… С твоим умом и его мировоззрением ты бы весь этот мир покорил… Нельзя тебе такому, потенциальному на Великие свершения ребёнку, оставаться в этой конуре… нельзя! — продолжала приговаривать, а потом притянула мальчонку за ухо и повторила: — положи драник!              — Мир опасен? — он сделал вид, будто действительно собирается положить драник обратно на тарелку, узорчатую квадратными рисунками.              — Люди с деньгами опасны, — ответила она ему, заливая казан водой и внимательно рассматривая чёрные стенки: не проглядела ли она там забытой крупицы риса. Лишним зёрнышко не бывает. — Посмотри же, чего стоит их благодать? Наших страданий… — резко опомнившись о возрасте сына, она вздохнула. — Вырастешь — поймёшь. Сейчас не думай-ка об этом и положи драник на место.               — Они не делятся с нами деньгами, а мы не делимся драником с Пиетро. Мы не отличаемся, так ведь?              — Это тебе тоже Пиетро сказал? Вечно ты у него на поводу, — оставила попытки вернуть слепленный комок из риса, еле отфильтрованной воды и муки обратно к другим комочкам. — Ну бери, бери. Мне не жалко. Только смотри, ведомый мой, предан ты, а не он. Одно дело быть преданным, когда знаешь, что у тебя вся жизнь впереди. Преданы ведь долго, до самой смерти. Совсем иное, когда знаешь, что скоро смерть избавит тебя от такой тяжёлой ответственности, как преданность. Да и не поймёшь ты даже, наивный мой, милый мой, что пользоваться тобой и надеяться на тебя, совершенно разные вещи!.. Не настолько высока его нуждаемость в тебе, чтобы тебя не предать. Когда поймёшь, поздно будет.              — Рассказывай, — тихо проворчал под нос Леорио, заворачивая отвоёванный драник в тряпочку.              Впрочем, Пиетро был человеком слова. Во всех смыслах. А Леорио — человек действия, восхищённый бредовыми идеями своей музы детства. Именно Леорио переправил их через границу благодаря своей смышлёности и усидчивости. Леорио поступил в медицинский университет. Леорио сейчас является практикантом, будучи медработником в школе на благо диплома специалиста, высокооплачиваемого в будущем. Леорио очень старается, чтобы возродить возможность снова так мечтать вместе с другом, который застрял сейчас на границе между жизнью и смертью. И он обязательно справится, эта граница ничто, по сравнению с той границей между его обеднелой провинцией захваченного островка и столицей Японии. Её-то они преодолели, значит болезнь — сущая ерунда.              Радио в магнитоле водителя школьного автобуса шумело в салоне. Оно ловило много частот, но ни одна радиостанция не прокручивала ни единой музыкальной ленты. Утреннего трёпа ведущих не было, как и пожеланий прекрасного настроения, позитивного настроя. Никто не передавал пламенных приветов своим друзьям и близким. Только заезженный женский голос заполонил все станции и вещал одни и те же фразы раз за разом.              «…Убедительная просьба не выходить из дома, не оставлять детей без присмотра, а также запереть все двери и окна. Пожалуйста, не впускайте в дома посторонних и ждите помощи. Спасательная операция наступит с минуты на минуту. И главное помните: армия не оставит вас!»              Леорио агрессивным движением вырубил эту нескончаемую пластинку, которая распиналась в обещаниях в каждом салоне автомобиля на мосту. И это всё, что они могут сказать? Плевать, Палладинайт продолжил:              — Парковаться учить не буду, попросите взрослых по прибытии, — убрал он руку с плеча Шишито, кивнувшего ему в ответ.              — «Взрослых»? — переспросил Николас, в недовольстве сплетая руки перед собой и не сводя порицающего взгляда с врача.              Леорио ничего ему не ответил. Отодвинул мальца в сторону и вышел на шумную улицу, делая вдох и впуская в голову сырой утренний воздух. Свежесть одурманила всего на миг, в реальность же вернули выхлопные газы и шумы толпы. Разнородные. В одной стороне весело каркали несколько старшеклассников из другой школы. Они прибыли сюда на мопедах с модными потёртыми наклейками. Чуть дальше от них разглагольствовал пожилой мужчина. Он ходил по машинам и плескал слюной по окнам, стараясь докричаться своей истиной до водителей и пассажиров авто. Прятал какую-то священную книженцию в трясущихся руках. Но никто не обращал внимания ни на неё, ни на самого старика. Но и он со временем ненадолго затих и повернулся к другому автомобилю. Смотреть на него тошно.              Леорио устало облокотился на поручни моста и помотал головой, разминая затёкшую шею. Увёл глаза от надоедливого подростка, плетущегося за ним от самого автобуса, и опустил их вниз, на утреннее призрачное покрывало, парящее над водой.              — Зачем ты учил водить Шишито? — раздражённо свёл брови Николас. — Ты свалить собрался? — возмущённо усмехнулся пацан, а потом резко дёрнул рукой, — да кто тебе позволит? Ты врач, должен оставаться с нами! Ясно тебе?! Это твой врачебный долг!              — Никто из вас не ранен, а там, где вас спасут, не будет дефицита врачей, — вытащил кисет сигарет из одного кармана Леорио, а зажигалку из другого. — Так что не неси чушь про долг. Когда вот эти мосты, — он указал сначала сигаретой на поднятый ввысь стык разводного моста, а потом зажал табачный конец в зубах, — снова сойдутся, Шишито отвезёт вас туда, куда потребуют. Газ, тормоз, поворот руля. Ничего сложного, особенно для клуба интеллектуалов вроде вас.              — Тебя всё равно отсюда никто не выпустит!              Николас рявкнул на него, размахивая руками и задевая опорный локоть Леорио, который из-за этого толчка уронил зажигалку, не успев колёсиком вызвать горячий язычок. Палладинайт зашикал и начал пытаться в последний миг ухватиться за летящую вниз зажигалку, но не смог. Пришлось проводить взглядом этот свободный полёт. Предмет растворился в утреннем мареве, а всплеска даже слышно не было. Мост расположен довольно высоко над проливом.              Леорио тяжело вздохнул.              Этот ребёнок прав, но Леорио всё равно собирается рвать отсюда когти. Пиетро нужно выручать, он в нём нуждается. Нужно лишь придумать какие-нибудь доводы для этих полицейских, которые не хотят выпускать никого отсюда.              Пробка, чей кончик огорожен всего парой полицейских машин и несколькими полицейскими сотрудниками. Они позволяли выжившим въехать в эту западню, а уехать обратно — нет. Передним рядам развернуться не позволяли другие машины, их капоты чуть ли не прилегали к багажникам передних авто. На мосту было тесно. И чтобы не позволить водителям оставить машину на мосту, якобы чтобы в будущем не создавать препятствий при движении, полицейский персонал не выпускал отсюда никого.              Леорио засунул руки по карманам и двинулся на разодетых в полицейскую форму ребят, оставляя Николаса позади. Неподалёку от них отшельничал парень в школьном воротнике. Видимо он из той шумной компашки, а тусуется здесь, ведь иначе как придётся делиться сигаретами, дым которых он выпускал из своих лёгких. Снимал стресс, по его запястьям и губам прогуливалась бесконечная дрожь, которую он никак не мог сбить. Леорио, несмотря на педагогическую профессиональность, не собирался говорить ему ни слова, его голова была забита другим. Поиском убедительных доводов, которые вытащат его из этой мостовой ловушки.              — Выход запрещён, вернитесь в машину, — короткостриженая сотрудница с ходу выставила руку в пространстве между ними, как только завидела его шаг сюда.              — Есть чем закурить? — спокойно спросил Леорио, безобидно растопыривая пустые ладони, будто на него был направлен не жест руки «стоп», а дуло пистолета.              Женщина недобро на него посмотрела, с подозрением. Переглянулась с одним из сотрудников и благосклонно вздохнула, начиная шебаршиться пальцами в нагрудном кармане. Поддав ему огонька, она терпеливо пронаблюдала, как этот молодой человек закуривает знакомые ей сигареты. Они довольно популярны среди приезжих, которые всеми силами стараются скрыть, что они жертвы эмиграции. Будто в жалости к эмигрантам есть что-то постыдное и они защищались от этого клейма, как от огня, огнём зажигалки. Хотя, может, она и не права.              Леорио прошмыгнул кротким взглядом по их арсеналу, а потом поднял на женщину тёмные глаза. В это утро они особенно глубокие, стали походить на те, которые не передались ему по наследству от матери. Видимо, такой взгляд действительно нарабатывается определёнными обстоятельствами. Вчера что-то умерло в нём, это отразилось на его взгляде. Не только на его. Абсолютно каждый в разных степенях был в подвешенном состоянии. В каждом что-то погибло или умирает до сих пор.              — И долго нам стоять вот так? Когда мы, наконец, тронемся?.. — невзначай спросил Леорио.              Женщина не была настроена на такую тему беседы. Она в принципе не особо горела желанием общаться ни с гражданскими, ни с тугодумскими коллегами. Ни она, никто из присутствующих не знали ответа на этот вопрос.              Донёсся мужской голос со стороны полицейской компашки.              — А что, не терпится поскорее уехать?              Этот человек куда сильнее горел желанием потрепать языком. Его бока стекали с тугого ремня, а пальцы вряд ли без проблем протиснутся в спусковое отверстие огнестрела чтобы спустить курок. Хотя, может масло и жир с обсыпанных пудрой пончиков ему помогут. Он в целом выглядел как стереотипный полицейский, любитель получать премию за арест наркоторговцев и заедать это счастье сладкой дырявой выпечкой. Поэтому отстрелом от мертвецов, тихонечко подтягивающихся к шумному мосту, занимался полицейский более худощавого телосложения. Ради экономии патронов, иссякающих безбожно быстро, он выпускал точные выстрелы в бездумные лбы при расстоянии уже пяти метров от ограды служебных машин. Рискованно, зато без промахов. Ещё этого полицейского нагнетало оставшееся количество патронов. Если в течение часа никто из военных к ним не подтянется, полицейским придётся брать в ход дубинки. И чёрт его знает, сколько они так продержатся.              — Мне нельзя тут оставаться, — бросил хоть бы что Леорио, а потом начал лепить объяснения: — Послушайте, я привёз сюда выживших. Но мне нужно спасти ещё одну жизнь, она там! В больнице Ринкай, совсем недалеко!              — Возвращайся в машину, парень. Велено никого не выпускать в целях не преграждать аварийный и без того узкий проезд из города.              — Говорить вам о том, что я покидаю машину, в котором есть способный везти транспорт, смысла нет?              — Об этом не может быть и речи, — холодно отрезала женщина.              — Даже если и отпустим мы тебя, — обратил на себя внимание третий служащий, держащий мертвецов на расстоянии от скопления выживших, — ты подвергаешь нас ненужной опасности. — Голос его был твёрже, чем у пухленького болтуна, а взгляд строже, чем у этой короткостриженой дамы. — У тебя нет оружия, а значит через мост пройти невредимым ты не сможешь. Вернёшься сюда, только расплатимся мы лишней пулей тебе в лоб. Побереги жизнь. Ты же приехал на школьном автобусе, значит несёшь ответственность за привезённых сюда детей. Их жизни тоже береги.              Не торопливо сюда полз мёртвый гражданский, судорожно покачивая головой и дёргая отвисшей челюстью.              — Во-во! — весело помахал указательным пальцем его пончик-товарищ, словно стрелок его подловил и снял это с языка. Он хотел сказать то же самое, честно. — Так что не окочуривайся тут, иди!              — «И как их убедить?..» — искал Леорио дипломатичные пути решения. Ответственность за этих детей, которые в нём не нуждаются? Чушь.              В ноги этого полицейского врезался футбольный потёртый мяч. Это произошло из-за несильных пинков мальчишек, резвящихся возле какого-то семейного кроссовера. Двое ребят неловко прикусили губы и зажали плечи, когда увидели, как полицейский поднял их игрушку и неприветливо на них смотрел.              Самый высокий кроткими шажками подошёл к мужчине в фуражке и протянул руки. Смелости и выдержки ему не занимать, пацану не отдавали мяч продолжительно долго. Несмотря на очевидный намёк вернуть предмет детской забавы, мужчина то начнёт вертеть его на пальце, то подбрасывать на ладони. Однако порыва влиться в одну волну с детворой ребятки не оценили, поэтому весёлые вечно поднятые брови, до безобразия чересчур густые, чуть ли не сомкнулись на межбровье полицейского. Но ребята и этот жест не расшифровали верно, он смягчался на фоне добродушного лица Леорио, смотрящего на этих двоих с какой-то ностальгической нежностью.              Хмурый полицейский обхватил пальцами мяч покрепче, а потом вытянул руку и как замахнулся! Дети затаили дыхание, а Леорио распахнул глаза. Мяч со свистом устремился мимо обочины моста, вслед за недавно брошенной зажигалкой. И пока бровки на обиженных маленьких лицах строились домиком, очередной выстрел в ползучего сюда гада попал сразу в две головы. Руки мертвеца перестали тащить сюда своё тело, а значит сейчас двое полицейских отправят на дно реки ещё одного заражённого, чтобы тут не скапливалась гора трупов.              Вторая голова пострадала от выстрела спонтанной идеи: стать подобием этого мяча. Его отсюда не выпустят, открыт лишь один путь. Ничего его не остановило от этого рывка, он сорвался с места, будто бы помчался на спасение мяча. Рассказать об этом Пиетро, как слабый духом трусишка сейчас оторвал ноги от борта высоченного моста? Не поверит он, как на вдохе взмыл над туманной гладью. Кто сейчас сможет похвастаться тем, что вдохнул воздуха в таком месте, где ни один мертвец его не достанет? Тем, что свободно и сполна насладился влажными гранулами испарившегося утреннего тумана? Этот миг абсолютной безопасности в смертельно опасном прыжке в бледную пустоту, все эти зеваки похвастаются тем, что ощутили его сегодня? Он, этот миг, замедлится ради Леорио, чтобы он насладился моментом чуточку дольше.              Ни детские возгласы, ни взвизги случайных очевидцев, в том числе того курящего пацана, ни попытки полицейских в последний момент ухватить за шиворот внезапно рванувшего… ничто из этого не вынудит Леорио вернуться обратно на мост, даже если выживет после этого прыжка. Нужно лишь правильно приземлиться этими ногами, внезапно затёкшими тяжёлым свинцом и тянущими его тело в эту туманную пустоту. Из серого одеяла над водой лишь изредка поблёскивали волновые отблески отражённого неба. Внутри, где-то под его рёбрами, защекотало это что-то, захватившее его дух в воодушевлённый плен. Неясная судорога током пробежалась по всем мышцам.              Надёжная рука Пиетро не сжимала как раньше, однако уверенное знание «я обязан быть рядом, несмотря ни на что», похожее скорее на опьянение и потерю собственного инстинкта самосохранения, не давало больше неизвестным фантомным рукам стискивать тело в парализующих объятиях. Так же не позволяло им удерживать бездумные порывы храбрости, хранящиеся в самой сущности человеческой души, вырывающихся ради другой. Страха больше нет, даже если нет и земли под ногами.              Холодная вода резко забилась в ноздри и сквозным лезвием проскользила до лобной пазухи, мокрые гранулы резали переносицу до тех пор, пока не произошло полное и довольно болезненное погружение в холодное, бездыханное, глухое пространство. Его словно полоснул целый ряд острых кинжалов. Напор воды чуть не заставил его захлебнуться, а резкая смена давления, казалось, чуть не раздавила и не растворила тело. Не жизнь перед глазами пролетела, а безликий силуэт друга преследовал Леорио от самого прыжка до этого момента, пока он не распахнул глаза. Перед ними мешало тёмно-синее бельмо, глазницы защипали. Он не привык раскрывать веки в воде. Достаточно было понимать, его руки и ноги могут шевелиться наперекор этому тягучему холоду. Ему под силу всплыть на поверхность, насколько бы далеко он не оказался от этой грани между кислородом и водой.              Мышцы запоздало отреагировали на приземление, но сознание требовало лишь воздуха. Адреналин ненадолго согрел ноющие конечности и помог на несколько мгновений проигнорировать это жжение ушибов под кожей. Он не считал, сколько гребков прошло до тех пор, пока его мокрое лицо, наконец, не обдало морозом тумана. Он всплыл на поверхность и жадно начал глотать воздух ртом, нос всё ещё раздирало от увечья резко ворвавшейся воды. Насыщаясь кислородом, он открыл и глаза. На него словно рухнула дождевая туча и загородила своими стенками мир вокруг. Лишь мирно проплывающий мячик мимо него гулял себе по мутной глади, совершенно не обращая никакого внимания на спрыгнувшего за ним.              Леорио прищурился и увидел берег на той стороне, куда он пытался попасть. Берег, на который старались попасть выжившие, находился в другой стороне. До туда он тоже мог бы доплыть, но он погрёб в противоположную. Даже если бы на берегу его уже ждали полные голода глаза, внимательно изучающие и терпеливо ждущие свою жертву, он всё равно бы поплыл именно туда. Именно в сторону больницы, где лежит Пиетро.              Когда Леорио коснулся, наконец, мысками песчаного дна, ему стало легче дышать. А когда вода едва ли уже касалась бедер, он рухнул на мелководье и ползком дотащил себя наземь. Эхо шума воды застряло в висках, а поздно пробудившийся от холода озноб начал колотить ослабевшие колени и локти. Съёжившись на земле, он начал отхаркиваться и избивать кашлем свои лёгкие, чтобы всё-таки выбить из них забитую внутрь воду. Раздражая трахею проглоченным наспех воздухом, он старался заглушить кашли, лишь бы не привлечь внимание бродящих где-то в этом тумане мертвецов.              Наконец отдышавшись, он поднял глаза на взгорье и заметил сквозь серую блеклость аварийное мигание фар машины сверху. Пригладив мокрые волосы от висков, он поднялся и взглянул на водителя. Тот тихо цокал зубами и отвратительно раздувал ноздри, будто задыхаясь в закрытом салоне машины. Тих был до тех пор, пока не заметил фигуру Леорио за закрытым окошком. Взбудораженный видом своей жертвы, тело попыталось вскочить с сиденья и схватить руками мокрое горло, украшенное крапинками невысохших капель воды. Сам же Леорио на этот порыв лишь дёрнулся, но скоро успокоился. Открыть дверцу запертый не может, видимо мыслительный процесс у этих гадов действительно притупился этой странной заразой.              Леорио метнул глаза на вставленный ключ зажигания, а потом на высунутые столбики замков машины.              — Освободить тебя, дружище?              Палладинайт упёр руку на мокрый от росы капот, а вторую положил на ручку дверцы. После щелчка, трепыхающееся тело вывалилось из салона. Оно развернуло серое лицо к Леорио, но тот руками отшвырнул своё тело через переднюю часть автомобиля и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья. Как только дряблые гноем руки подняли мертвеца с асфальта, а его ноги устремились за сбежавшим, Леорио нырнул внутрь машины. Но только монстр добрался до дверцы, она закрылась прямо перед его расквашенным носом. Леорио быстро пересел на водительское кресло и закрыл ту, из которой хозяин машины только что свалился.              Отдышавшись, Палладинайт стал наблюдать за грязными разводами, которые оставляли ладони этой жуткой ожившей падали. Недолго он мог на это смотреть, поэтому повернул ключ зажигания и завёл автомобиль. Трогать голыми руками руль он не решался, поэтому достал из своей личной аптечки пару стерильных перчаток и окутал свои пальцы и ладони в прохладный латекс.              Пока он проделывал это, заметил в отвисшем бардачке рукоятку охотничьего ножа. Достав массивное для ладони оружие и проверив его остроту на волосках своего запястья, он удостоверился — лезвие острое. И только после этого он тронулся с места, оставляя мертвеца на дороге. Была бы возможность, он бы пришиб его, но, помимо ножа и аптечки, у бедного врача ничего больше за душой не осталось.       

* * *

      Утро неважное. Песни цикад заглушались под шумом сирены полицейской машины, оставленной мёртвым водителем.              Курапика приподнялся с непривычно мягкого матраса и тут же схватился за бок. Во рту вязко. При вдохе воздух раздражал сухой ком в горле и скрёб стенки глотки. Звёзды трещали по позвонкам и царапали виски. В каждом суставе словно какая-то отечная грыжа мешала двигать конечностями. На носоглотку словно кто-то давил с особым усилием, нос был заложен.              Белые простыни пропитались грязно алыми пятнами, как и его волосы, одежда, руки... казалось, даже кожа насквозь насыщена тухлой кровью.              Шея, затёкшая так же сильно, как и тело, не позволила сделать резкий поворот головы. При одной такой попытке разряд боли окатил по шейным позвонкам и вызвал лихорадочный пот, в ушах зазвенела тихая шумовая завеса. В глазах заиграла тёмная ослепляющая рябь, сквозь которую сложно было разглядеть пространство, сколько не смыкай и не разжимай веки.              За окном бледный день, его он успел увидеть перед тем, как глаза накрылись раздражающим мраком. Минула целая ночь. Его ладонь стала беспорядочно скользить по простыни и что-то рыскать, а когда не нашла, он осознал, что его рука искала. Он распахнул глаза и в порыве резко развернулся, что обошлось ему ценой, равной очередной порции ломкой боли по телу.              Её нет там, где она оставалась. Однако дышащий бугор на другом конце кровати и её очевидное присутствие его успокоили. Курапика тихо окликнул её и аккуратно развернулся обратно. Леан лишь дёрнулась, от испуга, наверное.              Он взглянул на разбитое зеркало, умудрился разглядеть собственный вид в отражении. Сев напротив стекла, двое разбитых пялились друг на друга и выглядели, мягко говоря... Убого.              Проявив недюжинную терпеливость, он дождался скрипа шёлка под натиском тяжёлого одеяла. Выбравшись, она не пожелала ему доброго утра, ведь вчерашние события не сулили ничего доброго впредь до конца дней. Из утренней вежливости не спросила о его самочувствии, не поздоровалась с ним, не взглянула на него. Лишь скрыла лицо загнездившимися волосами и вымученно вздохнула.              — Ты прости, — первое, что сделала Леан, это извинилась, — ты пахнешь стухшей кровью, я не выдержала и выползла сюда.              — Ясно, — он понимающе кивнул, отчего шестерёнки в его позвонках затрещали. Сил напоминать про её перебор с парфюмом не было.              — Прими душ, срочно.              — Я спущусь на ресепшн и заберу ключи от соседних номеров. В ту, — Курапика медленно перевёл взгляд на дверь в санузел, в котором до сих пор чужое тело плавало в луже собственной крови... — лучше не ходить.              Леан молча согласилась и снова завернулась в одеяло, ожидая его в этом душном куполе.              Не желая показывать даже намёков на свою несобранность, такую не свойственную ему, Курапика встал с кровати и ровным шагом добрался до двери, заодно забрав один из клинков. По пути его словно отхлестали кнутами из веток, из которых торчали острые иголки ели. Но он стойко сдержался. Поэтому, выйдя в коридор, он рухнул на колени и опёрся на стену. Так и стоял возле неё и претерпевал шквал боли в мышцах и суставах, вплоть до отдышки. Вчерашней мясорубкой он не пожалел никого, а себя и своё тело тем более. Оно не было готово к такой физической нагрузке, ведь допустимая мера и грань усталости стёрлись под той бурей печали, гнева и горя.              Он до сих пор воевал с собственными противоречиями о том, что не жителей своей деревни он рубил, а кого-то другого. Но размышления об этом сводили с ума, он стал чаще отдёргивать себя от этих мыслей. Коматозное состояние в этом случае очень выручало.              Курапика доковылял до перил, ему удалось спуститься и дошагать до пустой стойки ресепшена. Прежде, чем сдёрнуть с позолоченных крючков связки ключей, он позволил себе минуту на передышку и присел на кресло. Он прикрыл глаза и подпёр лоб, под которым пульсировала тупая и раздражающая боль. В веки долбился мигающий свет, по ушам резал нескончаемый лязг вот-вот перегоревшей люстры. Курапика открыл глаза и взглянул наверх, только сейчас заметив, что электричество до сих пор работает. По крайней мере в пределах этого отеля.              Его взгляд опустился и затупился на алом шаре, облепленном пальцами статуи. Красиво. По легенде именно таким цветом должны гореть глаза уроженцев клана. Однако ничего, кроме коричневого доминантного гена в глазах под ресницами, он никогда не замечал, ни единого намёка на что-то алое.              Легенды. Большинство звучат на нотах величия и могущества, что сильно разнится с нынешним мирным и тихим укладом их жизни.              Но есть и такие, настолько сокровенные и далёкие от благородства, потому и канувшие в забытьё. Тёмная история намертво застряла в строках пыльных книг, писания эти спрятаны в кабинете Старейшины. Курапика тут же подумал, что старик отрекается от этого шара, ставя его в ничто, по тем же причинам, что и с прошлым Курута. Возможно, это всё взаимосвязано в какую-то общую тайну, всё-таки есть что-то зловещее в этом алом шаре.              Курапика увёл взгляд от каменной дивы, ведь она призывает задуматься о клане снова. Ему бы вернуть вчерашнюю хладнокровность, а не придаваться размышлениям. Конкретно сейчас они ни к чему толковому не приведут, лишь повлекут за собой последствия очередных ненужных переживаний. Его народ сильный, он в это верил. А значит нужно перестать о них беспокоиться за зря и хотя бы немного восстановиться.              Дорога назад оказалась быстрее, несмотря на то, что подниматься по лестнице было проблематичнее, нежели спускаться с неё. Ему была известна эта психологическая фишка о том, что путь назад всегда кажется короче. Он доставил ключи в номер и, пошебуршав ими, постарался звучно обратить на них внимание кроватно-одеяльного комочка. Ноль реакции, это немного разозлило.              — Я не собираюсь брать на себя роль старшего брата или отца, чтобы взбодрить тебя, — начал строгим голосом предупреждать Курапика. — Возьми уже себя в руки.              Ждать её вопросов о смысле брать себя в руки он не стал, ему эта тяжесть излишне. Он оставил один клинок всё так же лежать на столике, но ещё и оставил грязную накидку здесь, сложив её на тумбе рядом с пистолетом и ключом от ближайшей комнаты. Второй клинок и другую связку забрал с собой в номер, находившегося в самом конце коридора, как можно дальше отсюда.              Он оставался начеку, постоянно осматривался по сторонам, бросал беглые взгляды на картины, не придавая им своего художественного осмысления. Попав в номер, он ударил по выключателю в душевой и облокотился на холодную раковину. Холодный озноб не отрезвил, только потянул в сон. Курапике начали досаждать капризы собственного тела.              Он стал искать ручку или колёсики краника. Но их не оказалось ни тут, ни в душе. Разболелась уже и голова от навязчивого и вечно следующего за ним запаха тухлости. Хотелось поскорее отмыться.              Отчаявшись на поиск ручек или шестерёнок, он захотел скользнуть ладонью по плитам, найдя, быть может, какую-нибудь секретную нажимную плиту, которая даст ему воды?.. Как только он потянулся к стене, душевая сверху среагировала на движение и окатила его рукав дождливой струёй воды. Он опасливо распахнул глаза и отпрянул руку назад, недоумённо моргая наверх.              — Чёрт, точно!.. — стыдливо свёл брови Курапика, стягивая с плеч намокшую одежду.              Оставив её за пределами душа, он вошёл в кабинку. На его движение среагировал очередной датчик, после чего подсветился сенсорный регулятор температуры воды. Когда он установил удовлетворительный режим, душевая лейка зашумела водопадом. Через некоторое время его палец начал всё чаще прикасаться к плюсику, который повышал температуру. На стёкла кабины ложился пар, стекающие капли оставляли за собой прозрачные хвосты. Жерло слива душевой клокотало от глотаемой тёмно-багровой воды. Такая вода стекала больше всего с волос и рук.              Хоть румяные пятна на мальчишеской коже расцветали всё пышнее от разогретой воды, мышцы под ней словно обмякали, а стягивающая в них боль постепенно затухала. Он присел на корточки и, пока тело расслаблялось, его отрешённый взгляд завис на бегущих с волос ручьях. Дождливая струя шумно врезалась в макушку, заглушала мысли и вводила в транс. Однако, когда уши привыкли к бьющему шуму воды и голова начала подпускать к себе очередные потоки мыслей, он подставил под струю лицо. Ручьи медитативно на него действовали, они стремились по корням волос, согревали ноющий лоб.              Курапика начал тереть костяшки пальцев, вымывая засохшую грязь. Под такой разогретой водой болели корни багровых заусенцев, колкая боль приходилась на трещины ногтей, стёртые ладони щипали, будто бы в них ковырялся какой-то стервятник своим клювом. Он терпел, терпел, а потом резко раскрыл глаза и сжал руку.              Горячая вода грозила привыканием. Чем дольше он под ней сидел, тем невыносимее ему казалась вылазка отсюда. Наступив разогретой стопой на холодный кафель, острый мороз пронзил его вдоль позвоночника до дрожи. Курапика накинул белое полотенце на мокрые плечи, а потом уставился на своё отражение на запотевшем зеркале. Настроил холодную температуру и подставил голову под кран, который самостоятельно пустил струю на волосы. Если бы только можно было вернуть вчерашнюю хладнокровность способом холодной воды по макушке, он бы делал так постоянно. Вот бы это подействовало и его разум вновь стал холодным и расчётливым.              Он стоял в таком положении пока мочки ушей не замёрзли, и голова не начала болеть так, как болит обычно от резкого укуса мороженого. Но после этой ванной процедуры ему значительно полегчало. Движения больше не казались скованными, потянутые мышцы так болезненно о себе не кричали.              Выпрямившись, Курапика вдохнул влажный воздух, гранулы в котором пахли бассейном, и ещё раз посмотрел на своё отражение. Он не знал, что он выглядывал в нём, кроме своего уставшего вида. Сон в грязной и мокрой одежде, в неудобной позе, в духоте, где он выбирал всю ночь вдыхать острый парфюм, нежели приведённый с гор запах гадости... — не являлся оздоровительным.       

***

      Леан брать себя в руки не собиралась, сил на это не было, сколько не броди по пустым закоулкам и не ищи каната, который вытащит из этой потерянности. Вчера был самый благоприятный момент для самоубийства, однако он утерян из-за слабости, может трусости.              Её мыски коснулись пола, сама она вылезла из-под одеяла. Выглянуло солнце, лучи указкой стремились на столик с ключами и пистолетом. Курапика оставил тут меч, значит и она оставит тут оружие, как бы от себя. Это немой намёк на то, что он, что она, оба сюда вернутся.              Забрав ключ от двери, совсем недалёкой отсюда, она добралась до ванной новенького чистенького номера, никому не сданного, видимо. Прошла в ванную и встретилась со своим отражением. И первое, что пришло на ум после увиденного:              — «Косметичку свою в классе оставила, — унылое воспоминание о забытом висящем на крючке ранце пронеслось в голове, — как быть без помады?..»              На ещё один тяжкий вздох сил не было. Она облокотилась на чугунный бортик и обратила внимание на одноразовую расчёску для гостей. Её зубцами Леан начала аккуратно разгребать колтуны, сплетённые за ночь. Иногда приходилось распутывать ногтями.              — «У меня сегодня запись на маникюр, — вспомнила она. — Вот бы всё на круги своя вернуло-ось...»              Даже мысль как-то лениво протянулась в голове, да и эхо неприятное оставила после себя. Естественная апатия не впускала в голову даже предположений как ей быть дальше. Как быть? Здесь, как ей быть?              В этой ванной она была до неузнаваемости чутка, прислушивалась к каждому шороху. Не из-за опасности в виде затаившихся мертвецов, дело было в присутствии надёжного человека поблизости. Самый главный страх на данный момент — снова оказаться в одиночестве. Собственная беспомощность изнуряла, особенно морально. Легкомыслие — услада, осмысление — тяжёлая ноша по жизни. Стоит только задуматься, с какой целью она даже сейчас не оставила в прошлом свой утренний ритуал прихорашиваться перед зеркалом, становилось мерзко. Раньше внешность играла существенную роль в «привилегиях красивых», которая и вовсе считалась только неким инструментом. Однако сейчас в её глазах это разменная монета за безопасность. Не что-то сродни продажности, но явно близкое. Ещё тогда она уверяла Курута в том, что она навязалась за ним не ради своей сохранности, чтобы оставаться с сильнейшим и всегда быть в безопасности, верила себе. Наперекор этому сама сейчас приводила себя в порядок точно так же, как и ухаживала бы за какой-нибудь куколкой, которую будет жаль оставлять в пыльных одиноких стенах. Захочется её лелеять, ведь при взгляде на неё отдаёшься в объятия только хороших воспоминаний о прошлом. Захочется держать её подле себя, чтобы играть на честолюбии и козырять, мол: только у меня такая! Красивая и ухоженная, пока у остальных жалкие тряпочные и грязные игрушки, к которым прижимались детские сердца.              Но Курута не таких дешёвых взглядов. Это она придержала бы такую куколку у себя, чтобы сохранить иллюзию «всё как раньше хорошо», он же схватится за оружие и с убеждением «дальше будет только хуже» даже не посмотрит на фарфоровую цацку.              Можно оправдывать себя тем, что она просто хочет оставить на себе следы прошлой жизни, а тяготы новой реальности никак на ней не отразились, и она осталась такой же хорошенькой! Ну да, как же.              Леан отрезвляюще шлёпнула по своим щекам, чувствуя от них шипучую отдачу тепла. Вот бы эта волна придала ей силы на присущую ей ранее независимость и выпрямила обратно тот самый стержень, держась за который, она могла свернуть горы. Но ничего не вернулось, кроме как щиплющего раздражения кожи под глазами, из-за которого только рыдать хочется.

***

      Курапика вернулся в номер и сверху вниз пялился на пол, где лежал визитный буклет отеля, рекламирующего достопримечательности, сосредоточенных вокруг этого здания. На одной из страниц была оголена карта двора и прилегающих гор. Сама схема была испачканная условными кружочками и стрелочками, которые он сам себе начертил. Хозяйка этого губного карандаша против не будет.              Курапика стал прикидывать, проектируя минувшие события в голове, сколько примерно времени прошло с момента начала ужаса до его возвращения домой. До восьми утра в округе было тихо. Но уже через полчаса… Пока они вырвались из школы, решали судьбу Поккла, хоронили его, доехали до поворота к горе, добрались к подножью, оттуда наверх по склону. Неясно что именно заняло из всего перечисленного неимоверно много времени, однако прибыл он тогда, когда день близился к закату. Проще говоря, он потратил непростительно много драгоценных часов.              — Чёрт! — огрызнулся шепотом Курапика, нервно отшвыривая карандаш в сторону.              За это время могло произойти что угодно! Однако, одна деталь не давала ему никакого покоя. Войдя во владения Курута, его встретила одинокая пустошь. Больше ничего. Ни запах смерти, ни следов крови по пути он не заметил. Он начал ощущать влажную слякоть под ногами, а также слышать металлический запах крови уже после расправы.              Сам процесс обращения тоже оставался за пеленой какой-то тайны, как и их реакция на жертв. Что именно они ищут в своих жертвах? Питательные вещества? Или ими просто движет инстинкт убийцы? Может, дело вообще в совершенно ином? А в довершение к этим вопросам, как долго эти монстры смогут существовать с такими увечьями, нанесёнными им при жизни?              Курапика начертил силуэт человека и начал кружками выделять смертельно повреждённые зоны, которые он успел запечатлеть на телах восставших. Ноги, бока, живот, предплечья… Он затупил взгляд на линиях, когда кончик карандаша упёрся в шею человека. Его внимание продолжительно долго зависало на воспоминаниях о пилоте, который не мог до них добраться из-за того, что толстая металлическая балка насквозь пронзила его шею. Начав закрашивать поражённую зону, ему всё труднее удавалось в это поверить. Несмотря на то, что спинной мозг был отсечён, а шейные позвонки раздроблены, тот всё равно мог двигаться. Да что уж, то месиво и шеей уже было назвать нельзя. Разве что остатки шейной кожи обнимали балку, не более. Мертвец умирает только при полной потере контроля мозга над телом, но всё равно тот трепыхался. Как так?              Затем, он вспомнил слова Киллуа, когда он впервые повстречал заражённого. «Им словно что-то движет» … А потом и сравнения Поккла, когда зараза подступала к его голове. Курапику передёрнуло от озарившей его теории.              «Что-то» добирается до мозга, а потом проводит свою инородную линию сетей, схожую с нервной системой человека. Это объясняет, почему тело того пилота могло двигаться несмотря на то, что мозг не в состоянии подавать двигательные сигналы по повреждённым каналам. Долго ли мозг под влиянием заразы сможет управлять сгнивающим телом? От каждого подтверждения этой теории его передёргивало как маленького мальчика, который был один дома и слышал скрипы досок за стеной.              Подобные скрипы он заметил за дверью в коридоре, они подозрительно прекратились. Будь это Леан, дошла бы до конца. Но кто-то шёл по ковру, а затем остановился. Курапика встал с кровати и аккуратно выглянул наружу. Его внутреннее предостережение не оправдалось.              Шёлк платья прилегал к талии и стекал по тонкой фигуре её тела, изощрённо спотыкался и свисал с острых углов. Наряд явно шился не ради сна, поэтому мятые складки выпирали подобно сухим веткам.              Не знай он о ней ничего, решил бы, что за ним явилась смерть, только в обманчиво привлекательном обличии. Леди-берёзка шла к нему чтобы похоронить в своих корнях, только отвлекалась по пути на эту громадную картину во всю высоту коридора. Запечатанные души в каменных статуях, заросшие вековым мхом. Они уснули в гнилой чаще. И это было вовсе не картиной, эти краски лежали под её ресницами. Они соприкоснулись взглядами.              — Ты почему не заходишь? — увёл взгляд Курапика. — Что-то не так?              Ей, конечно, можно было бы красноречиво излить душу о том, что всё в мире теперь не так, примерив на себя роль человека, который был породы тонкой душевной организации, однако мысль об этом была до смеха нелепой. Она вульгарно отшутилась.              — Я всё оттягиваю момент неловкости, — улыбнулась ему из-под картины Леан, не сдвигаясь с места. На его вопросительное выражение лица, она пояснила: — Мне, знаешь ли, непривычно ночевать в одной кровати с кем-то из представителей мужского пола. Мало ли слухи какие пойдут?              — Если тебя действительно это беспокоит…              — Шут… ка!.. — шёпотом перебила его Леан.              — Сейчас для них не время, — неодобрительно свёл светлые брови Курапика.              Несмотря на его до сих пор бледное лицо, светлые брови приятным и чётким очертанием лежали над уставшими веками. Он — красивая куколка, которой очень бы хотелось похвастаться перед другими, чьи игрушки не были столь первозданно красивы. Хотя, опять же, это всё блекнет на фоне того, что на самом деле она избегала наступление покинутости. Ещё одну подобную ночь в одиночестве она не переживёт. Нет, переживёт, и это — самое страшное. Вереница таких ночей — адова карусель.              — Зато есть время придаться страданиям от испорченного навек бытия, — сплела свои пальцы друг с другом Леан. — Поплачем?              — У меня голова не этим забита, — отклонил её идею Курапика, а потом с выдохом подозвал её всё же зайти. Она за ним последовала. — У тебя есть представление о твоих дальнейших действиях? — сел он на пол, уступая ей хоть и грязные, но мягкие перины.              — Никаких, — тонкие пальцы ощупали на мягкость грязный в застывшей крови матрас, а затем она устало облокотилась на пружины.              — Совсем? — смахивал с карты её свешанные волосы. — Хоть какой-нибудь план действий? Хоть намёк? Что-нибудь?              — В новом мире? Совсем ничего.              — Прискорбно, — выдавил он это таким тоном, будто разговор окончен.              Она прикрыла глаза и прижала колени к груди, одиноко стискивая их в объятиях. Задумалась так, как не задумывалась уже очень давно. Словно пьянчуга предался приятной ностальгии по былым временам.              Её философия жизни строилась на протяжении долгих лет. Да и то, она стала результатом того, что достойный смысл в жизни так и не нашла. Поставила себе за истину: «Жить — смысл жизни». Даже сработало. Только вот, это было в прошлом мире, где радоваться жизни было просто. Легко радоваться «житейности», когда всё по жизни идёт идеально гладко и есть уверенность в своём будущем. Вряд ли она сможет ужиться со своими старыми устоями в этом новом мире, а уж тем более за сутки придумать то, ради чего стоит здесь выживать, а тем более жить. Души в этом огромном мире поредели, пространство стало чище и свободнее за ночь. Но места в нём для неё не найдётся. В стенах мироздания словно стало куда теснее.              Она развернулась к потолку, снова разглядывая глянец, а потом задала риторический вопрос в тишину, переводя взгляд обратно на него:              — А ты?.. — знакомым вчерашним шёпотом спросила Леан, медленно моргая.              Он поднял на неё свои глаза из-под тяжёлых век, медля с ответом. Даже стало не по себе, как быстро взбунтовавшаяся ненависть определила его смысл. Восстановление чести клана. Этому он посвятит себя, даже думать долго не нужно.              Люди умирают. Их жизни сломаны. Новые условия для потомков клана непростительно тяжелы. Этот «кто-то» посмел отнять счастливое будущее у детей его племени, поставил их перед фактом: либо абстрагируешься, либо умираешь. Вместо идей на будущее, жалкое волочение своей жизни в пещерных условиях разрушенного мира. А в руинах копошатся изуродованные гнилью тела, будучи когда-то храмом для душ. Он этого не простит.              Чтобы мстить, нужно чётко понимать за что. За убитое будущее клана или же за их жизни. Сколько бы он не тянул момент, невозможно было отговорить себя от пересечения взглядами со своим самым кошмарным страхом и подняться на гору. Если он, наконец, просто решится и лично убедится, что в рядах порубленных мертвецов нет его семьи, то цель будет — отыскать родных и наказать виновника. Но если будет иной исход... Если всё же вид его мёртвых родственников безвозвратно его уничтожит? После той мясорубки в школе, в автобусе, в клане... Его трясло до сих пор. Кто-то обесчеловечил людей и обрёк их на предсмертные страдания. От одной только мысли о том, что это могло коснуться хотя бы кого-то из семьи, то в груди колотило переживанием. Настолько холодным, казалось, смертельным для него.              — А ты?.. — тихо повторила она.              — Собираюсь вернуться домой снова, — не поддавался её тихому влиянию и всё равно ответил холодным лязгом в голосе, нисколечко не смягчаясь.              — Когда?              — Сейчас, — резко поднялся он с пола, отчего и она всполошилась.              Леан приподнялась на локте и начала наблюдать за тем, как он собирает малочисленные вещи. Дайсё, да и грязная накидка, в которую он снова облачил свои плечи. И только бы он вышел, у неё вырвалось:              — А я?..              — Что «ты»? — не понял Курапика, недоумённо вскидывая брови.              — Ты оставишь меня?              — Если у тебя нет плана действий, мне нечем тебе помочь. Мне нужно идти.              — Постой-постой, — она воздухом поперхнулась, — ты вернёшься?              — Маловероятно, — у него брови скривились от вязкого вкуса предшествия мелодрамы, которая, кажется, вот-вот начнётся.              — Н... — её словно придушили за слова, которые она собиралась сказать: — Не оставляй меня одну!..              — Я не могу оставаться здесь.              — Возьми с собой!              — Не могу.              — Впереди ещё одна ночь, ты понимаешь? Я боюсь оставаться одна!              — Тогда незачем тебе было покидать автобус.              — В чём был смысл возвращаться сюда? В прошлый раз ты обещал вернуться! Вернулся! Зачем?              — Зачем? — правда не понимал таких глупых вопросов с очевидными ответами. — Чтобы отговорить тебя от самоубийства.              — Зачем? — она как-то неуклюже выронила этот же вопрос в надежде на более честный ответ. Нет, скорее она хотела продлить чувство безопасности, задержав его хотя бы ещё на незначительное количество секунд. Эта горе-ловушка сработала, он действительно дал себе пару секунд перед ответом.              — Я просто не хочу никаких смертей. Не хочу, чтобы люди умирали. У меня была возможность тебя спасти. Я посчитал себя обязанным сказать тебе слова, которые почему-то не сказал вчера. — Он не сводил взгляда с картины. — Но они тебе не нужны, ты себя не убьёшь. Это не трусость, у тебя просто есть тяга к жизни. Ты не умрёшь за просто так. Ты думала, что сможешь убить себя в наказание. Но сколько не старайся, чувство бессилия перед смертями, которые ты не смогла предотвратить, не равны полноценному убийству, за которое ты хотела себя равноценно наказать. Так что и убивать себя за бессилие — просто несправедливое наказание. Это умереть за просто так. Такая же несправедливая смерть, как и та, за которой ты вчера наблюдала весь день. Ты страшишься жестокой смерти, но не физически жестокой. Ты боишься умереть так же несправедливо, как и все остальные, я прав? Вот и не смогла так с собой несправедливо поступить. Так что единственное, что я могу тебе посоветовать, — Курапика переступил порог и обвёл её взглядом, — борись с отчаянием. Или умрёшь.              — Ты, наверное, очень добрый, раз вслух проецируешь всё то скрытное и хорошее в себе на отчаявшегося человека, лишь бы он не чувствовал себя подавленным от собственного бессилия.              — Значит, я ошибаюсь на твой счёт?              — Мы разные, — слабо кивнула. — Я не несправедливой участи боюсь, а жестокой.              Непродолжительно на неё глядя, он кротко кивнул на подобии: «как скажешь» и вышел из комнаты окончательно. Удаляющиеся от этой двери шаги стали для неё пугающими. Страшнее, чем вчерашние приближающиеся шаги мертвецов.              — Я!.. — чуть ли не взвизгнула в молящем тоне Леан ему вслед, стискивая трясущиеся кулаки у груди. Она запаниковала, ведь он всё же дал ей шанс сказать ещё что-нибудь напоследок, остановился у перил лестницы вниз. — Моё тело содрогается от мысли, что я спущу курок у своего виска. Мозг не позволит этого сделать, но... — она тараторила, лишь бы успеть остаться услышанной. — Моя душа молит о прекращении! Я не хочу бороться с отчаянием, я хочу, чтобы всё вернулось! Но это невозможно и мне страшно! Но ещё страшнее остаться с этим наедине! Я понимаю, что сейчас унижаюсь, но!..              Ковёр встретил её колени, а затем и лоб. Впитал в себя её слёзы, а разбросанные волосы выпирающими корнями стали продолжением махровых узоров. Руки в этот ковёр она не упирала, они пытались остановить выплёскиваемые слова, но были вынуждены подбирать осколки разбитой гордости.              — Молю! Не оставляй меня одну, я не вынесу ещё одной ночи! Я напугана! Я обязательно наберусь сил со всем покончить, что-нибудь придумаю, но мне нужно время! Прошу, всего немного! Только не одну! Я обещаю, ну пожалуйста!.. пожалуйста!..              — Прекрати, — не мог этого выносить Курапика, но и сдвинуться вниз по лестнице позволить себе не мог. Он стиснул перила, он стиснул зубы, глаза зажмурил. Зажал бы себе уши с обоих сторон, но пальцы приклеились к деревянной обочине. — «Чёрт!» — злобно выдохнул он, а потом всё же развернулся к свёрнутому комочку посреди коридора. — Пойми, я не могу взять тебя с собой! У меня нет возможности с тобой возиться, понимаешь?              После этого вопроса лишь жалобные всхлипы. Долгие. Он продолжал стоять и смотреть. Закусил язык, почти поранил. Ждал понимания. Если и есть кто-то, кто будет нянчиться с ней, то этот человек не здесь. А потом последствия рыдания смиренно затихли. Кажется, до неё дошло. Теперь ему можно идти. Даже в плечах полегчало, словно кто-то хват ослабил. Он сделал шаг и снова замер. Струна натягивалась, сейчас порвётся. Он не обязан потакать, но оставлять человека в таком состоянии — для него это дикость. Он и тогда-то не мог оставить Киллуа на произвол судьбы, не посмел поступить иначе. Оставить человека для него что-то недопустимое, словно первый шаг во что-то безвозвратное и тёмное. Во что-то опасное для его души. Ступени перед глазами стали искажаться, как будто при лихорадочном головокружении. Он сделал глубокий вдох, но с выдохом опешил.              — Я сопровожу тебя обратно к Леорио, — спустя некоторое время сказал Курапика, взглянув на её заплаканное лицо. Леорио тот человек, который умеет не вестись на детские капризы. — Тогда ты оставишь меня в покое?              — Как... — прижимала она пальцы к мокрым дрожащим губам, не веря. — Как мне благода...              — Помолчи, — резанул Курапика, подходя к ней и помогая встать с пола. Не хватало ещё, чтобы прошёл слушок о том, что он девушку до слёз довёл. Правда в каких таких теперь стенах он пройдёт?..              — Прости меня, пожалуйста, — мотала мокрым лицом Леан. — Я обязательно найду силы и стану сильной, прости. Ты не зря потратишь на меня время, прости.              — Я знаю, успокойся.