Последствие 1. В преддверии дня рождения.

      Дорога в гору с каждым шагом становилась всё тернистее, хотя ничего не препятствовало на пути. Атмосфера сгущалась в ядовитый туман, вязко скапливалась невидимыми, но ощущаемыми сугробами. Одинокий горный сквозняк прогонял слух о его возвращении по всей растительной округе. Ветки кустов тянулись к вновь пришедшему домой, тревожно о чём-то предупреждали и старались ухватиться сухими конечностями за его накидку. Листья на них опасливо шушукались между собой, о чём-то рьяно сплетничая.       Под уныло качающимися ветками вишни находились ступени под аркой в сад. На ступени ложилась знакомая табачная дымка, а испускал её из своих лёгких мужчина, сидящий на подножье. Курапика своего наставника узнал, однако не узнал этого тяжёлого взгляда под полуприкрытыми веками. Обычно под ними глуповатые глаза, редко серьёзные, но вес такого его взгляда он не ощущал на себе ещё никогда, вплоть до сегодняшнего дня.              — Ты, — Мизукен поднял руку и указал на Курапику, — сто двадцать девятый.              — Что ты имеешь ввиду? — не до конца понимая к чему он, Курапика вдруг заметил забившуюся землю под неаккуратными ногтями.              Из суховатых губ торчала дымящаяся скрутка, такая же елозила между содранными подушечками его пальцев. На деревянном подносе подле него лежал целый ряд таких же толстых самоскрученных сигар. Курапика уловил запах горного табака, а также сырость вскопанной земли. Не хотелось предполагать раньше времени.              — Странно, — задумчивым голосом протянул Мизукен, не отлепляя своего пристального взгляда от неизменчивого выражения лица Курута. Непонимание.              Затянувшись, мужчина прогнал шершавый для горла из-за табачной горечи воздух, а потом затушил сигарету об плитку под собой и отложил последнюю самокрутку в ряд к остальным. Когда он приподнялся, его тёмные от земляной пыли пальцы обхватили рукоять лопаты, которую Курапика не сразу заметил под травой.              — Мне показалось, это была твоя работа, — рассказал о своём прошлом предположении Мизукен, поднимая тяжёлые от усталости колени и шагая по ступеням вверх.              Курапику эти слова ошпарили, никак иначе это назвать было нельзя. Он таращился на наставника, который задержался в проёме арки и посмотрел на него с вопросительным намёком пройти с ним, а затем удалился вглубь. Курапика не сразу осознал его намёк, он был занят тем, что старался унять громкое сердцебиение под рёбрами. Но сердце колотилось так шумно и сильно, что вибрации ложились тяжёлой коррозией на стенки нутра.              Тернистость на пути в гору была ничем, по сравнению с обледенелыми сугробами на ступенях под аркой. Деревянной поступью он направился по веянию табачного запаха, тянущегося дорожкой от наставника. Поднявшись на поводу неприятного дуновения и пройдя чуточку дальше, его коснулся ещё один отвратительный, но знакомый запах. Вонь из пасти смерти, а также пахло его отхаркивающее алое естество, разбрызганное по траве в виде крови. Карий взгляд паники медленно скользил по растянувшейся тропе и споткнулся об чужую руку, выглядываемую из рукава узорчатых одежд. Эта картина явилась к нему сегодня в жутком сновидении, он вдруг вспомнил. Его кошмар обратился в явь в прямом смысле этого выражения.              Рукоять лопаты торчала из-под земли рядом с телами. Разными. Праздник расцвета горной сакуры привёл сюда множество гостей. Атласные, шёлковые, бархатные, дамасские ткани очерчивали их неподвижно валяющиеся фигуры, распластанные по земле. Вся растительность под ними была в алых оттенках, а может это отупленные глаза Курапики заливались красной пеленой. В них была кровь, вместо древесного янтаря.              — Как же это… — еле разомкнул слипшееся губы и выдавил из себя Курапика.              Его мучала дрожь, она пробегалась по всем внутренним стенкам и задевала нервы. Оцепенение не давало сдвинуться с места, его прибили к «обетованной» земле.              — Так это был ты? Кто бы ещё мог нанести им порезы, если я насчитал все сто двадцать восемь человек? Хотя, вполне вероятно, что кто-то избавил их от страданий, а затем убил себя под гнётом заражения. Догадок не так уж и…              — Заткнись! — пошатывался Курапика, бегая глазами по изуродованным болезнью лицам. Он знал каждого, кто попался под взор. — Просто заткнись!              — Когда я пришёл, были убиты далеко не все. Пришлось пройтись по домам и покончить с обратившимися до конца. На это дело, а также на подсчёт и разрытие пары ям для могил у меня ушёл весь день…              — Да закрой ты свой рот! — вскрикнул Курапика, хватаясь за корни своих волос с такой силой, будто он добивался отодрать их вместе с кожей. Он припечатал ладонь к лицу и начал сдавливать свои скулы, до посинения вдавливая пальцы в запотевшие щёки. Он старался не позволять своему телу вывернуться наизнанку, торопливо дыша и задерживая покрасневший взгляд на земле под собой. Мгновенно убитая душа оставила после себя острые осколки, на которых кончики нервов задевались сквозняком дрожи. Память терзала его рассудок запечатлевшимися лицами, вертела киноплёнку только что увиденного перед глазами.              — Значит, всё-таки ты. Процесс разложения не будет терпеливо ждать, пока ты примешь реальность, — предупредил Мизукен, закидывая за плечо руку одного из соплеменников этого мальца, — так что если собираешься стоять истуканом, то лучше иди отсюда и не маячь своим видом у меня перед глазами.               Возможно, это жестоко, и он извинится за эти слова, но на душе наставника гадко. Он хоть и не принадлежит их роду, но он знал каждого. И подбирать приободряющие, а главное правильные и мудрые слова... Мужчина ещё не достиг настолько высокого уровня духовного равновесия, как, например, этот старик, глава клана, чтобы тонко балансировать между хладнокровной праведностью и душевной бережностью к этому пацану. Наставнику самому требуется утешение, но ему предстоит натирать мозоли об рукоять лопаты и засыпать землёй ещё больше десяти дюжин тел. Он не будет стоять возле каждой могилы покойного и тратить время на молитвы об их благополучном уходе в иной мир. Он не уверен даже в том, что будет со всем благоговением укладывать погибших смирными солдатиками в ямы. Скорее всего в гонках с разложением, он будет чуть ли не расшвыривать их тела в недра земли. Иначе можно будет столкнуться с тем, что чьё-нибудь лицо будет настолько неузнаваемо под уродливой коркой гнили, из-за чего невозможно будет соотнести принадлежность личности к семье. Очень бы хотелось избежать подобных трудностей.               Раздался шорох одежд. Мизукен повернулся к кучке трупов, подле которых стоял подросток и держал тело маленького мальчика на руках. Сквозняк как-то болезненно пробежал по телу мужчины. Курапика разжал сухие губы, но слова выползли не сразу. Тихий, обманчиво спокойный голос произнёс чужое имя, которое носило это маленькое холодное тело при жизни. Курапика с клиническим холодом назвал не только имя, но и возраст, примерный вес и рост, номер дома, а также имена его родных. Руку отца этого мёртвого мальчика как раз держал Мизукен, именно поэтому Курапика поднял и ребёнка, тратя все силы на игнорирование гниющих увечий. В основном шею, что была хлипкой от ровного разреза. Приходилось придерживать отёкшую голову.              Курута не ждал никаких утешений от наставника, поэтому молча прошёл мимо обомлевшего от тихого ужаса мужчины. Путь к чужому дому был томным. Этот мальчик всегда был таким тяжёлым? Когда он весело нависал на Курапике, он казался легче. Когда он помогал мелкому учиться ходить, он казался легче. Когда он нёс мальца родителям, чтобы те залатали ему ободранные коленки, он казался легче. Мать этого ребёнка тогда весело зазывала Курапику на ужин, в благодарность за то, что он доставил её непутёвого сына до дома, но его собственная мама не любила, когда он ел вне дома. Да и готовила эта чужая мама невкусно, честно.              Эта женщина сейчас распласталась на дощаном полу своего дома в ожидании своей семьи. Курапика снова принёс её неуклюжего сына к порогу. Аккуратно уложил его рядом и перевёл взгляд на торчащую в земле лопату. Подошёл к ней и вытащил из сухой почвы. Поволок инструмент к их телам и приметил место разрытий. Глубина... Должно быть три на два метра. Несмотря на горную местность, земля мягкая, рыхлая. Тут эта женщина взращивала овощи, остались маленькие грядки. Он отбросил мысль о том, что ему предстоит хоронить хозяйку в собственном огороде под крыльцом дома. А рядом её сына, чьи меловые разноцветные рисунки на дощечках ступеней до сих пор являлись украшением их счастливого дома.              Курапика вонзил со всей силы лопату в землю, а потом почувствовал тяжесть прикосновений на плече. Хотелось смахнуть чужую ладонь, но она требовательно сжала худое предплечье.        — Давай обговорим важные моменты прежде, чем приступим.       Мизукен развернул к себе пацана, встречаясь с его отрешёнными глазами. Они были готовы к череде действий, требующих бездушности и холодности рассудка. Мужчина получил от него медленный положительный кивок.        Они вернулись к месту встречи. Возрождённый Мизукеном огонёк лизал затлевшее палено в попытке выжить, а потом начал жадно поедать подкинутый ему хворост и заметно расти. Извивался красивым танцем, цепляя пустой карий взгляд на себя.        Этот мужчина сразу к разговорам не приступит, Курапика это понимал. Раздражала эта его привычка тянуть струну, всё-таки, уже не первый год у него в учениках. Поэтому коротал момент медитативными тренировками на устойчивость рассудка. Просто сидел на ступени и смотрел на костёр, не позволял ни единой мысли пробраться в осознанную пустошь подо лбом. Жрал и гасил равнодушным взглядом это пламя, бьющееся в попытках впечатлить зрителя.        На колени Курапики приземлилась тарелка. Не очень чистая. А над огнём повисла кастрюля с супом.        — Значит послушай, — обратил на себя внимание Мизукен и начал возить палкой по песку свои математические вычисления, — на сто двадцать девять человек у вас сорок три дома. У меня нет возможности копать яму каждому, надеюсь, ты это осознаёшь. Я копаю яму на дом. С учётом отдельной могилы для Старейшины, это сорок четыре ямы. Три таких я уже вырыл. На одну у меня выходит четыре часа, три на два метра, чтобы звери не разрыли. Если спать по шесть часов, а также учитывать передышки, то за сорок дней я справился бы с раскопками. Ещё примерно столько же на само захоронение. При обычных обстоятельствах, в условиях местности, тела загниют до момента неузнаваемости за неделю-две. Но при «этих» обстоятельствах, когда они гниют чуть ли не на глазах... Однако, парень, если ты мне поможешь, мы управимся за месяц. Если оно тебе нужно, и ты это вытерпишь.        — Если боишься из разложения до такой степени, что узнать их по лицам будет невозможно, не лучше ли заранее рассортировать тела по домам?              — Да, это хорошее предложение. Но...        Голос Курута становился всё более расчётливым и отчуждённым, только вот трясущиеся кончики пальцев выдавали его истинное состояние. Под золотой опущенной чёлкой лица не было видно. Лишь иногда можно было проглядеть покусанные губы, облепленные красной бордовой коркой.        — Спрошу заранее, — предупреждающим тоном начал Мизукен. — Ты с этим справишься?        — Глупый вопрос. Я не имею права не справиться с этим.        — Тогда не хватайся за тех, чьё тело весит более пятидесяти килограмм, оставь это на меня. Понятно? Не источай силы, они ещё понадобятся. Разноси тела женщин и детей. Мужчин и пенсионеров таскать буду я. Нам нельзя работать до изнеможения, ведь на горе могут быть ещё мертвецы. Нужно оставаться начеку. Сон тоже немаловажен, не смей спать меньше, чем я скажу. Даже если сна не будет ни в одном глазу, не смей бодрствовать. Тебе покажется, что лучше ты потратишь время с пользой и выкопаешь яму раньше «расписания», но на деле эффективность твоей работы просто спадёт и мы отстанем. Ты меня понимаешь? Улавливаешь суть? — решил убедиться, что подросток его слушает. Получив слабый, но кивок, он продолжил: — передышки тоже важны. Приём пищи пропускать даже не смей. Понимаешь?              — Я понимаю, — ещё раз кивнул Курапика, не сводя пустотных глаз со своих свисающих кистей рук.               — Хорошо, если это действительно так, — вздохнул Мизукен, закидывая голову назад и вдыхая тёплый касторовый воздух. — Тогда поступим так. За остаток дня постараемся успеть разложить оставшиеся тела по домам. Обязательно заворачивай тела чем-то плотным, чтобы хоть как-то замедлить процесс разложения. Сухие доски пола и покрывало будет более удачным решением, нежели мы будем оставлять их на сырой земле на улице. А что до тех, кто не уроженец клана... Их хоронить времени попусту нет, поэтому я предлагаю их тела превратить в пепел. Конечно, можно похоронить и их, если ты преисполнен желанием отдать дань уважения абсолютно всем здесь...       — Не преисполнен.              — Тогда хорошенько сейчас поешь, не торопясь… — наказал ему Мизукен, хлюпая бульоном из ложки. Всю жижу в кастрюле он оставил для растущего организма перед собой.              Курапика в эти инструкции по захоронению правок не вносил. Не препирался, хотя это было чуть ли не обычаем — гавкаться с наставником и сомневаться в его учениях фехтования деревянными мечами. Кстати, Мизукен даже не стал спрашивать о заслуженности владением этих дайсё, которые подросток забрал из храма своего семейного дома. Он доверяет Курапике. Верит, что, не убедившись в своём мастерстве, клинками не воспользуется. Даже если дело будет касаться жизни и смерти.       — Вернись я сюда раньше... — пальцы Курапики стиснули прибор, а голос был сухим.        — Был бы сто двадцать девятым по счёту, — перебил его самобичевание Мизукен, черпая ложкой суп. — Ты слишком себя переоцениваешь. Удумал, что твоё вмешательство перевернуло бы всё с ног на голову? Все сто двадцать восемь человек выжили бы, будь ты здесь? Хотя, ты, наверное, чувствуешь себя отшельником или предателем, раз не пал смертью храбрых бок о бок со своей... малочисленной нацией. Нелегко тебе.        — Ты вообще не имеешь принадлежности к этому клану, — не подбирал слов Курапика и тут же получил словесную пощёчину:       — Мне уйти?        — Нет, — довольно скоро ответил последний Курута, медленно мотая головой. — Нет, простите.        — Я хочу похоронить их, потому что глубоко уважаю Курута, и я им пожизненно обязан. Меня тоже не было в трудную минуту, поэтому хотя бы этим я искуплю этот просчёт.              — Искупите? Оптимистично.               — Лично тебе захоронить их будет недостаточно?               Если для него это обычный просчёт, то для Курапики это сродни страшного греха. Просто захоронить их — не искупление. Он об этом не заикнулся, просто кротко мотнул головой в отрицании.               — И чем же ты успокоишь свою душу?               Глаза с редкими ресницами пристально наблюдали за малейшей реакцией подростка. Курута не разжимал стиснутую ложку, продолжал стискивать. Ярый гнев пытался уничтожить смирение, но чувство долга требовало не полагаться на иные низменные чувства и хладнокровно делать то, что должен. Так что гнев уступал в этой борьбе, приходилось отвечать по чести и подавлять бушующее чувство ненависти и скорби.               — Мою душу не успокоить, мне с этим жить.               — Ясно всё с тобой, — последняя фраза в их беседе почти что растворилась в тишине.              Блестящие от закатных лучей лепестки вишни продолжали ласково шелестеть, когда поток ветра проносился мимо и задевал их розовые кончики. Солнце не быстро опускалось под горизонт, пока от Курапики утекали все признаки человеческих эмоций.              Все движения сопровождались вялостью, но утешал он себя тем, что это лишь на первое время. Он заперся в своей прострации не только от внешнего мира, а также чувств, осознанно их подавляя. Ему были безразличны последствия этого скопления. Всё это не имело значения до тех пор, пока тела всех его родственников не упокоятся под землёй.              Его руки привыкли к этим ощущениям на ладонях. Уже не так ярко чувствовалось послевкусие от прикосновений к холодной, обмякшей, где-то мокрой коже. Она, обволакивающая не только гниющую плоть, но и кости их рук, казалась такой прозрачной. Под ними переплетались еле видные вены с остановившейся кровью. Каждый раз, когда он оттаскивал тела за их руки, казалось: предплечья вот-вот с омерзительным хлюпом оторвутся.              Трупный запах и вовсе приелся, не покидал его. Преследовал призраком, шепчущим в ноздри унизительное напоминание: они умерли «так». От всех тел доносились одинаковые ноты: наступившая смерть.              «Нет ничего такого, к чему невозможно привыкнуть», так что шлейф этого привидения, следы холода их кожи на его ладонях — это то, что войдёт в привычку.              И только рассудок не мог свыкнуться со зрелищем. Далеко не безмятежные выражения лиц, но спящие и покрытые бледной плёнкой, будто на них осела вата паутины. Картины мучений перед смертью отображались разными гримасами. Одно за другим, чередуются. И все разные. Ему постоянно мерещилось, что уже кто-то шевелится в жёлтых язвах. Первые два трупа он бережно затаскивал в дома, смахивая в вспышках брезгливости и ярости ползучих по ним тварей.              — Не лезьте к ним!.. — вырвалось из сухого горла Курапики, когда он снова и снова срывал мелких кровопийц с обмякшей кожи тела. Обращался он к тем, кому не было дела до его горя. — Оставьте их тела хотя бы ненадолго в покое!..              Осознавая трату времени, которая сыграла с ним эту злую шутку с кланом, он прекратил смотреть на их тела. Уберечь их от насекомых — такая же бессмысленная трата времени. В зависимости от свежести варьировалась степень кишащей живности. Он начал избегать взора на их лица, поэтому различал принадлежность трупа по одеянию, а не по сгнившим чертам лица. Но даже так, фантазия, пропитанная этой насмотренностью, против воли сама вырисовывала жуткие продолжения. Склизкие звуки извивающейся в плоти живности всё равно через какое-то время настигли его. Правда ли в лицах уже начали копаться вьющиеся зародыши или это мерзкий голос того миража, восседающего на его плечах? Выяснять это он не спешил.              Не спешил так же выходить на поле битвы философской войны со Всевышним, хотя множество вопросов пулями пролетали мимо, зазывая ввязаться в пучину размышлений. Но на это у него времени будет предостаточно после, сейчас он позволял только одной мысли преследовать его: тела необходимо дотащить в дома до темноты. Остальные же и оставались пулями, пытающимися его поразить.              Дотаскивая тела одно за другим, Курапика преданно возвращался к остальным, ждущим его, снова и снова. Вот очередь дошла и до покойника в знакомых ему бурых одеяниях. Золотистые реки вышитых узоров приятно поблёскивали даже сейчас, как и глаза при жизни. Казалось, сейчас он чуть уведёт глаза выше и встретится с помутневшим от близорукости, но ласковым карим взглядом. Однако, скорее всего, под щеками нет живого румянца. Только побледневшая кожа, раскрытые тускловато коричневые глаза, может они и вовсе вываливаются от ужаса наружу. Горечь этой правды была невыносимой.              Тем не менее, он набрался смелости и сделал это. Но подняв глаза, продолжения шеи не увидел. Побледневшее лицо Курапики стало почти идентичным с кожей лиц его родственников. Он медленно водил взглядом по другим головам в поисках нужной. Изначально избегая возможности взглянуть на изуродованные болезнью лица покойников в последний раз, сейчас Курапика всматривался в каждое. Но сколько бы он в чужие лица не таращился, знакомого взгляда не встретил. Его уже не коробило от представления, как обезображена сейчас внешность Пайро, он всего лишь хотел взглянуть на него хотя бы раз. Увидеть, как исказилось его предсмертное выражение лица, которое, раньше всегда сохраняло спокойствие и излучало особенную ото всех остальных безмятежность. Оно навсегда останется в его памяти умиротворённым? Курапика так и не встретится с безжизненными глазами, которые честно бы ему разъяснили, какую муку он испытал перед смертью? Неужели, он побывал в той же агонии, какая отражается и под слипшимися в крови ресницами остальных погибших?              Курапика схватился за его руку, сплетая свои холодные пальцы с окоченелой конечностью. Он своих действий не осознавал, всего лишь изучал настоящую смерть через прикосновение. Не ту, бродящую по округе, а истинную, данную природой. Мял его пальцы, пока подкорка сознания, подобно паразиту, вытягивала всё оставшееся тепло из души Курапики и вливала его в самообман, скрытый под лучезарной маской надежды. Он отравлен пустыми ожиданиями о взаимности от застылых пальцев, которые сейчас вот-вот насытятся его теплотой, а на место синевы вернётся жизненный оттенок кожи. Упиваясь этой ложью к самому себе, он просто давал своему не свыкшемуся с реальностью рассудку время на передышку.              Одежды зашуршали, когда Курапика разжал чужую руку и механическими движениями поднял на руки слегка тяжеловатое бездушье с земли. С ватными грыжами в коленях он доволок обезглавленное тело Пайро до крыльца. Почему-то эта ноша оказалась тягостнее предыдущих.              Зайдя в прихожую, которая всегда была вычищена до блеска, он заметил здешний хаос и завёрнутые в ткани тела его родителей. Курапика был здесь постоянным гостем, ведь этот юный домосед постоянно тащил его посидеть дома. В этот раз всё иначе.       Стащив с пустого стола длинную скатерть, он обмотал ею обезглавленное тело. Он обязательно продолжит поиски головы.       Кажется, гора надышалась отравленным воздухом, заболела каким-то проклятием. К полуночи ряды поредели, а Курапика так и не отыскал головы Пайро. Ко всему прочему, он носил на руках тела женщин, но веса своей матери не ощутил. Он и лица-то её сегодня не обнаружил.       — Мизукен, — обратился к нему Курапика, не находя больше узоров Курута на одеждах других тел. Свет луны больше не тёк серебряными бликами по золотым вышивкам. — Скольких мы перенесли в дома?       — Сто двадцать восемь тел и сто двадцать семь голов, Курапика. — Произнёс Мизукен.       — Ты не ошибаешься? — без объяснений спрашивал он.       — Нет, — помотал головой наставник. — Ты можешь пройтись по домам и убедиться.       — Где мои родители? — поднял Курапика на него свой помутневший взгляд из-под свинцовых век.       — Я посчитал нужным захоронить их самостоятельно, — без утайки начал объяснять Мизукен тому, кто совсем недобро на него смотрел. Наставник считал, что засыпать землёй тела собственных родителей ребёнок не должен. — Я знал, что ты можешь заявиться на гору, поэтому позаботился об их телах заранее. Они покоятся под зем...       — Кто тебя просил? — надтреснувшим голосом спросил Курапика.       — Я сделал так, как посчитал нужным. — Коротко и без оправданий повторил его голос.       В горле точно что-то треснуло, выступающая желчь не позволяла произнести ни слова больше. Курапика чувствует, как с трещины она стекала по горлу и капала на сердце. Чувствует её под тесными рёбрами. Скованное тело не двигалось, в ожидании ещё каких-либо слов. Но шум в висках становился громче, казалось, он его не услышит. Он затаил дыхание, лишь бы попробовать уловить удары собственного сердцебиения. Но, кажется, и этот орган застыл.       Слух Курапики уловил отдаляющиеся шаги. Разбитый янтарь под ресницами медленно поднялся к источнику шороха по траве. Ступни Мизукена сминали её, направляясь по направлению к ним домой. Не оставалось ничего иного, кроме как проследовать за ним.       Минуя пустые гробницы, которые раньше считались семейными обителями, они дошли до крыльца пустого здания. Не хотелось считать это место домом, там нет больше домочадцев. Кожа на лице Курапики побелела как мел от осознания. Вчера родители были перед ним. Они и сейчас здесь. Неживые прячутся под землёй. В паре метров от него снизу. Его передёрнуло, он еле сдержал хрип. Широко раскрытые глаза таращились на земляной бугор, а открытый рот ни слова не произнёс. Он сомкнул губы до побеления, а красные укусы на них закровоточили.       — Тебе следует отдохнуть, — Мизукен чуть было не положил свою ладонь на плечо остолбенелого, но опешил.       — Я понял, — тихо и без препирательств кивнул Курапика.       — Услышишь звук костра, приходи. — Сказал он при шаге в обратном направлении.       На повторный ответ сил в горле и языке не было. Обомлевший пялился на землю и смотрел, смотрел, смотрел в ожидании. Вылез из прострации только тогда, когда заметил сдвинутые тени от бледной луны. Чувство времени ещё никогда не ощущалось сыпучим из пальцев прахом. Как бы он не напрягал фаланги, серая пыль продолжала сочиться из трещин разбитых рук.       — Мам?..       Зачем он её позвал, он не понимает. Отсутствие ответа отразился пронзающим кинжалом мороза в грудь. Ему правда сейчас холодно при виде рыхлой свежевскопанной земли. Стоять подле безымянной могилы сил в ногах больше не было, жилки под коленями завибрировали. Курапика рухнул на землю, стараясь вернуть лад дыхания. Первые попытки оказались безуспешными. Каждый дом мёртв. В их стенах находятся лишь изуродованные тела. Это сводило с ума, рассудок мутился. Мёртвая тишина вечно шумного города душила так сильно, тем самым приглашая тревогу воспользоваться моментом этой растерянности и устроить хаос в его сознании. Его окутал страх. Дрожащие руки Курапики вцепились в предплечья, пронзая ногтями ткань и царапая кожу, а его ноги непроизвольно начали елозить по земле. Не получалось выдавить из горла крик, чьи-то синие пальцы сжимали его трахею.       Его окружают мёртвые тела, пялятся на него со всех сторон. Кажется, они сейчас начнут выглядывать из створок и язво хихикать над его жалким видом. Смотреть на него из окон пустых умерших домов. Руки каждого, кого он окутал в пелены, должно быть разорвали натиск ткани и вырвались из связанного плена. Скоро начнут бродить по деревне, осматривая каждый угол и выискивая выжившего, чтобы утащить его с собой.       — Мам!.. — уже громче позвал он её, сгребая в пальцах рыхлую землю, сквозь которую она дышала. — Пап...       При упоминании отца, всё замерло. Он держал замерший взгляд на дышащем бугре. Кажется, сейчас они оттуда попытаются вылезти, услышав его зов. В панике его руки начали приминать почву плотнее и плотнее, запирая умерших в недрах земли надёжнее. Приминал и приминал, пока земля не испачкалась в разбитой капле крови, упавшей с его дёрганных губ, которые что-то шептали в попытках выдавить крик. Не получалось втиснуть его между хриплыми беглыми вдохами и выдохами. Он задыхался, но не умирал. Тишина продолжала душить с помощью неведомого ему увечья в горле.       Раздался треск, он замер. Медленно перевёл стеклянные глаза на дым, растворяющийся в вышине под звёздами. Кажется, даже они поблекли. Трупные погорелые запахи ползли из центра деревни мрачной дымкой между домами и закоулками, хищно отыскивая последнего выжившего.       Курапика с усилием поднялся с земли. Запах гари отрезвил. Дыхание так и продолжало существовать ограничено. Но эти ограничения перестали его так сильно волновать. Пока оно даёт его телу кислород, чтобы конечности продолжали двигаться, это перестаёт иметь вес значения. По направлению изящных дымных рук, сопровождающих его до костра, он с деревянной поступью добрался до наставника, стоявшего на фоне возгорающейся горы трупов. Из сердцевины огня выглядывали плавленые лица, смотрящие на этих двоих, как на нелюдей, демонов, которые не преисполнились желанием похоронить их с той же честью, как и уроженцев клана Курута.       Обжигающее прозрачное марево от костра касалось его щёк и потяжелевших неподъёмных век. Тлеющие лепестки пепла ложились ему на волосы и одежду, на свисающие с колен кисти рук. Курапике был знаком запах сожжённых волос, но его обоняние никогда не ведало о вони от сгорающей кожи и горячей гнили.       Хруст погорелых разрушаемых костей ложился на слух как треск сжираемого огнём хвороста. С вершины разгорающейся горы трупов вечно валились к подножью затлевшие части тел, заражённые гангреной. Он остановил взгляд на маленьком девичьем запястье, намокшей в саже. Её пузырчатая кожа и праздные узорчатые ткани красного рукава переплавились между собой. Кажется, это кимоно в честь первого дня весны он уже видел вчера.       Слова между наставником и учеником казались излишними. Старший предложил ему спуститься с горы и отправиться на ночлег в пустом отеле у подножья, но Курапика отправился ночевать в семейный дом, не представляя тяжести этой ошибки. Однако наставник отпустил уставшего парня домой, назначая время для утренних разрытий.       Добредя до дома, Курапика наступил на ступень, вверх на крыльцо. Скрип досок разразился какой-то грозой, после которой обычно затихает мир на одно мгновение. Только это затишье затянулось, стало таким громким, что откладывался тяжкой пеленой в висках. Вокруг ни души, даже Мизукен забылся в его восприятии. Никого. Только он и двери домой.              Зайдя внутрь, он не предупредил о своём возвращении. Некого. Взглянул на кухню, мелькнула перед глазами знакомая картина. Мама махает ему блестящей от масла поварёшкой, а потом кладёт её на сковородку. Под лучами тёплого света аппетитно жарится что-то золотое.              Подойдя к столешнице, он ещё раз обвёл пустую мрачную тихую кухню, где оседала витающая пыль. Грязная сковорода до сих пор стояла в раковине и отмокала от прожарки. Обычно мама старается мыть посуду сразу. Не успела.               На часах стрелка касалась кончиком девятки. Обычно в это время ужин. Он как раз вовремя подоспел. Только вот, в этот раз он уже поел вне дома. В проёме мелькнула тень отца, который терпеливо ждал сына и не приступал к ужину до его возвращения. Всегда он морит себя этим ненужным голодом перед его приходом. А теперь Курапика дома, можно и... Из беспросветного коридора никто к нему не вышел. Его тут никто не встретил.       Курапика отодвинул свой стул и тихонечко присел за пустой ненакрытый стол. Только опрокинутая салфетница валялась по середине. Он поставил её в прежнее положение.       Как дела в школе? Обычно. Хотя нет, вчера был просто сумасшедший день. Сегодня припозднился? Нет, это вчера было поздно. Мрачная тишина. Горло стиснули непролитые слёзы. Он пообещал себе не убиваться горем в краях Курута, по крайней мере пока не закончит с погребениями.               Красная рамочка «сегодняшнего дня» до сих пор обрамляла первое число апреля на календаре. Мать постоянно вскакивала во время семейного завтрака и двигала рамочку вправо, вместо того чтобы заранее озаботиться этим вопросом. Курапика встал из стола и подошёл к календарю, положил палец на квадратик и провёл им вправо, отодвинув её на сегодняшнее число. Стоит ему ещё два раза проделать этот ежедневный ритуал и тогда доберётся до четвёртого числа. Эта цифра была разукрашена разноцветными фломастерами и украшена милыми рисунками вроде тортика со свечами и улыбчивыми котиками. Курапика выдавил усмешку, похожую на вчерашнюю, как реакция на очередное напоминание матери о том, что уже скоро его день рождения и он совсем уже взрослый. Она делала так из года в год каждый раз, когда срывала мартовский лист. И каждый раз они с отцом по-доброму переглядывались друг с другом.              — Курапика, — взглянула взрослая женщина на своего одиннадцатилетнего сына, комкая мартовский лист и швыряя его в урну. Промахнулась… — Есть пожелания на день рождения? Знаю есть, выкладывай!              Курапика отвлёкся от рассекания вилкой по истекающему на тарелке желтку и неуверенно переглянулся с отцом. Затем он аккуратно перевёл взгляд на отцовское дайсе, гордо стоявшее на подставке в прихожей.              — Вишня опадает, я хочу разрезать лепесток! — придал Курапика своему детскому лепету всю ту серьёзность, которую репетировал всё утро перед зеркалом. Получить право пользоваться дайсе это не какие-то там несерьёзные глупости!              — Опять ты за своё, — уныло вздохнула женщина.              — Я, с горем пополам, — кольнуло что-то в сердце отца, (наверное, возраст сказывается, либо же последствия тех ухищрений, на которые ему пришлось пойти, чтобы выменять для сына подарок) — раздобыл для тебя разрешение от старого... Старейшины, я хотел сказать Старейшины, — запинался напротив сидящий мужчина, неловко посмеиваясь, — на прохождение испытания на заслуженное владение настоящими дайсе. С двенадцати лет можешь приступать. Хотел сохранить эту тайну до твоих именин, но раз тебе всё неймётся...              — «Да не сильно уж ты пытался сохранить тайну!» — женщина со сложенными руками на груди блеснула многозначительным взглядом в сторону мужа, а тот её понял и смутился сильнее.              Эти переговоры взглядами между родителями Курапика начал переводить и понимать ещё с наступления осознанного возраста. И всегда поражался: как они это делают? Самому подавать таких сигналов ему пока не удавалось.              — Правда? — взбудоражено прикрикнул Курапика и вскочил из стола, смотря на своего отца, как на настоящего героя из комиксов, которым восхищаются абсолютно все дети.              — Всё-таки это и твоя заслуга, — причислил он и своего сына в ряды этих доблестных храбрецов, — ведь когда за упёртым сыном вслед пришёл и его отец, нашему старику просто на просто ничего не осталось, как сделать исключение из правил.              — Теперь можно не ждать своих шестнадцати лет, чтобы начать бороться за право, о котором постоянно талдычишь, — весело воскликнула мама, складывая ладони под своим яблочком, которое образовалось на её щеке от ясной улыбки. — Достаточно потерпеть всего каких-то несколько дней!              — Тогда в этом году и удосужусь чести! Три дня всего, мне надо срочно приступать к тренировкам! — чуть было не бросил не доеденный завтрак на столе, но хрупкие на вид руки матери цепко и крепко схватились за его предплечье и усадили неугомонного ребёнка обратно на стул. Откуда в этом мальце столько энергии, ей было невдомёк.              — На голодный желудок? — возмутилась она, не намереваясь его отпускать, пока тарелка не останется пустой. — Ко всему прочему, это же подарок от папы, но я тоже хочу тебя порадовать! Что ты хочешь?              — Разреши пойти тренироваться, от тебя и это сойдёт, — ответил ей Курапика, заглядывая в большие и, без преувеличения, лучезарные глаза матери.              — Мой ребёнок режет без ножа! — схватилась она за свои золотые локоны, кончики которых были завиты внутрь и еле-еле касались плеч. — Неправильный ответ! Неужели твоя мама не способна подарить тебе что-то такое, от чего ты будешь прыгать от счастья? Ну же!              — Ну... — неуверенно свёл брови Курапика, а свой взгляд обратил на отца, в попытках так же ловко и внятно дать послание просьбы о помощи, как это обычно получается у них друг с другом. Но тот увёл свои непричастные глаза куда-то в сторону, однако не было видно куда из-за его разреза глаз спящей лисы. Пришлось выкручиваться самостоятельно. — ...ты мой подарок?..              — Дохлый номер, — упёрлась женщина, ловя на слух обречённый вздох сына. — Пожалуйста, подумай! Для меня это важно.              — Раз для тебя это важно... — даже не состроил, а действительно стал более серьёзным в лице Курапика после её слов о важности. — Подарок... Подарок... Что же я хочу?.. О!              — Придумал? — готовилась женщина, не отрывая глаз от сына.              — Четвёртую часть охотника D.              — Да это же нереально! — бездумно возразила она, как отрезала. — Её же просто на просто не существует!              — Но история не закончена, я хочу узнать, чем закончились его приключения! Впрочем, — аккуратно слез со стула Курапика, намереваясь улизнуть, рассчитывая на то, что такой неподъёмный подарок она просто не осилит... — моё желание пойти тренироваться всё ещё в силе...              — Погоди, постой! Нет! — остановила его она, заражённая какой-то импульсивной идеей. — Я знаю! Нет ничего такого, что не может сделать мать для своего ребёнка! Будет тебе четвёртая часть!              — Серьёзно?.. — распахнул на неё глаза Курапика, стоя на пороге осуществления её мечты, в которой её сын прыгает от счастья. — Ты это сейчас серьёзно?              — Что ни на есть серьёзно! — улыбалась во всю ширь и в полную свою лучезарность, собирая счастливые морщинки под зажмуренными глазами. Её лицо всё пуще светилось от уверенности. И только после укоризненного взгляда со стороны мужа, она слегка приземлилась.              — «И как ты за три дня собралась возродить автора этой сказки и заставить его закончить историю?» — сложил руки перед собой и поднял брови над своим строгим и неодобрительным взглядом.              — Разве что!.. — почти что запнулась она, вся такая покрасневшая, запекаясь от стыда, ведь так рано и неоправданно обнадёжила. — Не в этот день рождения... Но я обещаю, что ты её прочтёшь и останешься довольным от концовки. Ясно тебе? Иди давай, лепестки свои лови...              — Хорошо, — как-то несильно расстроился Курапика, наконец вылезая из стола и выбегая из дома.              Мальчика это не обидело. Он чего-то такого от неё и ожидал. Она редко заканчивала свои дела до конца, потому что чересчур щепетильно относилась ко всему, за что только не возьмётся. Только жаль, что силы она не рассчитывала и что-то грандиозное у неё затягивалось на месяцы, может, на года, а затем оставались брошенным проектом на пыльной полке. Однако это не касалось тех вещей, за которые она поручилась с твёрдым обещанием. А уж тем более, если дело касалось её семьи.              — Я собираю инкунабулы по некромантии, а ты занимаешься поиском местоположения могилы автора сказки, — отшутился мужчина, но тут же вернул своё серьёзное выражение лица после её обидчивого укора во взгляде. — Будет тебе уроком. Научись давать реальные обещания.              — Нет ничего нереального! — с воодушевлённым энтузиазмом воскликнула она, хватаясь кулаками за воздух. — Ему необязательно, чтобы под названием книги было именно имя умершего автора! Я сама это осуществлю, вот увидишь!              — Сама напишешь книгу? — перевёл её пылкие обещания в обычные слова.              — Я жуть как постараюсь! — уверенно заявила она.              Мама... редко доводила свои идеи до конца, но к этому обещанию она отнеслась слишком серьёзно. Все и забыть забыли про её этот порыв, однако на днях, в преддверии семнадцати лет Курапики, без трёх дней именинник случайно завёл эту тему во время бурного обсуждения очередного подарка за завтраком.              — ..забудь, — с расслабленной улыбкой выдохнул Курапика, подпирая рукой щёку.              — Я тебе говорю, на твоё восемнадцатилетие четвёртая часть будет у тебя на руках! — пылко уверяла его женщина.              — Каким таким образом? — не воспринимал всерьёз ни её слова, ни её саму Курапика, вставая из стола и сгребая грязную посуду в раковину. — Сказка умершего автора теперь считается пособием и путеводителем по Тёмному Континенту. Сомневаюсь, что автор воскреснет из мёртвых и продолжит писать о своих путешествиях от лица героя. Не напрягайся, всё хорошо. Возможно, кто-нибудь из выходцев экспедиции издаст мемуар по тем землям, просто не в жанре детской сказки. Так что ничего страшного.              — Как же так?! — в панике хваталась за по-прежнему золотые короткие пряди. — Как быть?..              — Не переживай, — мягко помотал головой Курапика и засучил рукава школьной юкаты, оберегая ткань от стока воды.              — Сегодня Мизукен заберёт тебя раньше, чем прибудет школьный автобус, — отец отвёл их внимание от темы со сказкой и напомнил сыну об утреннем отбытии в школу, лениво переводя полуприкрытые глаза к источникам праздного шума за окном, — чтобы объявить о твоих скорых национальных соревнованиях. Второй раз тебе выпадает такая честь. Послушаешь напутствия Старейшины?              — У меня нет ни малейшего желания с ним видеться, так что, если острой необходимости нет… — не договаривал Курапика, улавливая знакомый скрип досок на их крыльце.              По двери пробежался стук, извещая о прибывшем. Курапика закрутил заржавевший краник, оставляя там отмокать зажарившуюся сковородку, и второпях вышел из кухни, разве что у крючка задерживаясь и снимая с него школьный ранец.              — Курутовские! — отворил их дверь вошедший мужчина, скребя ногтями по своей щетине. — Приветствую!              — Не входи ты в чужой дом, пока тебе не открыли дверь! — наставлял своего же учителя Курапика, успевая одновременно наспех обуваться в тренировочные балетки.              — И мы приветствуем Вас, — вежливым рукопожатием поздоровался с ним глава этого дома со своим этим гостеприимным лисьим прищуром, огревая при этом своего сына поучительным шлепком по макушке. Его нисколько не волновала отсутствие манер искусного учителя, сколько отсутствие вежливости в словах сына. Не хотелось бы порочить привитое воспитание его дурным нравом.              — Приветствуем, — сквозь скрип в сердце процедил Курапика, — Вас!..              — Может, желаете присоединиться к завтраку? — предлагала гостеприимная хозяйка.              — Не-е, — протянул Мизукен, доставая карманные часы, потёртые до убогого состояния. — Ой-ё, — распахнул он глаза, начиная подгонять ученика, — опаздываем, Курапика живее!              — Что? Чёрт, — выругался шёпотом Курапика, едва ли не получая повторного воспитательного подзатыльника во время поклонного спешного прощания.              За дверью их встретил праздник весеннего цветения. Каждый их шаг сопровождался громкими выстрелами резких звуков, смешанных с отдалёнными проблесками музыки из центра деревни. Из мест удара по барабанам, искрами вылетали колокольчатые звонкие звуки, образуя сумбурный праздный шум и гам. Картонные стенки пышных красных фонарей дребезжали и качались на ароматных розовых ветках вишни. Оранжевые рыбки виляли своими апельсиновыми хвостами в прозрачных пакетиках на прилавках, приманивая на себя всесторонние взгляды. Привычные узоры Курута сливались в столпотворении разноцветных праздничных кимоно и юкат. Какая-то девочка обляпала свои красные неудобные рукава сахаром, разлитым жидким карамельным золотом по яблочным кусочкам на палочках.              Когда эти двое скрылись за пёстрыми фигурами людей, женские пальцы в панике обхватили лицо всполошённой домохозяйки.              — Школьную форму забыл! — хотела выбежать она за сыном, но деликатные руки её мужа лёгкими движениями забрали сменную одежду.              — Я отдам, оставайся пока дома, — с мягкой улыбкой предлагал он, спешно увиливая за дверь.              Хоть из виду он их и потерял, но примерный маршрут представлял. С трудом протискиваясь между колючими костлявыми плечами и округлыми боками, он продвигался медленнее тех двоих.              — Такая рань, а уже столько народу! — громко проговаривал и укрывал рукой свои веки от слепящего солнца Мизукен.              — Днём их будет куда больше, — терял Курапика его голос в этом гомоне и разновидном громыхании всевозможных музыкальных инструментов.              — Это ещё школьников нет, — оглядываясь, чесал свой затылок Мизукен и не давал своему ученику от него отбиться.              На растоптанных дорожках были разбросаны ленточные и блестящие конфетти. Деревянные высокие подошвы окобо стучали по асфальтной плитке. Ударялись друг об друга блестящие украшения заколок, висящих с красивых причёсок. Удобно, что дом Курапики почти что на окраине деревни, поэтому скороспелая прогулка по центру их миновала. Зная гору от А до Я, сейчас он и сам мог угодить в затерье. Что за странная привычка возвышать этот праздник цветения на гору? Курапика её не понимал. Но лица у всех радостные и счастливые, так что не был сильно против.              Из этого праздничного грохота его вытянуло одно единственное мгновение, оставляя только шумовую рябь на заднем фоне. Его руки уронили деревянные дайсё, когда плечо врезалось в чужое.              — Прошу прощения, — прозвучал приятный баритон.              С особой галантностью чужие бледные руки подняли деревянное оружие и протянули их обратно мечнику. Серебряные глаза схватили карий взгляд и навязывали ему своё липкое добродушие.              — Это я прошу у Вас прощения, — неуверенно моргал Курапика, отвлекаясь от суетной спешки. Серые глаза чуть было не загипнотизировали его, но до затуманенного плохим предчувствием рассудка достучался лучистый голос друга.              — Курапика!              Побагровевший от испуга янтарь под ресницами вздрогнул, возвращая себе древесный оттенок. Сориентировавшись в этом затерье, Курапика стал видеть картину более целостно, нежели просто чужие серые глаза. Смольная, будто специально небрежная чёлка свисала на лбу, замотанном свежими шероховатыми бинтами. Официальный классический костюм не соответствовал колориту праздника, будто офисный работник во время перекура заглянул на огонёк.              Живо заморгав, Курапика смыл с глаз пелену гипноза и принял деревянные мечи из чужих рук. В качестве вежливости поклонился и повернулся в сторону окликнувшего.              — Пайро! — улыбнулся ему Курапика, возвращаясь в гул толпы.              Сердцевина тёмного каштана в глазах друга заманила его настроение в приятное русло. Пайро сиял своей привычной простодушной улыбкой, из тонких губ вырывалась горячая отдышка. Сглотнув наращённый во время бега ком, мальчишка растянул улыбку ещё сильнее и собрал под своим прищуром счастливые морщинки.              — Удачи на национальных! — пожелал ему Пайро, ожидая взаимной улыбки. Он её получит, всегда получает, в каком бы состоянии Курапика не пребывал. — Уж постарайся!              — Это же будет просто оглаской участников, — скромно поднимал брови над улыбчивым взглядом Курапика. Он кротко метнул взгляд на место столкновения с незнакомцем и, как и предполагалось, виновника не обнаружил.              — Всё равно! — Пайро решительно схватился кулаками за воздух. Он просто хотел увидеться сегодня с Курапикой, пожелания удачи — всего-то предлог. — Всегда старайся!              — Ага, — согласился с ним Курапика, уверенно кивая и даря ему свою улыбку во всю ширь. — Обязательно всех выиграю!              Тяжёлая рука легла на плечо Курапики, а грузный вес мужчины облокотился на тело школьника. Табачный запах посягал на приподнятое настроение Курапики.              — Не застывай, мы всё ещё опаздываем, — предупреждал наставник, специально надавливая руками на мальчишеские плечи и утягивая пацана вниз. Потом этот негодяй и вовсе исподтишка пнул своим коленом сзади по подколенной ямке Курапики, отчего тот свалился на землю.              — Курапика!.. — обеспокоенно окликнул его Пайро.              — Что за шутки? Какого ты творишь, недо... — почти швырнул в него гадкое обзывательство Курапика, но вовремя опешил, заметив боковым зрением поспевающую за ними фигуру отца.              Курапика поспешил подняться и стряхнуть грязь с колен прежде, чем отец с ним поравняется.              — Шустро ускакали, — не останавливаясь, его рука протянула сумку со школьной формой. — Неужели собрался весь день гулять в спортивной юкате по школе?              — Ох, — разжал кулак и распахнул напряжённые пальцы Курапика. — Прости, не знаю, что делал бы, оставь я форму здесь. Спасибо!              Принимая форму в руки, он опустил свою золотую макушку в благодарностях. У него веки от неожиданности вздрогнули, когда он почувствовал грубую, но мягко уложенную мужскую ладонь на своей голове. Он остолбенело замер, ожидая последующих действий от отца. Его руки задиристо растрепали тёплые от солнца волосы.              — Удачи тебе! — повторил он пожелание, ранее уже произнесённое.              — «Это просто огласка участников...» — повторил про себя Курапика, сминая брови в неловкости. Ютиться в собственном теле становилось сложнее, смущение стесняло. Свисающие волосы прикрывали неконтролируемые уголки содрогающихся в улыбке губ. Он выпрямился и серьезным тоном ответил: — Я буду стараться изо всех сил!              — Рассчитываем на это, — слабо кивнул он ему, щуря лисий разрез глаз и растягивая улыбку по лицу. Курапика не мог получше присмотреться к мимике и дать себе расшифровку этой улыбки. Да и Мизукен не дал толком разобраться, отвлёк его своей неуместной спешкой.              Пайро и отец Курапики проводили прощальными взглядами удаляющуюся машину Мизукена. Солнце грело шатеновую макушку паренька, стоявшего с учебным чемоданчиком в ожидании автобуса. Его школьная форма отличалась от той, которую носят ученики старшей школы, где учится Курапика.              — Каким иногда неуловимым мгновением кажутся года, — завёл он с Пайро разговор. — В следующем году поступишь уже в старшую школу, с ума можно сойти от этого осознания.              — Да, — кивнул ему младший Курута.              — Ты тоже надумал пойти по стопам отца?              — Верно. Я подам заявку на поступление в клуб по стрельбе из лука и во что-либо не стало, стану трёхкратным победителем в национальных соревнованиях! — уверенно заявлял Пайро.              — Курапика говорил, что там уже есть стрелок второгодка. Вышел победителем на региональных и метит на национальные. Осилишь?              — Я обязан! — с чистой убеждённостью в своих словах отвечал он, а потом заметил: — Не Вам в обиду, но дайсё популярный вид спорта только в Японии, в других странах это не практикуется. По крайней мере не на международном уровне.              — Мне это известно.              — Но благодаря своим навыкам по стрельбе из лука, мне может выпасть шанс попасть на олимпийские соревнования.              — Большей чести для клана и представить слож...              — Это значит, что я смогу взять Курапику с собой за границу!              Узкий разрез глаз этого мужчины редко расширяется от удивления, но этому маленькому Курута удалось его поразить. Он продолжительное время хлопал короткими ресницами, не замечая, как внутреннее тепло в груди начинает растапливать какой-то груз переживания. Оно расслабленно стекало с плеч, дышать становилось приятнее.              — Должно быть, Курапика нахватался великим усердием и непоколебимой целеустремленностью у тебя.              — Нет, — не сводил глаз с горизонта Пайро. Могло лишь показаться, что он болтает об необдуманных вещах. Но мальчик в таком юном возрасте рано перенял родительскую привычку: всегда кропотливо подбирать слова. Особенно перед старшими. — Курапика сам по себе такой, я здесь не при чём.              — Неужели? Мне казалось, ваша семья постоянно оказывает на нас хорошее воздействие.              — Правда? — нехотя оторвал он взгляд от горизонта, поднимая его на улыбчивое лицо мужчины.              — Правда, — кивнул он ему.              Хотя, если призадуматься, то Пайро был довольно робким мальчишкой до момента, пока не сдружился с Курапикой. Ох уж не знает он, стоит ли считать это дурным влиянием своего сына на скромного ребёнка.              Ненароком мужчина задумался о целях Пайро, поймав себя не неуместном сочувствии по отношению к нему. Оно неосознанно проявлялось при понимании, что его цели — детские мечты, несбыточные ввиду одной весомой причины. Травма глаз бело-прозрачной пеленой обрамляла каштановый зрачок. Впрочем, сочувствие этому мальцу ни к чему. Лучше поддержать Пайро верой в его потенциал, такого мнения был мужчина.              — В таком случае, — предложил он свою ладонь для рукопожатия мальчику, — отвези моего сына во внешний мир и повеселитесь там как следует!              — Да! — распростёрто принял его рукопожатие мальчик, всем своим видом уверяя в том, что обещание своё сдержит.              После короткой, но приятной беседы с юным джентльменом, мужчина отправился в сторону дома, пребывая в полной тишине сознания и игнорируя всесторонний балаган вокруг. Добравшись до дома и зайдя внутрь, его встретил собранный походный рюкзак на полу.       — Куда ты собрала этот?.. — как-то даже испуганно спросил он свою супругу, отстёгивая крепкую застёжку на огромном мешке-рюкзаке и раскрывая перед своими глазами вид собранных вещей.              — Милый?! — доносился откуда-то из-за угла её голос, а потом появилось и её лицо в его поле зрения. — Я всё решила! Я состыковала отпуск с неделей следующей экспедиции за Тёмный Континент! Мне необходимо стать доброволицей на следующую экспедицию и раздобыть новые, никому неизвестные факты оттуда! Тем самым и расскажу ему про свои собственные открытия от лица охотника D!              — Прошу, присядь-ка, — недолго переваривая эти намеченные ею планы в своей голове, он постарался усадить свою жену на ровную поверхность. Он прекрасно понимал: она не шутит.              Многие, кому доводилось создавать мнение об их семье, часто предполагали, что повышенная активность, нетерпеливость и горячий пыл Курапики — заслуга матери, которые удалось усмирить только спустя годы воспитанием отца, привив ему образованность, усидчивость и манеры. Отчасти это правда, только «усмирить» совсем некорректное слово. От матери ему досталось всё то, чем она покорила сердце супруга. Крупный кругозор их сына был сплетён из нитей неадекватной любознательности, непреодолимой жажды познания и гениальности, которые передались ему по наследству, когда как отцовские методы образования служили спицами. Яркая внешность мальчика, кричащая о вспыльчивой и пылкой натуре, искусно уравновешивалась приученной сдержанностью. Проще говоря, Курапика был воплощением огранённой драгоценности из примеси всего противоречивого. Он — результат их общего труда, а не только отца, как все привыкли полагать. Тот разве что отыскал свой спокойный подход и привнёс гармонию в хаос гениального мира этой женщины, помогая разобрать коробку с намешанными лучшими качествами и рассортировать их по полкам.              Существует мнение, что из-за настолько сбалансированного союза, появился целостный и синкретичный человек, не нуждающийся в дополнении.              — На экспедицию собралась? Ты же осознаёшь, что я тебя никуда не пущу?              — Я не имею права упускать такой возможности!              — Послушай, — выдохнул мужчина, воспринимая её всерьёз. — На совете с нашим Старейшиной, нас оповестили о печальных последствиях последнего захода на земли Тёмного Континента. Недавно состоявшаяся экспедиция прошла неудачно. Кажется, у них случилось что-то непоправимое, а сведений от прибывших добиться пока невозможно. Что-то на подобии конфликта с жителями тех земель, который они собираются урегулировать при следующем прибытии туда. Однако, нет гарантий, что всё пройдёт успешно. Это может быть и последним заходом туда. Экспедиции за Континент — это не какое-то там круизное путешествие, а опасное мероприятие, в котором все гарантии безопасности — Филькина грамота, постоянно повторяю же.              — Вот как... Тогда, раз есть вероятность, что это может оказаться последней экспедицией, то мне тем более туда надо! Ты пойми меня, я хочу для своего сына достойную рукопись! Ему не нужны мои выдумки и фантазии о мире, которые я придумала, опираясь на красноречие в очерке этого автора, а реальные факты от лица его любимого героя! Но я не хочу писать на основании уже вышедших открытий, я хочу, чтобы он узнал что-то непостижимое через призму, которую создал для него умерший автор, понимаешь?              — Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, — уложил он свои ладони ей на плечи, задумчиво вздыхая. Необходимо что-то придумать, ведь эта женщина настроена серьёзно… — Можно нанять опытного посредника, который предоставит индивидуально для нас скрытую информацию о том мире за денежное вознаграждение. На основании этого напишешь книгу, сославшись на свою бурную фантазию.       Он умолчал о том, что закон уголовно карает за такое деяние, то есть за умышленное сокрытие интеллектуального открытия в зоне Тёмного Континента. Подобная деятельность причисляется к чёрной торговле, тяжесть приговора на том же уровне, что и за торговлю людьми или перевоз наркотических веществ через границы, в зависимости от качества и степени безопасности скрытого объекта. Но это не мешает различным организациям незаконно использовать добытые за горизонтом ресурсы.              Впрочем, если правда раскроется, то у него есть достаточно способов обезопасить их положение. В крайнем безвыходном случае, он возьмёт удар правосудия на себя, огородив жену от последствий.              Тот разговор не закончился ничем хорошим. Женщина была одарена гениальностью, с которым самостоятельно ей справиться было сложно. Возможно, будь её воспитание таким же, как у Курапики, выросла бы его точной копией.              Её комната — источник вдохновения для иллюстраторов иррационального сюрреализма. Впрочем, какое-то время художника в себе она тоже пыталась отыскать. С тех времён до сих пор стоит мольберт, служащий теперь вешалкой для её ковровых вышивок. Они шторами свисали с подставки для разрисованного холста, качались и шелестели от сквозняка. Здесь холодно, она не успела даже закрыть окно. Обычно её комната проветривается по утрам и вечерам, но судя по окоченевшим доскам под ногами, оно было настежь распахнуто с того самого утра.              Курапика закрыл его, но ветер бросил свой последний свист и ворвался сильным потоком внутрь, раскручивая в танце смахнутые со стола начатки по трёхтомнику знакомой ему сказки, а также рукописные байки, которые должны были стать четвёртым томом её авторства к его совершеннолетию. Здесь даже валялись альбомы, хранящие в себе её попытки перенять стиль художников, которые писали иллюстрации для редакции к изданию именно той серии, которую Курапика хранил у себя. Он любил рассматривать картинки с D не меньше, чем читать про него.              Под этим столом лежала внушительная стопка из кучи пособий для начинающих писателей романов. И все они подверглись тщательному изучению с её стороны, это можно было оценить по их пушистости от разноцветных закладок, а также по испачканным в пометках страницам.              Курапика сгребал разбросанные листы, пытаясь аккуратно их отсортировать. Не увенчалось это успехом, он не смог найти даже первую страницу. Должно быть, начало сказочной истории отсутствовало. А может затерялось где-то в черновых листах, те он тоже бережно перебирал. Они отличались от недоработанных чистовиков. Некоторые слова невнятно нацарапаны в такой спешке, что даже с его безупречным знанием языка клана ему было невдомёк, что тут чёрт возьми написано.              Впрочем, сами сказания на чистовиках действительно являлись обычными отрывками из повести о вымышленном капитане величавого судна. Этот герой захватил бы детские сердца, она постаралась на славу. Стала бы кумиром для других матерей, скупающих у неё сказки одну за другой для своих детей.              Курапика присел на застуженный пол в углу комнаты и принялся за чтение. В карих глазах, бегущим по прописным строкам, горел интерес, несмотря на отсутствие контекста. Оно трогало его душу, находящуюся сейчас на перепутье, больше не из-за главного героя, а из-за автора. Наученный слог, которого она нахваталась из других сказок, стиль письма, являющиеся подмётками прошлого автора, а также прослеживаемый и её собственный почерк письма — излитое на пергамент желание осчастливить дорогого ей человека. Подарить сыну его мечту. Всё чаще бегство по строкам оборачивалось спотыканием. Ему всё сильнее казалось, что в своём письме она романтизировала этот мир точно так же, как это делал и предыдущий автор. И чем ярче происходили события в сказке, тем тусклее становился его взгляд. Её работа не стала для него утешением, наоборот. Это стало проклятием, которое окрасило атмосферу его реалий в куда более скудные краски. Он не получил детского восторга, которого ждала от него мать. Это разочарование от реальности, как отрезвитель от «розовых», оттого лживых и фальшивых букв, резали его душу сильнее. Позволительно было так наврать его матери, она дилетантка, которая желала создать счастливую конечную точку для объекта заинтересованности Курапики. Но так нагло врать предыдущему автору? Чтобы D сохранил своё любопытство к миру, который так с ним обошёлся? К миру, который забрал его семью, с которой он бороздил моря и океаны на протяжении долгих лет? А он остался таким беспечным? Так весело, задорно и беззаботно справлялся с трудностями, которые судьба бросала на его пути? Здесь нет точек соприкосновения с реальностью. В жизни всё не так. Возмутительно, что те издания стали первоисточником фактов, удосужились чести лидировать в продажах после того, как книга попала в ранг «основано на реальных событиях». Ничего общего с реальностью это не имеет.              Злился сейчас он только на автора, который создал это литературное недоразумение. Курапика как-то упоминал, что сильно проникся его персонажем. Он пустил смешок от стыда. Вот бы слова всё же были уловимым воробьём, которого возможно выловить обратно.              Встав с пола, он положил стопку небылиц в ящик. Как лучше ему поступить со всеми этими вещами после всех законченных здесь дел, он не имел представлений. Как только он покинет гору, деревня подвергнется разграблению. Невесть что произойдет с тайниками Курута, к которым даже у него не было доступа при жизни Старейшины.              Сон в стенах дома. Он не ожидает, что впредь сможет уснуть спокойным сном. Спальня родителей пустует. Никогда такого на его памяти не было. Они не дома. Но они рядом. Спят под землёй, под ступенями крыльца.               Курапика не успел уследить за тем, как мысли о заботах, в которые ему стоило бы погрузиться, чтобы сохранить оставшиеся тайные источники клана в пределах этой горы, невольно переметнулись в зародыши ненависти к судьбе, к самому клану, к себе. Опять вина на пустом месте, сколько не оправдывай себя собственной непричастностью. Его личные вопросы к Всевышнему становились громче, пока он пялился в голый потолок своей комнаты. Это бремя его уничтожало.              — Заткнись!.. Не думай, просто заткнись! — вслух приказывал своему внутреннему голосу Курапика.              Одеяло зашебаршило, когда Курапика высвободил свои руки из-под него и положил ладони на шею. Пальцы цепко обхватили горло, согревались об кожу после застывшего холода, как последствие контакта с мёрзлыми телами. Его поразило удивление. Он вспоминал национальные соревнования, а потом прогонял свою память по всем своим соперникам по оружию, с которыми ему доводилось вступать в бой. Все они имели утолщённую массивную шею, обхватить пальцами которую в теории не представлялось возможным. Конечно, они не были лидерами побед по сумо, но всё же… Его же пальцы вцепились так, как браконьеры или охотники хватались за лебединую шею задушенной птицы.       Он продолжал приказывать самому себе, сдавливая свои шейные позвонки. Сосуды под кожей в панике ускоряли кровоток и начинали пульсировать сильнее под гнётом его жестоких рук. Загадка поражения их клана крутилась в голове с перебоями на детские голоса и праздничный гам вчерашнего утра. В какой-то момент весёлую идиллию нарушил истошный крик, он уверен. Эти догадки сводили с ума, поэтому их было необходимо заглушить.       Стенки горла рябило жжением от кислородного голодания, шея претерпевала боль, наносимую подушечками пальцев и ногтями. Колени начинали тревожно елозить под одеялом, рассудок мутнел, стеклянные глаза накрылись зыбкой мрачной волной, хрипота колючими вибрациями волновала гортань, а руки всё не отпускали тонкую шею. Измученное горло продолжало издавать молящие звуки клокотания, но пальцы только сильнее преподавали урок внутреннему голосу и наказывали за своеволие. Перед точкой невозврата они отцепились от примятой кожи, позволяя груди порывисто вздыматься и опускаться, а горлу то глотать воздух, то откашливаться.       Расслабление тянулось мёдом подо лбом, стремительно растекаясь по напряжённым вискам. Нос, шмыгающий от резкого припадка кислорода, тоже принимал участие в попытках насытить организм кислородом. Всё тело Курапики было сконцентрировано на этом, пока руки сжимали складки перин под собой.              И всё-таки, несмотря на наказание за произвол, тоска и горечь была сильнее ненависти к себе.       Утром кухня не пропахнет завтраком. Навязчивых объятий матери и собранной в школу еды не будет. Двор будет тихим, у ворот не будет поджидать школьный автобус. Зато есть шанс, что под окном будет поджидать кто-то мёртвый, со свирепыми глазами. Прямо как в страшилках, которые отец рассказывал на ночь за костром.