Последствие 2. Всем земли в могилы поровну.

      Сквозной ветер плыл над рыхлыми горными кочками, тоскливо гудел подобно одинокому киту. В журчании течения кричало эхо забытых песен у костра, визга бубнов и дребезжания звучных струн, былой суеты жителей клана. Фантомные плавники задевали свисающие с карнизов талисманы, повисшие с них шарики общались между собой стеклянным бренчанием. Запах вскопанной влажной почвы уже казался отдушиной на фоне приевшейся тухлятины.              Расцарапанная кожа ладоней снова стиралась об деревянную рукоять лопаты. В её трещинах и бороздках задерживалась кровь, выжатая из потёртых бинтов. Курапика не доводил руки до такого состояния даже во время тренировок с мечами, когда трудился сквозь «кровь и пот».              Суставы в локтях ныли, плечи и вовсе отказывались продолжать раскопки. В носу осел запах ржавого металла, затёртого мокрой землёй. Перед глазами упорядоченно разбросаны бугры. В голове беспорядок, плотно скомканный и забитый за запертыми дверцами дисциплины и абстрагирования. Сознание измотано месячным, а то и двухмесячным погребением нескончаемых тел, замотанных и безликих. Чьи-то лица сожрали насекомые, чьи-то покрылись гнилой заразной плесенью. Не столь сложно вскапывать будущие безымённые могилы, сколько засыпать соплеменников землёй. Часто такое бывало, что суставные шестерёнки в кистях ржавели в мгновение, а лопата не поворачивалась скинуть в яму первый земляной песок. Вот бы заниматься этим всем без глаз, своих собственных. Но они не переставали видеть, детально разглядывать каждую песчинку, каждую личинку, каждую личину.              За нижние веки кусали покрасневшие раздражения. Сколько раз мозг давал импульс, но непролитые слёзы так и остались где-то там, запечатанные под глазной склерой. Впрочем, как и право на размышления, мысли тоже под необходимым табу. Стоит ему расслабиться и задуматься хоть о чём-то, в голове сразу какой-то бред сумасшедшего, вместо чего-то вразумительного. Может он правда свернул с тропинки здравости? Может на самом деле он хоронит родственников заживо? Не может же земля под травой шевелиться просто так? И хрип, писк, скрежет зубов об песчинки, захлёбывание сырой почвой под земляной толщей не спроста? Хор упокоенных звучит так?              Вот такие мысли. Нет здесь никаких здравых размышлений, лишь бред.              Яма для семьи Пайро готова. Курапика игнорирует нарастающую вину за расставленную приоритетность погребения. Уже ненавидит будущего себя за то, что кого-то заставил ждать месяцами своего часа. Уже унижается в извинениях и не может найти себе прощения за то, что похоронил кого-то последним. Заключительным. Им будет Старейшина. Именно он. Это такая тихая, скромная и слабая месть за то, что ему не хватило мудрости на защиту клана. Не хватило на то, чтобы уберечь Курапику от этого адского цикла, где существуют только он, лопата, запах сгнившей плоти, растянутое сегодня, ненавистное завтра, а дальше абсолютное ничего.              Курапика вонзил лопату в землю и поднялся на крыльцо семьи лучников. Как только кончики его пальцев прикоснулись к раме сёдзи, то смог расслышать за ней рыдания вперемешку с характерным хрипом и чавканьем. Он живо отодвинул дверь, прогнав режущий скрип колёсиков по неосвещённым стенам. В конце протяжённости испачканного коридора сидел сгорбленный комок. В темноте затаилось бледное лицо, измазанное в крови. К слизистой выпученных глаз прилипла белая плёнка, сквозь которую на Курапику пялилось нечто. Из порванных губ незнакомца тянулась кровавая слизь к кулаку, он сжимал в нём жилистую мякоть. С его пальцев капало на замотанное тканью тело, которое ждало погребения. Нечто отодрало кусок плоти из лежащего и грызло содержимое в ладони, пока его не побеспокоили.              Курапика не шевелился, не дышал. Он то смотрел на кровавую дыру в коконе из покрывал, то на смоченные в алых красках чужие пальцы другой руки, которые только что перестали ковыряться в мёртвом теле. Когда посторонний в предвкушении застонал и заскрипел ободранными голосовыми связками, Курапика взглянул на белую пустошь в безжизненных глазницах. Эти заражённые глаза сначала опустились на кровавые покрывала, а затем снова поднялись на побледневшее лицо парня, таким образом оценивая запах свежего, нетронутого заразой человека.              Вслед за поднятым взглядом поднималось и тело. Из-за некоторых недееспособных сухожилий конечности со скрежетом дёргались, встать с первого раза не удавалось. Со второй попытки заражённый всё-таки поднимается и криво делает первый шаг. Затем второй. Тянет грязные багровые руки к открытой двери, еле волочится, будто намеренно растягивает этот тихий момент ужаса.              За мертвецом полз склизкий червь. Нет, другое. Из лопнувшей области живота волочилось что-то длинное и красное, к нему липла грязь и впивались занозы с деревянных дощечек. Его ноздри забиты бурой землёй, поэтому гнилые ногти разодрали шею ради того, чтобы глотать воздух. Он из-под земли выполз.              Пошатываясь, Курапика медленно отступил назад за порог дома, пальцами пытался найти рукоять дайсё. Не находит. Из-за этого воздух застревает между рёбрами, но пытается вырваться и восстановить дыхание. Только вот от страха грудная клетка застыла, внутри всё онемело, а снаружи игольчатый озноб. Под его стопами полы шевелятся, сбивают с равновесия. Под кожей кишат мурашки, затылок ноет от шума в висках.              Наконец, пальцы нащупали рукоять, легли на неё. Постарались вынуть клинок из ножны, но основание будто приклеилось к внутренностям чехла. Курапика дёрнул рукой, потом снова. Ничего не выходило, клинок оставался запечатанным, пока грязные пальцы уже в метре от него.              Задыхается, невозможно вдохнуть. По стенкам горла скользит наждачка, а не воздух. Он пытается выдернуть клинок из ножны снова, но прокажённое лицо всё ближе, чужие пальцы почти дотронулись до него, а вскрытая мумия в покрывалах почему-то зашевелилась. Неудачный вдох, выдох. Неудачный вдох, скулящий выдох. После третьей попытки внезапный порыв воздуха ворвался внутрь, Курапика задышал открытым ртом и вынырнул из тяжёлого одеяла, почти выскочил из кровати, стряхивая со своих плеч объятия ночного кошмара.              Ударившись коленями об продутый пол, он упёрся локтем о кровать и начал глотать воздух так, словно это в его носу забилась земля, а горло дышит благодаря дырявой шее. Курапика прикоснулся к ней рукой, она до сих пор болела от попытки самоудушья. Но зато она без дыр. Кожа лица мокрая, сквозняк обдувал красные щёки. Нижние веки подрагивали, как и очертания окружения под слёзной пеленой перед глазами.              В поле зрения разлитая лужа лунного света, стекающего с окна. По ней скользнула тень, отчего Курапика дёрнулся и рефлекторно потянул ладонь к рукояти на поясе, но рука её не обнаружила. Оба меча аккуратно лежали на тумбе в тёмном углу поодаль.              Он развернулся к окну и увидел развивающуюся штору, слабо-слабо порхавшую над резным деревянным подоконником. А в разный с ним такт качался прозрачный мешочек-оберег на плетёных верёвочках. Под тканью внутри благовеяли сушенные травы белого шалфея сальвии с хрупкими кусочками красного корня. Народный защитник от злых духов в виде этого мешочка висит почти в каждом доме и крыльце на горе Курута.              Курапика сменил опорную точку и упёрся на подоконник, еле-еле приподнимаясь. Ноги подкашивались как при самой тяжёлой форме простуды, перед глазами не переставали плыть грани. Он потянулся к мешочку и рывком сдёрнул его, а потом снова приземлился на пол. Его пальцы сжали связанные травы, выжимая застоявшийся запах наружу. Кутая нос в колючую от сухих растений ткань мешка, его дыхание стало глубже. Вдыхая аромат шалфея, он вспомнил про лавандовый букетик, который мать прятала в своей тумбочке возле кровати для умиротворённого сна. Приведя своё грубо разбуженное состояние в порядок, чередуя дыхание между свежим горным сквозняком и успокоительными травами, картина перед глазами становилась чётче, а слабость в ногах стихала.              Курапика собрался, натянув на плечи накидку и забрав со столика дайсё. С мыслями тоже собрался. Хотя, скорее, запер их. Вынужденно, нехотя. Подошёл к кухонным часам, разглядел в них три часа от полночи. Он даже не начинал никого хоронить, а время вокруг уже решило его замучить своей неуместной натянутостью.              Курапика темноту не тревожил, не включал нигде света. Перевёл взгляд к двери, находящейся в конце коридора. Темнота стесняла стены, возвращая в тот кошмар. Если вечером здешняя пустота выводила на тоску по родителям, то сейчас одиночество этой протяжённости успокаивало контрастом безмятежности по сравнению с картиной из сна. Ему чудилось, будто боковое зрение замечает красные отпечатки ладоней на стенах, ползучие кровавые дорожки на полу. Но когда Курапика переводил на эти метки свой прямой взгляд, то вместо них лежала разве что недавно осевшая пыль.              Курапика миновал этот коридор, дошёл до спальни родителей. Отодвинул дверь и вошёл внутрь, обращая внимание на привычный порядок в комнате. Особенно с отцовской стороны. Если там что-то и лежало, то скорее всего либо случайно, либо по желанию матери. С её же стороны стояло много домашнего резного убранства, висела куча перьевых ловцов снов, а ещё красовались символические росписи в виде духов на стенах. С тумбочки возле её подушки свисали ковры и панно, вышитые ей лично. У неё чудесно получалось, Курапика заметил ценность каждой стяжки только сейчас. Его пальцы аккуратно, без лишнего шума, отодвинули края вышивки и выдвинули ящичек из тумбочки, чтобы вытащить связанный букетик сушёной лаванды. Он поднёс цветы к кончику носа, после чего уголки губ подкосились от внезапного кома в горле. Мама так и пахла. Точнее её одежда и золотые волосы, которые впитывали лавандовый аромат каждую ночь. Помнится, она никогда не могла спокойно уснуть вне дома. Поэтому сшитый мешочек с сухими лепестками внутри всегда был рядом с ней в отъездах.              Он вышел так же бесшумно, как и вошёл, задвигая за собой дверь. Прошёлся по коридору и дошёл до выхода, инстинктивно набирая воздуха, чтобы сказать привычные слова. Но он ничего не произнёс, а голос задержал в глотке, расцарапанной колючим комом, измученной несказанными словами.              Вышел на крыльцо и нашёл взглядом нужные земляные бугры. Спустившись и дойдя до безымённых могил, он опустился на колени и прикрыл глаза, прижимая букет к сердцу. Болезненное осознание существования бездыханных родителей под землёй в паре метров от него... ставило жизнь на паузу. Наверное, могила шевелилась, потому что мама ворочается и не может уснуть.              Курапика разделил букетик надвое, а затем уложил по веточке поверх вскопанной земли. Приложил лоб к буграм и снова прикрыл глаза, вполголоса проговаривая молитву на родном языке. Около минуты слов за упокой. Закончив, он приоткрыл веки и взглянул на застывшую поверхность, больше не беспокойную, как ранее.              — Я за ваш сон тревожусь, — шёпотом признался Курапика, приминая землю к стеблям лаванды. — Спите спокойно.              Ветряной гул звучал многоголосым мычанием, словно поток воздуха гоняет по округе голоса неупокоенных душ. Это тоскливое пение слегка осязаемо. Ветер, подобно выдоху на нотах, касался кончиков его пальцев и качал помятые волосы. А ещё обволакивал плечи сзади. Жутко, будто фантомные руки этих самых душ сжали его в прощальных объятиях. А может призраки просто насели, и теперь поджидают момента, чтобы начать шептать на ухо несвойственные ему мысли.              Ветряной хор проводил Курапику до заднего дворика его семейного дома. Под опадающей сакурой затоптанная полянка накрыта розовым ковром. Рядом несётся ручей, по глади которого разбросаны кувшинки нераспустившихся лотосов. Над ними нависает коротенький мостик, чьи деревянные перила ведут к беспросветной чаще.              Курапика вошёл внутрь двора и опустил глаза на результаты собственных тренировок. Так долго почва под ногами пыталась озеленить этот участок под деревом, но неугомонные стопы с каждым годом всё упорнее и упорнее топтались по ней. Земля иссохла, больше не подавала надежд на зелёную жизнь. Хотя сакура всё продолжает попытки её воскресить, стараясь согреть поверхность своими лепестками. Но розовая листва вечно разлеталась в стороны, ведь в порывах тренировок ноги неустанно двигали тело в вооружённом танце, оголяя ступнями почву. Каждую весну Курапика проводил здесь долгие часы напролёт, чтобы разрезать напополам лепестки и удостоиться чести овладеть отцовским дайсё. Однако на истоптанную почву так и не приземлилось ни единого лепестка. Две половинки, разрезанные им вчера, сейчас валяются где-то под кровавой осокой у входа в деревню. Наверное где-то поодаль друг от друга, окровавленные застряли в траве.              Курапика шёл по направлению серебряного течения, доходя ровно до этого места, где произошло «происшествие». Сюда, где в ту злополучную ночь лотосы испили из кровавых притоков, что стекали из отсечённых шей и впадали в ручей.              Здесь тоже прогибается мостик в сторону выхода из деревни. Именно здесь Курапика впервые встретился со своей новой реальностью. Вид изрубленых трупов ослепил его тошнотворной вспышкой, фотографические воспоминания дали эффект первого впечатления на увиденное. Его дрожащие пальцы вцепились в лицо, начали продавливать кожу. Ладонь потела от горячей отдышки. Его мутило, выворачивало. Вторая рука непроизвольно прижалась к груди, будто пыталась остановить кровотечение из пробоины от выстрела. Взгляд в панике метался по телам соплеменников, что миражом застыли перед глазами. Когда Курапика задел взглядом чей-то человекообразный силуэт, лежащий на корнях дерева, то живо отодрал руку от лица и схватился за рукоять меча. Направив наконечник в ту сторону, он не сразу осознал собственную тень.              Курапика себя не узнавал. Животный страх всегда со стороны казался ему чем-то унизительным и неправильным. Будто это состояние слишком наигранно в фильмах, слишком поэтично в книгах, слишком приукрашено в рассказах. Несмотря на свой пламенный характер, такая бурная реакция на страх была ему чужда.              Самый страшный его кошмар наяву был всего единожды. Тогда, на холме. Тот день, когда Пайро чуть не умер, но трагедия обошла их стороной. В тот день Курапика не метался из стороны в сторону походкой загнанного в угол зверя. Он просто рыдал над неподвижным телом мальчика, едва ли не разбившегося насмерть, и ждал от него ответа. Он боялся за чужую жизнь. Однако... Что сейчас? Чего ему бояться? Здесь жизни нет.              Боится ли он потерять свою? Нет. Он готов признать, что желает быть в их рядах. Быть вместе с ними.              Боится одиночества? Нет. Это состояние лишь субъективщина, легко приручаемая привычкой. В ней нет ничего такого. Одиночество — сила, которая освобождает от бремени ненужных связей. Недавние события тому подтверждение.              Боится, что встретится один на один с «нечто», которое двигается посредством тел его родных? Нет, он просто закроет глаза. Его безоговорочная обязанность, как жертвы ошибки выжившего, — упокоить погибшего соплеменника. Пусть даже тело умершего с душой не резонирует после «такой» смерти, эта плоть всецело принадлежала ему. Тогда чего он так боится?              Курапика закрыл глаза и представил перед собой человека. У него ни лица, ни имени, ни характера. Он не жив, но и не мёртв. Безликий силуэт, который виновен. А за его спиной сотни таких же.              Он их боится?              Перед глазами распустилась сакура. Та самая, что цвела за окном из класса. Это вид двухлетней давности, первый год старшей школы. Несильно пустующий кабинет, не высохшая доска, не громкие разговоры, сладкий аромат духов одноклассниц за соседним столом. Его пальцы теребили уголок страницы учебника, а глаза носились по знакомому тексту. Внимание не поспевало за смыслом прочитанного, ведь оно отвлекалось на случайное подслушивание бурных сплетен, касающихся последних громких событий.              — Представить можешь такое? — одна из одноклассниц клала слой перцового бальзама на свои губы, чтобы те горели от остроты и набухали. — Не успели они вовремя опознать личность того убийцы, ну который целую семью порешал, ты знаешь... как он свалил в пустынные земли. Теперь его не смогут поймать.              Стул Курапики скрипнул. Он приподнялся и тихо подошёл к девушкам в знакомой одежде. Форма клуба поддержки.              — Можно?.. — ненавязчиво попросил Курапика, намекая на экран телефона одноклассницы. До неё дошло не сразу.              — А, личность? Да, конечно.              Она развернула лицевой стороной телефон, показывая фотографию совсем ещё юного парня. Возможно, он их ровесник.              По спине Курапики закишели мурашки от мысли, что этот человек сейчас на свободе. Курапику не интересовали ни мотивы, ни чувства, ни мысли убийцы. Единственное, что его тревожило, так это то, что безнаказанность существует. Она повсеместна. Это почему-то злило. Раздражала мысль о том, что человек, отнявший чужую жизнь, продолжает беззаботно жить свою.              — Фух, ну и слава богу, что сбежал, — расслабленно выдохнула вторая одноклассница. Курапика посмотрел на неё непонимающим взглядом, поэтому она пояснила: — ну такой бы красавчик тогда пропал.              У Курапики дрогнули плечи, под рёбрами заболело от пустоты.              — Он похож на актёра из той дорамы, ты помнишь? — весело подхватила другая.              — «Что вы такое несёте?»              Он не вмешивался больше в их разговор. Он знал, что, если озвучит это вслух, они ничего разумного ему не скажут. Для себя они оправдали чужое преступление, им даже не пришлось смиряться с тем, что умерли люди. У них на уме другое. И это странно и.. страшно.              Чего боится Курапика?              Смирения? Может быть.              Некоторые люди так легко могут смириться с гибелью людей в угоду своих идеализированных представлений. Словно какая-то убогая идея, пришедшая больному в голову, имеет право идти в противовес с самой наивысшей ценностью человека. Жизнью. Эти ублюдки будут стараться придать своим идеалам какой-нибудь смысл, набивать им ценность за счёт «нестандартности» подхода, лелеять свою ничтожную идею. Такие ошибочно полагают, что у них есть такое «всепозволяющее право»: возвышать своё никому не нужное мировоззрение, ставить его выше чужой человеческой жизни. И неважно, что это за идея. Красота в глазах смотрящего, который блеет от влюблённости во внешность преступника, или же более высокая цель, борющаяся за ущемлённые слои населения. Во всех ситуациях лишение человеческой жизни — непростительно. И его пугало, что эта ценность может у кого-то размываться, а у кого-то совершенно отсутствовать. Если человек убил человека, значит в его жизни главную роль играют более весомые вещи. И если не наивысший дар в приоритете, то что тогда? Курапика не знал. Не знал, что у них на уме. Не знал, что от таких ожидать. Поэтому боялся. Они для него загадка, которую он не хотел разгадывать. Такие люди опасны своей непредсказуемостью. Ведь предсказуемые всегда выбирают вариант в пользу жизни.              Чего боится Курапика?              Боится, что весомость утраченной жизни его соплеменников угаснет в его голове. Да, они лишились её, но их ценность никуда не делась. Боится, что он превратится в человека, который так чахнет над своей идеей, что когда-нибудь сможет поставить её превыше человеческой жизни. Тогда он станет таким же бесчувственным, дизморальным, бесчестивым, недостойным Курута. Бесчеловечным.              Курапика посмотрел в глаза силуэта. И как только фигура блеснула кареглазым взглядом, полным ненависти и одержимости своим мировоззрением, отцовский клинок обезглавил воображаемую тень.              Распахнув глаза, он увидел, как на землю приземляются разрезанные доли лепестка. И как только они коснулись земли, Курапику пронзило осознанием. Больше глаз он не закрывал, не в этом была хитрость пройденного экзамена.              Курапика врезал кулаком по стволу дерева, чтобы ветки расплакались розовыми слезами. Перед глазами не опадающие лепестки, а оставшиеся силуэты. Его воображение начало обличать безликие лица чередой уродливых масок. Люди оживали, приобретали личности, которые когда-либо как-то задевали его душу своим существованием. Аферисты, что обездолили и разбили жизни десятку другому людей. Преподаватель, что домогался до несовершеннолетней ученицы. Политик, что сбил ребёнка, но продолжал ходить среди людей с грязными в крови руками. Судья, что снял с него обвинения. Священник, погрязший в блуде и изнасиловавший прихожанку. Врач, обогатившийся на чёрном рынке за счёт органов тех, у кого были шансы выжить. Руководитель крупной корпорации, поддерживающий своё предприятие за счёт работы похищенных людей. Все они избежали наказания. Но в его мире все равны перед правосудием! Все маски половинились и приземлялись в опадающем танце. Ритм движения тела синхронизировался с внутренним огнём ненависти. Глаза со стороны не смогли бы физически уловить взглядом сам клинок, разве что серебряные полосатые отблески, что со свистом метались вокруг Курапики. И когда силуэты подошли к концу, он резко замер, после чего его уголки губ вымученно приподнялись кверху. Ни один лепесток не приземлился целым.              — Ну и ну, сколько же в тебе предсказуемости? — насмехающийся мужской голос, будто из неоткуда, застал его врасплох. Но Курапика не подал виду. — Знаешь, теперь ясно почему ты вырос такой бестолочью. У тебя крыша едет, а ты сразу хватаешься за клинки, вместо того чтобы обсудить с кем-то свои тревоги.              Мизукен восседал на заборчике мостика с таким видом, будто чего-то подобного и ожидал, поэтому пришёл раньше времени и занял своё зрительское место. Его ребристое отражение на водяной глади дёргалось под кувшинками и нераспустившимися лотосами. В нём не разглядеть довольной ухмылки победителя, который предсказал победу своей ставки. Он знал, что малец до глупого упрям.              — Я не настроен разговаривать с тобой сейчас, — напрягся Курапика. В отличие от учителя, он сам не был готовым попасться. Да что уж говорить, он и не думал, что в первую же ночь нарушит правило, с которым сам же и согласился.              — Если вспомнить, ты всегда тренируешься, — не стал напоминать ему про их строгий режим Мизукен, у него другие методы самоутверждения за счёт этого пацана. — Ты полагаешь: если бой на мечах — это, своего рода, разговор на клинках между противниками, то одиночная тренировка, это разговор с самим собой? Ты все свои проблемы так решаешь? Тогда ты обречён.              — Мои методы упорядочивания мыслей — не твоя забота. Оставь меня в покое.              — О-о, — погладил свою щетину Мизукен, после чего натянул паузу в их диалоге. Усмехнувшись, как итог, он продолжил: — Сначала я думал, что тебе не хватает усидчивости, чтобы оставаться один на один со своими мыслями. Сейчас же я понял, что ты самый обычный трус. Бежишь от мыслей о будущем, занимая мозг другим. Тренировками, учёбой, захоронением трупов.              Курапика ранил свою губу случайным укусом. В висках от ярости колотилась кровь об стенки вен. Нервы будто вытаращены наружу, их терзает этот горный сквозняк. Он на одном из своих пределов, ведь впервые в таком состоянии, когда хочется наброситься на Мизукена всерьёз.              — В последний раз повторяю: оставь меня одного. Я не желаю тебя выслушивать.              — Бестолковый трус. Я тоже не устану повторять: Твоё хладнокровие при захоронении трупов напускное, выдавленное ради того, чтобы просто не находиться в реальности, где ты остался без семьи. Ты делаешь это не из уважения к клану, а просто потому, что пытаешься сбежать от самого себя. Ведь дашь мыслям волю, то придётся смиряться с новой реальностью. Но ты этого не хочешь. Даже сейчас ты не понимаешь, что тебе делать после того, когда трупы кончатся. Если я не прав, то ответь мне, Курапика, что ты намереваешься делать потом? Чего ты хочешь? Мести?              Вся его сущность содрогнулась в кипящих мурашках от гнева. Вены выступили на тыльной стороне ладони, пока под пальцами стискивалась рукоять. Грязные от засохшей крови бинты снова впитывали в себя новые алые подтёки.              — До чего ты жалкий, даже смеяться над тобой как-то стыдно.              Оторвавшись от земли, мокрые кончики мысков задели окровавленную осоку. Курапика сделал два скоростных шага, чтобы оказаться подле наставника, и замахнулся на него двумя клинками: одним сверху, вторым снизу. Но оппоненту потребовался всего один деревянный меч, чтобы остановить атаку. Хвалёные клинки не оставили даже зазубрин на тренировочном дайсё учителя, идеально расположенном между двумя лезвиями.              — С отцовским клинком на меня полез? Пацан, да у тебя совести нет! — дивился Мизукен. — И что ты собрался им со мной делать? Зарубишь меня? Как и тех, с кем тебе пришлось поступить так же?              Клинки со скрежетом разъединились. Когда Курапика замахнулся для повторного удара, куда более сильного, наставник вытолкнул воздух из его лёгких пинком под рёбра, так ещё и след от ботинка оставил на узорных тканях. Удар был таким сильным, что колени парня чуть было не рухнули наземь. Но Курапика устоял, уперевшись клинком об землю. Другой рукой он держался за место поражения и мучался от болезненной отдачи собственного кашля. Было сложно сосредоточиться ради нового вдоха. Пришлось пожертвовать скоростью своей реакции, чтобы заглушить кашель. Из-за этого Курапика не успел среагировать на замах ноги наставника, который тут же припечатал стопу к плоскости воткнутого клинка и придавил оружие к земле, прижав тем самым и пальцы ученика его же рукоятью. Как бы Курапика не дёргал втоптанными пальцами, избавиться от сильной ноги не удавалось. Поэтому он взмахнул вторым мечом в сторону щиколотки, но и там сталь проиграла дереву. Нога учителя на клинке становилась точкой опоры, зажимая мальчишеские пальцы между рукоятью и землёй сильнее. Не успел Курапика издать болезненный вскрик, как вторая нога учителя врезала ему по виску и отшвырнула пацана на внушительное расстояние. От боли под черепной костью и удара об землю у него перед глазами рассыпались звёзды. Волосы испачкались в крови трупов, которой воняла и трава. Или же это запах его крови из носа. Не разобрать.              Поднимаясь с земли, Курапика старался сориентироваться и предсказать будущий удар. Он вложил много сил в сохранность своей стойкости, осознавая, каким потрёпанным сейчас выглядит. Шумовая отдача перед глазами не исчезала, а несвойственная ему дрожь в покалеченных пальцах не стихала. И дышать снова было трудно, ему не позволяла «тяжёлая пустота» под местом удара. Вот-вот Мизукен атакует, а его шатающееся тело к этому не готово. Учитель с ним не шутит, не церемонится. Он впервые наносит ему такие удары.              Вместо атаки из слепой пустоты последовал вопрос:              — Так чего ты хочешь на самом деле?              Курапика выдохнул, ждал озарения перед глазами. Недоверчивое ожидание сменялось поиском ответа. Прошло минуты две.              — Справедливости, — ответил Курапика, стирая кровь под носом. — Я хочу добраться до того, из-за кого все потеряли свои семьи, друзей, дома и мирную жизнь.              — Ты не за «всех» хочешь отомстить, а выпустить гнев только за себя.              — Неважно под каким предлогом я доберусь до виновника. Главное иное — он ответит за содеянное.              — Это важнее, чем ты думаешь. Путь на поводу у мести тебя никуда не приведёт, только погубит. Это очевидно. Жаль только, что ты недостаточно дальновидный, чтобы понять таких элементарных вещей.              На очередной рывок своего ученика, Мизукен только усмехнулся. Поймав стальной нападок деревянным мечом, учитель сделал шаг назад к ручью.              — На что ты так сердишься? Дай хоть наводку, тогда твой любимый учитель тебя утешит.              — Не нужно мне ничьё утешение!              На ещё один его нападок, Мизукен наступил на отражение моста в реке, а потом плеснул холодной водой в лицо ученика с помощью клинка. Будто осколки стекла врезались в глаза. Курапика не успел ни зажмуриться, ни увернуться. В жгучей тьме он почувствовал только грубый хват за волосы, пальцы учителя намертво вцепились в его чёлку. Мизукен со всей силы дёрнул рукой и завлёк парня в воду, швыряя его голову в реку. Лицо Курапики болезненно ударилось об мокрую гладь, а его ладони поцарапались об камни на дне. Он же не успел задержать дыхание вовремя. Рывком выныривая из мелководья, он жадно начал заглатывать воздух. Болит теперь и носоглотка.              Курапика проигрывал ему всухую. Это злило. Мизукен столько лет учил его владению дайсё, но так и не доучил его до такого же уровня мастерства.               — Вот урод! — огрызнулся вслух Курапика, поднимаясь с мокрой поверхности.              — Эй, — Мизукен медленно и удивлённо перевёл взгляд к главной дороге деревни, — подбирай выражения в присутствии своей матери…              — Что?              Взгляд Курапики оживлённо взмыл к широко раскрытым глазам наставника, а потом он и сам развернулся в ту же сторону. Ни на главной дороге, ни рядом никого не оказалось. За свою доверчивость Курапика поплатился очередным ударом в макушку. Наставник отшвырнул его к берегу. В ушах теперь писклявый свист, а перед глазами двоились очертания деревьев и домов. Курапика начал пытаться поднять своё тело раньше, чем пройдёт это состояние оглушения, но не смог. При попытках шея ныла от боли, а свинцовая голова и вовсе не поднималась. И только потом он осознал чужую стопу на своей макушке.              — Не пытайся, — с равнодушием смотрел на что-то рыпающееся под своей ногой Мизукен.              —Это подло! — рявкнул Курапика, стараясь не издавать никаких других болезненных звуков.              Он пытался вырваться, но в стёртых руках оружия не оказалось. Боль от удара была настолько оглушающей, из-за чего он упустил момент, когда мечи вылетели у него из рук. Прекрасно понимая, что до них он не дотянется, его кулаки непроизвольно начали бить по земле. Находясь не просто под ботинком наставника, а ещё и в плену собственной слабости, его костяшки пальцев начали ударяться об землю всё сильнее и сильнее, в такт нарастающего чувства безысходности.              — «Да у него глаза на мокром месте» — отрезвел Мизукен от наставнического запала и выдрессированного в моменты обучения малодушия. Курапика же просто.. совсем ещё ребёнок в его глазах. Он отшагнул назад и облокотился на перила моста. — Ты слишком благосовестный, и по какой-то причине ждёшь того же от других. Думаешь, что все такие же честные, как ты. Если и продолжишь придерживаться этой тактики, то загрызут тебя не мёртвые, а живые. Я не призываю тебя опускаться до бесчестия, а лишь прошу быть бдительным. Твой оппонент может выбросить против тебя любые методы, вплоть до бесчеловечных. Они будут разниться с твоей моралью, пытаясь вывести из равновесия. Твоя задача не поддаваться эмоциям и хладнокровно отражать любой нападок. И речь сейчас совсем не про физический бой на мечах. Хотя бы это ты способен понять? — Мизукен не отрывал глаз от гневного исподлобного взгляда снизу, его любимая комедия. — Хотя куда тебе осознавать более глубокие вещи, когда башка забита мстительными намерениями? Животный инстинкт ответить болью тому, кто ранил тебя. А на умерших товарищей тебе попусту плевать, так? Жалкое зрелище смотреть на твоё желание поскорее начать хоронить соплеменников только для того, чтобы ты смог ощутить каково это: засыпать тело землёй, вкусить вкус погребения, придавать сгнившим лицам своих близких лик того урода, ну или тех уродов, что причастны к смерти твоих родных. Это желание сейчас мучает твою больную душонку, м?              Мизукен ждал детский лепет оправданий. Ждал, когда дрожащие губы трусливого мальчишки начнут отрицать сказанное. Но Курапика продолжал пялиться на землю, утихомиривая своё дыхание. Не выходило, ведь в голове слова наставника. Это чуждая идея, что на слух звучала отвратительно, но утоляла звериную жажду отмщения только при мысли об этом, учащала ритм вдохов и выдохов. Бешеный ритм пульсации скакал по рёбрам всё сильнее. Глаза горели, они становились слишком горячими для слизистой век. Курапика поднял их на наставника, ища в чужом хладнокровном взгляде ответы на вопрос: «Какого чёрта он вообще несёт? Как у него смелости хватает говорить о чём-то подобном? На что он вообще его провоцирует? Смеет утверждать, что захоронение близких просто пища для мстительных фантазий?»              Взгляд наставника уже не был хладнокровным, испуг пронзил его глаза. Мизукен продолжал существовать в гипнозе алых глаз, но не поддавался страху. Не мёртвые сейчас представляли для него реальную угрозу, а красноглазый демон во плоти. Признаться честно, пугаться числу зарубленных Курапикой мертвецов наставник начал только что, конкретно сейчас. И пальцы наставника почему-то ухватились за рукоять меча по-иному, с опаской.       — Кажется, я тебя понял, — после недолгой тишины усмехнулся в себя Курапика, прикрывая красноглазый взгляд. — Тебе нужны, видимо, доказательства того, что корни моих намерений не произрастают из мести. Так слушай, раз мозгов тебе недостаточно, чтобы понять это самостоятельно. Пока я буду засыпать землёй тела своих родных, будет утекать время. Из-за этого ублюдок, который устроил этот биологический геноцид, до сих пор на свободе. Я игнорирую этот факт и продолжаю хоронить, потому что делаю это из уважения к Курута, а не потому, что пытаюсь удовлетворить себя фантазиями на потеху мести, не прячусь от реальности в испуге: «а что я буду делать дальше?». Я не позволю телам своих родных остаться тут заражёнными и брошенными. Шёл бы я на поводу мести, меня бы здесь не было. Но честь моего клана стоит превыше всего остального. И тот, кто её опорочил, будет гнить в этой заразе, я сделаю всё для этого. Но только после того, как он испытает все муки, которые навлёк на людей. И дело тут не в выплеске гнева. Просто не по моей части оставлять виновного безнаказанным. Пусть даже это будет самосудом, я возьму на себя этот грех. С ним мне будет смириться легче, чем с мыслью о том, что я ничего не сделал ради того, чтобы восторжествовала справедливость.              — Смирение с грехом... — усмехнулся Мизукен. — И ты уверен, что твои слова — это желание справедливости, а не собственного самосуда?              — Абсолютно.              — Тогда вопрос: если перед тобой предстанет выбор, что выберешь? Честь клана или твоя личная справедливость?              — Глупый вопрос, я уже говорил. Честь клана превыше всего, а всё остальное это простые ответвления.              — Вот видишь? Можно реагировать на мои слова не только гневом, но и холодным рассудком и разговорами. — Наставник опустил кончик клинка мягким взмахом, ничуть не агрессивным. Плавным, точно таким же, каким заканчивал их былые тренировки. — Теперь-то мы можем и поговорить на одном языке. Дорожка, на которой ты оказался, чересчур узкая. С двух сторон абсолютно разные понятия, которые могут показаться двумя сторонами одной монеты. Все твои действия должны происходить во благо чести клана, а не во имя мести. Будь верен своему слову и бдителен, не искушайся и не делай глупости ради «возмездия». На этом всё. Не о чем подумать во время счёта овечек, думай над этим, а не мучай своё тело бестолковыми и неплодоносными тренировками до изнеможения. Может и уснуть сможешь, кто знает?              Курапика приспустил взгляд, отрываясь от реальности раньше положенного. Ветер свистел над багрово-розовым ковром, задевая кончики лепестков. С изящных ветвей спускались новые цветы, плавно перекрывая собой алые пятна. Шелест травы и журчание реки гипнотизировали, поэтому Курапика не уловил вовремя чужих шагов в свою сторону. Не успел он дёрнуться, как учительский кулак, замотанный в носовой платок, аккуратно стёр кровавую дорожку под мальчишеским носом. Курапика живо отшагнул назад и недоверчиво взглянул на Мизукена, на что тот поднял безоружные ладони и усмехнулся.              — Дуй давай спать, утро у нас выдастся тяжёлым.       

***

             В ночной городской глуши друг друга перебивали треск цикад и глухие залпы от выстрелов. Иногда окружение затихало, и тогда-то начинали выть брошенные псы. По улочкам гулял тёплый дым, тянущийся туманным полотном из тлеющих жилых домов и традиционных японских храмов. Словно по этому ориентиру и двигались молодые люди в бело-серо-чёрных контрастах. Палладинайт в белом медицинском халате шагал за весёлым священником в сером подряснике и за человеком в чёрном костюме. Лицо последнего оставалось таким же умиротворённым, каким было при встрече в больнице. Эти двое шли впереди, что-то живо обсуждая, совершенно никого не страшась на своём пути. Будто разгар апокалипсиса — привычная для них среда обитания. Только у Леорио плечи постоянно вздрагивали при любом подозрительном шорохе или внезапном шуме. Они выдёргивали его сознание из подвешенного состояния, которое накатывало из-за навязчивых воспоминаний о произошедшем. Воспоминаниях об оконченной истории Пиетро, чей сюжет оборвался из-за слабости его единственного друга.              Под ногами зашуршал гравий, который дорожкой расстилался до кирпичного двухэтажного храма с возвышающейся башней, увенчанной колоколом. В нём была удивительная стойкость по сравнению с традиционными японскими святилищами, чья древесина продолжала тлеть на фоне. Отпечатки чужих подошв, довольно глубоких из-за спешки бегущих к Богу за спасением, продолжались до самых дверей. По обе стороны затоптанной тропы хлипко торчали деревянные заборчики, так же криво, как и скошенные в одном и том же направлении кресты, разбросанные по газону в непонятном порядке.              За дверью тихо гудел хор, отчаянный и молящий о помощи. Неидеальное мычание тех, кто просто подхватил ноту. Когда священник отворил дверь, опасливые глаза выживших метнулись к прибывшим. Хор затаился всего на мгновение, потом он снова запел после того, как люди с облегчением выдохнули и вернулись к своим делам.              Леорио поднял глаза на окружение с тёплым освещением от свечей. Золотые узоры ползли по изумрудному мрамору. Воздух внутри расписных стен перемешал в себе самую настоящую кутерьму из ароматов: ладан, благовонная корица, горячая мука, еловые масла, прожжённый воск, гарь, пот и тухлая кровь. Всегда болтливые эхом стены сейчас утихли. В них не было сил отражать даже шелест монашеских тканей. В своих углах стены хранили забившиеся комки человеческих судеб. Девушки в чёрных подрясниках плавно плыли по полированной шахматной мозаике и ловили на себе отчаявшиеся взгляды забитых страхом людей. Кто-то не отрывал лба от пола, скукожившись бубня молитвы под иконами. Кто-то не отрывал глаз от молитвенной росписи на стенах, шёпотом заплетая язык в священной скороговорке. Леорио остановил взгляд на человекообразном старческом комке, притуленном в отдалённом в углу. Его дряхлые пальцы слились в замок, зацелованный сухими содрогающимися губами. В него старик нашёптывал еле различимые нескончаемые молитвы, очень тихо и неразборчиво. В сетчатых морщинах под голубыми глазами застыла слёзная соль, несвежая кожа щёк и скул покрылась засухой после пролитых слёз.              Более шумная человеческая толпица скопилась в центре, рядом со ступенчатой площадкой, на которой возвышался четырёхгранный столик. За ним скромно стояла одна из богослужительниц и поочерёдно подавала запасы еды нуждающимся. Безвкусные постные булочки размером в детский кулачок. Леорио помнил их, эту пресность на языке, будто губку жевал. Они два раза спасали его от смертельного голода.              В первый раз в совсем юном возрасте, тогда у матери глаза уже потухли. Это были времена смуты, когда организация Какин освободила его оккупированную деревню от религиозной вооружённой общины, которые захватили город пустынных земель. После этой военной операции на местах заброшенных церквей ненадолго обосновались никем неслыханные религиозные кочевники, называвшие себя Хейл-Ли. Их истины не были столь радикальными, какими были у захватчиков. Они заслужили доверие истощённого народа покровительством освободителей деревни и этим комком мучного хлеба. Откормив народ, исчезли так же быстро, как и появились. Разве что оставили после себя благородный след героев, а также флёр слухов о себе: «об ангелах, что снизошли к ним на помощь».              После их ухода жизнь деревушки попала в ловушку самотёка, из-за чего дела становились всё плачевнее и беднее. Их резко обретённая свобода сыграла против них, превратившись в болотную слякоть с тиной. Зависимых от абсолютного контроля засасывало в голод и смуту. Занимать руководящие должности было некому, ведь бывшие захватчики мертвы, а освободители не претендовали на власть в этих краях. Они покинули пустынные земли незадолго до религиозных добродетелей, оставив разве что свою учёную коллегию в медицинских учреждениях.              Леорио покоробило от этих воспоминаний. Перед глазами рисовались знакомые картины трупов стариков и детей, обглоданных собаками. Открытые рты, отвисшие челюсти, будто засохшие туши птенцов, до сих пор ожидавших подкормки. Вспоминал сухую кожу соседних мальчишек, что была натянута на рёбра. Рисунки скелетов из учебников по биологии казались куда живее этих бедолаг. Иногда люди плавились под солнцем прямо на глазах, ведь из-за голода не было сил ползти по песку вслед за тенью от домов.              И тут он маму внезапно вспомнил.              Однажды она просто не проснулась. Смерть её не изуродовала, как остальных. Хотя, может ему так казалось? Матери всегда выглядят прекрасно в глазах детей, и те не замечают отёков усталости под глазами, исхудалых скул, скелетоподобных пальцев. Он не помнил даже разницы в глазах. Что живые, что мёртвые. Одинаковые, ничего не поменялось.              Отец её не хоронил, а сразу отправился на очередную рабочую смену, чтобы выбить для уже неполной семьи хоть чего-нибудь съестного. Ушёл и не вернулся, оставив мать одиноко лежать на простыне в их комнате. Умер он от горя, от голода, от ножа такого же рабочего за последний кусок, а может и вовсе бросил своего ребёнка, отправившись в бега, Леорио не знал. И если бы те учёные на чемоданах в самый разгар хаоса не помогли Леорио с его другом вырваться в последний момент... тоже бы умер, под рукой матери.              Второй раз произошёл в Окинаве, когда учёные организации «Какин» перевезли их с Пиетро зайцем через границу и оставили в монастыре. Те же одежды, та же молитвенная интонация, то же именование «Хейл-Ли», тот же постный хлеб. Леорио узнал в них тех ангелов, что погубили его деревню своим спасением. Он не рассчитывал на повторную встречу, и уж точно не ожидал увидеть знакомые лица.              Сейчас всё так же. Он не умирает от голода, но уже предвидит, как будет смаковать этот чёрствый кусок в попытках утолить голод. В третий раз. Леорио в цикличной ловушке, где его постоянно спасают слуги неизвестного ему Бога.              — Вы ищете врача для кого-то конкретного? — вынырнул из своих воспоминаний и обратился к этим двоим Леорио, продолжая разглядывать лица случайных выживших.              — Помощь не нужна до первого жалобного стона, — ответил Хролло. — Пока отдыхай.              — «Пока»? — переспросил Леорио, возвращая взгляд с беглых прихожан на этих... кто они вообще и чем занимаются по жизни? По пути сюда он разговора с ними не затевал, а их беседу не слушал. Голова была забита другим. Ему известны лишь их имена: «Омокаге» и «Хролло», этот второй самопровозглашённый «Люцифер». Какого чёрта? — ...Пока что? Что будет потом?              — Потом? — подался вперёд Омокаге, приминая подушечки пальцев к своим нижним и верхним векам, а затем начал раздвигать их от глаза. Обнажив глазное яблоко настолько, насколько это возможно, он с улыбкой прошептал: — Видно будет!              Леорио его не понимал. Не хотел даже пытаться. Не было желания разузнать, эта чудаковатость — игра? Он был для него обычным фриком, за которым наблюдать не то, чтобы неинтересно... неприятно. Его поведение отторгало, шелест его мантий раздражала, голос резал слух, смех выводил за грани терпения, бренчание губных украшений выбешивало.              Леорио без особого пристрастия смотрел ему в этот глаз, намереваясь дождаться более чёткого ответа. Не отводил взгляда с этого бирюзового зрачка на белке, который тоже не двигался, а держал взор на лице врача. Внезапно бирюза уплыла куда-то в сторону. И только когда Леорио присмотрелся к отражению склеры, он разглядел там человекообразный силуэт. Врач живо развернулся и встретился взглядом с подошедшим к ним стариком. Знакомое лицо, хоть и добавилась пара троек морщин с последней их встречи в монастыре Окинавы. Леорио вспомнил этого богослужителя. Он помнил так же то, что старик испытывал к нему дикую неприязнь, когда краем уха услышал о расовой принадлежности приезжих детей.              — Здравия вам, молодым, — неторопливо, но учтиво моргнул и кивнул головой дедуля, покрытый белоснежным выглаженным подрясником. Сначала он показательно поправил крест, свисающий с тонкой дряблой шеи, а потом выплюнул кашель в руку, после чего камлотовой тряпкой вытер ладони.              — Здравствуйте, — закончил разворот и уважительно поклонился ему в приветствии Леорио, а затем перевёл взгляд на этих двоих. Хролло согнулся точно так же, практически в единый с Леорио такт. А его друг с придурковатой ухмылкой почесал серебряный затылок и помахал рукой.              — Ну и невежа ты, Омокаге, — с улыбкой прокомментировал Хролло, выпрямляясь.              — Кого я вижу?! Палладинайт! — вторгся в их компанию ещё один человек в похожих одеждах, но моложе. Его радушный взгляд устремился на Леорио, а обе его руки схватились за чужую ладонь и начали трясти в приветствии. — Ну хвалю, Куроро! Омокаге! Ну откопали алмаз! С таким врачом нам больше и не нужен никто!              — Здравствуй, — кивнул ему Леорио. Правда, он его не знает. Из вежливости старается припомнить, но в голову никаких совместных воспоминаний не приходит.              — Вы знакомы? — удивился Омокаге, скребя ногтем губу. Старик и Хролло тоже были в лёгком удивлении.              — Конечно! Что важнее, вы выловили настоящую акулу во врачевании. Он получил рекомендации от учёных Какин, между прочим! Он настолько хорош, что ни один человек не сможет скрыть заразу в своём теле. Скажи, тебе известны первичные симптомы?              — А… — не знал, как выразиться Леорио. Сумбур, которые создали эти личности, сбивал с толку.              — Послушай, — Хролло взглянул в полные растерянности глаза. — Это место сейчас одно из самых безопасных укрытий. Люди надеются тут на спасение, хотят обрести уверенность в своей безопасности, молятся на завтрашний день. Наш долг — не подвести их. Это возможно в том случае, если мы не позволим человеку, который «вдохнул вторую жизнь» из-за этой заразы, снова воссоздать хаос в этих стенах. Нам нужен кто-то способный выявить болезнь раньше, чем здесь случится очередное зверство. За этим я привёл тебя сюда, Леорио.              — Мертвецы не вторую жизнь вдохнули, это против воли Божией… — влез старик, брезгливо смотря на врача. Леорио узнал этот взгляд, полный пренебрежения. — Второй раз живут при Нём там, — указал он морщинистым пальцем к куполам, продолжая скрипую речь, — а здесь сосуды греха остались и бродят, как черти бродят. Ищут кого в ад затащить. Вот истинный облик чертей, полюбуйтесь-ка! Ну-ж? Мечтали поглядеть на них богохульники и на те! Что воля Божия гласит на случай, когда демоны на землю поднимутся?              — Есть какая-то инструкция? — вяло спрашивал Леорио, продолжая оглядывать сгорбленные ноющие фигуры.              — Вооружиться всеоружием Божиим, да продолжать молиться. Доверять Всевышнему, ведь у него всё под контролем.              — Какой «чуткий» контроль, — прыснул в ответ врач, недовольно щурясь на пожилого проповедника. — Да у него всё на мели, результаты его контроля на лицо!              — Да не связываться с чертями, не контактировать! — продолжал скрипеть старческий голос.              — Что ты несёшь? — под рёбрами вспыхнул гнев от чувства несправедливости. — Ты отсюда годами не вылезаешь, каково тебе знать, что за стенами творится? Неважно, верующие или неверующие, они на всех бросаются! Люди бегут от чертей сломя голову, всеми силами избегая с ними контакта, но они всё равно их настигают.              — Если это так, то это Его решение, и не нам его критиковать. Даже демоны под властью Всевышнего, что значит им это позволено! Демоны не доберутся до чистейших, а что касается остальных, — сквозь щели его зубов плескалась слюна и шипение, — так это Кара Божья! По делом им!              — Ах ты урод! — ткань на воротнике богослужителя заскрипела под натиском сжатых пальцев Леорио. — Сейчас я выведу тебя отсюда собственными руками, чтобы ты всё своими глазами...              Злобный запал Леорио стих под тяжестью ладони Хролло. Врач тут же отпустил священника и цыкнул. Серебряный взгляд недобро застыл на старике, тот же начал увядать чуть ли не на глазах. Отшагнул назад, сгорбился, сщурился, то ли от стыда, то ли от страха.              — Мы не можем ничего утверждать наверняка, — мягко произнёс Хролло, — ведь нам был дан разум для того, чтобы рассуждать так же, как и рассуждает тот, по чьему подобию мы и были созданы. Мы не можем бездоказательно говорить о том, что всё сейчас под Его контролем. Но и полагать, что Бог оставил нас, не можем по той же причине. Нам нужно рассудить происходящее и искать ответы в оставленных нам писаниях. Не бросать ближних своих в это трудное время, заботиться друг о друге и держаться вместе. Так что, Леорио? Ты поможешь?              — Я… — опустил взгляд вместе с кулаками Леорио, выдыхая горячий воздух. — …был свидетелем заражения, когда разум тупеет под гнётом заразы. Два раза.              — Думаю, этого достаточно, чтобы вычислить заражённых раньше, чем они обратятся… м… в бесов. Так звучит лучше?              — Более чем, — согласился с ним старик.              — Кстати о «держаться вместе», — влез Омокаге, продолжая раздражать висящими с губ крестовыми аксессуарами, — куда вдруг Морена запропастились?              — После Вашего ухода, в сторону моста направился ряд машин скорой помощи, — отвечал молодой богослужитель. — Она вместе со своим послушником отправилась туда на поиски выживших врачей.              — «Моста?..» — губы Леорио вздрогнули.              — И до сих пор не вернулась, — Омокаге задумчиво поднял глаза на внутренности церковного купола, а потом усмехнулся. — Помянем?              — Рано ты, — похлопал по плечу того Хролло, разворачиваясь к выходу. — Отлучусь ненадолго. Леорио, — задержался он в проёме, а потом дал ответ на прошлый его вопрос. — Как закончишь осмотр, отдыхай, пока… не начнётся пролог перед мистерией.              — И что это значит? — настаивал на более подробном объяснении Леорио, собирая в голове внятный ответ из этих кусков красивых словечек. Но, как он уже и сам догадался, никто ничего ему тут не разъяснит. Это дико бесило. Такой фарс чтобы просто скрыть под мантией загадочности неустойчивое положение и неопределённость будущего. Хотя, кто знает? Может они и впрямь знают, что делают? — Ну… а что делать, если я найду в ком-то симптомы заражения?              — Оставь это на Омокаге, без особого привлечения внимания.              После этих слов, ночной сквозняк из открытых дверей пробежался по стенам, а потом с хлопком осел книзу, чуть ли не приглушая танцы огоньков на фитилях. Леорио остался один среди неприятных ему знакомых.       

***

             Кровавая влажность и дым возгораний слились воедино, а пожары отхаркивали алые искры. Они танцевали в бордовом тумане, а затем в бешеных ритмах врезались в белоснежные стены из кирпича, запятнанные кровавыми ошмётками. В самом сердце этого кирпичного сооружения возвышалось высотное панорамное здание. Нетронутое настигшим апокалипсисом, оно свысока смотрело на убитые взрывами дома.              Сама высотка была заключена в обруч из охраняемых стен. Солдаты в белых снаряжениях рассредоточились по всем точкам выхода из закрытой территории. Лбы их были покрыты бонданой, а нижние части лиц скрыты за респираторами. Только вот глаза не защищены. Приходилось жмуриться, чтобы разглядеть в красных облаках человекообразные силуэты. В руках солдат лежали увесистые автоматы, которыми они расстилали гнилой ковёр из тел перед запертыми чугунными воротами. Ряды застреленных пополнялись всеми, кто пытался проникнуть внутрь.              До ушей солдат глухо доносятся пулевые залпы, взрывы и шумы, слегка заглушённые расстоянием. Заражённые воют где-то недалеко, но и не здесь. Мертвецы, чьи связки не пострадали, имели привычку визжать от неконтролируемой жажды. И вот один такой характерный визг раздался где-то под боком одного из вооружённых. А потом заглох, за мгновение до мужского вскрика. Двое солдат направили дуло к источнику жалобных воплей. Их руки напряжены, ведь на позиции должно быть трое солдат. Их парные шаги тихо направились в сторону двух слитых силуэтов. Но и они рассеились в красном мареве, хотя крики и просьбы прекратить продолжались. Зов о помощи расплывался по сторонам, солдаты теряли ориентир, чуть было не потеряли друг друга. Внезапно прогремел выстрел, после которого всё затихло.              Опасливо оглядевшись, солдаты вернулись на позицию, где третьего так и не обнаружили. Однако, нет. Спустя минуту суеты он всё же показывается. Безоружный в порванной форме идёт к стенам кривым шагом, будто его подстрелили. Одной рукой он держится за ранение на шее, пытаясь остановить кровь, а второй старается содрать респиратор с лица. Кажется, его рассудок не утонул в неутолимом желании вгрызться кому-нибудь в плоть, но и это вопрос времени. Реальность слишком очевидна, его пожёванная шея дала немую команду поднять на него дула автоматов.              — Погодите, там... — он освободил рот, но получил пулю в макушку, после чего его лицо шлёпнулось в лужу, что ползла из груды заражённых трупов.              Двое солдат с недоумением в глазах переглянулись, ведь никто из них огня не открывал, а сама пуля вылетела из тумана. Не уделив своему погибшему хотя бы капли сочувствия, они с хладнокровным взглядом направили оружие на место, откуда прилетел снаряд. Профессиональная закалка военных трескалась под тревожным ожиданием. Частота дыхания учащалась, глаза слезились от горечи дыма, а кожа под маской холодела от влажного пота. Что-то приближалось.              Из тумана раненой бабочкой выпорхнул заражённый, по пути махая руками и елозяя языком по обнажённым дёснам, выковыривая из своих же щелей кожные лоскутки застреленного солдата. Бешеный мчался на встречу к вооружённым, а за ним ещё один мертвец с облезлой кожей на скулах. Как только солдаты приготовились стрелять, на их глазах начало происходить необъяснимое зло: один монстр начал убивать другого. Второй мертвец, что был позади, схватился за шею окрылённого заражённого и продырявил пальцами кожу, стараясь зацепиться за трахею. Первый затормозил всего на миг, и тогда-то зубы преследователя пронзили другую часть нетронутой шеи. А затем началась расправа с глазами, ноздрями, ушами, со всем тем, за что можно было зацепиться пальцами. Первый даже не оборонялся, он тупо пытался доползти до живых солдат, даже с учётом того, что на спине засел паразит и сжирал его замертво. Голодный пихал себе в рот заражённую плоть, жадно и быстро. В лужах крови отражалось зловещее представление, жанр для редких любителей. Оно разыгрывалось долго. Обомлевшие солдаты застыли на месте и просто наблюдали за озверевшей потасовкой до тех пор, пока тело мёртвой жертвы окончательно не превратилось в неопознанный вонючий объект, а пальцы хищника, настолько изрезанные об чужие рёбра, не стали свисать на сухожилиях. Соскребать мясо с костей стало невозможным, мышцы в сгнивших пальцах больше не реагировали на желание мозга насытиться падалью. Оказывается даже эти монстры теряют выносливость, но тело их всё равно горит в бесконечном желании. Он хотел было влиться в сырые остатки рылом, но что-то его остановило. Не иное желание, а механическое повиновение.              — Я знал, что у меня всё получится! — из алого тумана вышел парень, доброжелательно улыбаясь загипнотизированному мертвецу. В его руках лежало странное приспособление, похожее на джойстик очень старой модели. От него ветвились провода и ползли к карманам хозяина. — Но никто из вас в меня совсем не верит. То-то босс, вот он-то...              Загипнотизированный без команды вскочил с неопознанной туши и со всей дури в ногах рванул в сторону хозяина. Пальцы парня на рычаге джойстика в панике стали шатать по передачам, но опасное тело никак не реагировало.              — Эй-эй!.. — уже начал он дёргать ручку, отшагивая назад и в последний момент поднимая глаза на вышедшую из-под контроля куколку.              Обвисшие изуродованные пальцы уже бы настигли «слегка» испуганное лицо парня, но очередная пуля врезалась в шею заражённого, повалив его на землю. Нечто билось в судорогах, а потом съёжилось с хрипом, жалобно протягивая руки к хозяину. Парень потупил взгляд на всё ещё живую гадость, рухнувшую ему под ноги, а потом с возмущением взглянул на своё приспособление.              — Это что вообще за новости такие? — от его доброжелательного выражения лица и следа не осталось. Полуприкрытые глаза цвета зелёного винограда враждебно посмотрели на солдат в форме так, будто они виновники поломки.              Солдаты в свою очередь подняли оружие и поставили парня на прицел. Не сразу решаясь, один из них к нему обратился:              — Ты... Нет, вы ещё кто такие? — не снимал он голову с прицела, — ну-ка на выход! Давай! Я знаю, что там есть кто-то ещё! Живее, пока я не открыл огонь!              Стук каблуков начал послушно приближаться, но звучал он зловещим тактом циферблата, что отсчитывал последние секунды жизни. Из тумана вышла высокая женщина на голову выше блондина. Она заправила свои волосы за ухо, открывая вид на своё лицо. Паучьи лапки ресниц обрамляли её впалые карие глаза, а пухлые губы под внушительным орлиным носом сдули пороховой дымок со ствола пистолета.              — Опусти своё оружие, — не сбавляли настороженности солдаты.              — Уо, а вы опустите свои! — низкий тембр голоса из непроглядного облака разразил воздух.              Плечи вооружённых содрогнулись, ведь эти солдаты ни разу не встречались с кем-то крупнее и внушительнее своего предводителя Бенджамина. До этого момента. За спиной женщины вычерчивался силуэт огромной человеческой махины. Пар его дыхания растворялся в алом тумане, а грузная волосатая грудина неторопливо шевелилась от блаженной отдышки. Пыльные колтуны его взъерошенных волос прилипали к потной коже по всей линии позвоночника, словно загривок мохнатого монстра. Шаги отличались от других прибывших своей тяжестью. Его массивные пальцы держались за черепушку ещё одной жертвы, обработанной заразой. И только после того, как они со всей силы вжались в выступающие скулы, солдаты услышали в треске костей реальную угрозу. Она подкрепилась внушительным хрустом, когда пальцы начали вытеснять из широкой ладони чужую голову. Из глазниц убитого вытекала жидкость, в которой перемешались слёзы, кровь, зараза и водянистая влага из раздавленных глаз. Лицо мертвеца, перемолотое до неузнаваемости, рухнуло на землю и покатилось к ещё двум парам ног. Новоприбывшие были совсем непримечательными на фоне этих психов. И вот их пятеро.              — Смирись, Шалнарк, — прошипел в свой воротник низкорослый человек. — Ты неудачник.              — Фэйтан, будь благосклоннее, — попросил его человек в самурайском халате. Он брызнул заражённой кровью по асфальту, когда встряхнул лезвием катаны, а потом спрятал оружие в чехол на поясе. Вторая рука самурая была занята небольшой, но увесистой коробкой, украшенной подарочной лентой. — Справедливости ради, он близок к успеху. Заставил мертвеца жрать мёртвого.              Фэйтан на это фыркнул и подпёр плечо скукоженной куклы своим мыском, а потом пинком развернул тело лицом к небу.              — Он выглядит ещё хуже, чем когда мы его оперировали.              Он рассматривал итоги своего зря потраченного времени. Разрез его век ехидно скривился, а под воротником раздалось скрипучее хихиканье. В резко распахнувшихся глазах загорелась нездоровая искра от неизвестного намерения. Подошва Фэйтана повисла в нескольких сантиметрах от лица простреленного, после чего нога с размаху впечаталась в отвисшую челюсть, искривляя её сильнее. Затем парень снова приподнял ногу и врезал стопой в живой труп.              Каждый раз, когда он поднимал испачканную ногу, его трясло от желания повторить. Его будоражило от мысли, что глаза могут сильнее утонуть в глазницах, что органы могут снова лопнуть под подошвой, что беззащитное существо не умирает, какие бы муки оно не пережило. Возбуждала нескончаемая карусель насилия, которая не тормозила после смерти жертвы. Тело податливо прогибалось под ногой, что-то там под ней выло и скулило.              Тело умершего не реагирует самозащитой на боль, но мертвец её отчётливо ощущает. Это слышно в его хрипах, в стоне и в попытках визжать с порезанными связками. Боль не отпугивает, не даёт сигналов сбежать, а наоборот только сильнее провоцирует голод. Мёртвый пытается напасть, но не для того, чтобы защититься, а для того, чтобы утолить жажду. Но вшитые в мозг привязанность и повиновение не давали мертвецу сдвинуться и вырвать эти узкие глаза, которые пялились на него сверху.              — А ну прекрати! — громко потребовал военный, готовясь в него выстрелить.              — Не нервничайте вы так, — клыкасто усмехнулся крупный мужчина. — Мы в гости.              На это угрожающее заявление они только сильнее спохватились за автоматы. Они чуть было не открыли огонь, но позади раздался скрип открывающихся ворот. Из расширяющейся линии между створками показалось женское лицо. Возле этих размашистых дверей стояла не просто женщина в строгом костюме, а самый настоящий идол абсолютного бесстрастия к аромату крови, который принесли за собой паучьи гости. Её никак не смущал тот хихикающий психопат на заднем фоне, не сильно впечатлил гений, что взял под контроль мертвеца, а также в её глазах не было ни капли ужаса от продемонстрированной силы рук громилы, который расплющил чужую голову в своей ладони. Она взглянула на женщину с пистолетами и самурая, а потом обвела взглядом и остальных гостей.              — Назовитесь.              Холод приказного тона женщины взбудоражил в первую очередь Фэйтана, словно приказ звучал конкретно для него. Возможно это действительно было так, ведь когда он медленно перевёл взгляд с затоптанного месива на её лицо, то взгляд из-под пышных ресниц лежал именно на нём. Он приказов в свою сторону не терпел никогда, а таких выскочек вроде неё учил манерам на стульях в пыточных. И хладность её голоса, безразличие на её лице и сдержанная осанка провоцировали его только сильнее возжелать визгливой трещины на этой утончённой маске непоколебимости.              — Мы труппа теней, принц ожидает нас, — ответил самурай.              — Поимённо, — не прогибалась женщина.              С изгвазданного в крови сапога оставались следы, расстилаемые теперь от трупа до самой женщины. Фэйтан приблизился к ней достаточно близко, чтобы физически ощутить на своей коже холод атмосферы вокруг неё. Ему необходимо содрать эту напыщенную высокомерность прямо здесь, прямо сейчас. Пальцы в карманах кожаного пальто так и чесались.              Вблизи она была ещё выше, чем казалась при первом впечатлении. От её идеального пробора головы спускались следы зубчиков от расчёски, окаменело застывшие между волосами. Светло-серые глаза, подобно ртути под солнцем, смотрели на него сверху. А ещё они были впалыми. Это оказалось самой приятной чертой в её внешности для Фэйтана. Удобно будет выковыривать из-под век глазные яблоки. Ей была бы к лицу застывшая гримаса боли, её отточенным солдатиком пальцам подошли бы искривления от агонии, а холодной ауре не помешало бы согреться от измученных выдохов и горячей крови.              — Ничего страшного, всё хорошо, — притормозил своего опьянёного от крови товарища Шалнарк, сглаживая мирной улыбкой нависшее напряжение. Указав на себя пальцем, а второй рукой похлопав по плечу своего друга, он начал представляться: — Моё имя — Шалнарк, а его зовут Фэйтан, — его рука начала указывать на других своих товарищей, начиная с громилы, продолжая на самурае, и заканчивая на высокой женщине. — Увогин, Нобунага и Пакунода. Мы пришли от лица Куроро Люцифера, чтобы приподнести четвёртому наследнику подарок. Нам уже доводилось иметь дела с...              — Что в коробке? — обрубила поток лишних слов женщина.              — Голова, — отрезал Фэйтан.              — Мне необходимо проверить объект на безопасность, — требовательным тоном намекнула она.              Нобунага передал замотанную колбу в руки военным, строго наблюдая за целостностью сокровища. Пришлось терпеть их неаккуратность, ведь мозолистые пальцы не церемонились и грубо раздербанивали подарочную коробку, обнажая хрупкий экземпляр.              — Э-эх, а я так старался над упаковкой подарка, — уныло вздохнул Шалнарк.              — Приносим свои извинения.              Гости не соврали. За стеклом колбы действительно зависло юношеское лицо с широко распахнутыми глазами. Пальцы у солдата вздрогнули то ли от неожиданности, то ли от извращённого восторга при виде головы, погружённой в формалин.              Прозрачное вещество запечатало в себе плавно развивающиеся волосы, каштановые локоны стали частью композиции рядом с лицом, на котором не было повзрослевших изъянов. Вокруг отсечённого места застыл обруч алых пузырьков, подобно газовым кольцам планет.              Этот ребёнок был выбран как объект памяти о достоинствах Курута не столько из-за алого цвета глаз, сколько из-за особенного выражения лица, отличного от остальных предсмертных гримас, бродящих по городу. В детских чертах ни страха, ни боли, ни следов страданий, только смирение с неизбежной участью. Гордое и непоколебимое, какое и свойственно канувшему клану.              — Породистый, — усмехнулся солдат, оставляя на чистейшем стекле отпечатки своих запотевших пальцев. В привычке он постучал по прозрачной поверхности костяшкой, проверяя звук толщи.              Не позволяя себе прикоснуться к стеклу, женщина внимательно изучила склянку взглядом. Утвердительно кивнув своим подчинённым, она накрыла чёрной сатиновой тканью преподношение и снова обратилась к труппе:              — Всё в порядке, — тон её голоса заметно смягчился с официального на более разговорный. — Прошу прощения за излишнюю бдительность, я обязана её проявить. Меня зовут Тетта, я сопровожу Вас к принцу. Однако пройти смогут только трое, ведь аудиенция тоже проводится в строгих рамках безопасности. Рассчитываю на Ваше понимание.              — И это тоже ничего страшного, — Шалнарк обвёл группу взглядом. — Пойду я, Пакунода и... — взгляд застрял на самурае, но из улыбчивых губ донеслось другое имя. — ...Фэйтан.              — Какого чёрта, почему он? — вспыхнул Нобунага, делая резвый к нему шаг. — И почему это ты выбираешь, кто пойдёт?              — Пусть тогда Пакунода выберет... — пожал плечами Шалнарк, косясь на их спутницу.              Пакунода молчала. Она смотрела на испачканную ногу Фэйтана до дотошного долго.              — Что? — заранее начал оправдывать результат своего душевного порыва Фэйтан. — Я увидел, как Уво раздавил чужой череп, мне захотелось того же.              — Идём, — плавно и с намёком увела взгляд к дверям Пакунода.              — Паку, ты это серьёзно? — громко возмутился Нобунага.              — Как насчёт монетки? — встрял Уво. — Я тоже хочу зайти.              — Извините, но обстоятельства вынуждают меня принять именно такое решение.              — Облом, да? — с оскалом ухмыльнулся Фэйтан, поднимая взгляд на возмущённое лицо самурая.              — Ещё раз благодарю за понимание, — благодарно кивнула Тетта, разворачиваясь ко входу в здание. — Прошу Вас не отставать.              Тетта идеальный пример совершенства внешней оболочки, если не брать в расчёт её истинное состояние. На стальном выражении лица читалось переутомление и недосып, от которых она пыталась увести чужое внимание жестами, голосом, взглядами в сторону. Увести их внимание на картинную галерею вдоль расстилаемого коридора, которая источала кровавое зловоние. Ковры, паркет, обои и картины воняли свежей кровью. Не той, что была за пределами роскошных стен, а другой, но такой же злой и коварной. Здесь так же витала иллюзия безопасности для тех, чья шкура была слишком толстой к чувству опасности. Ловушка для тех, кто искал здесь прибежища от внешней опасности. Иронично то, что охота на таких наивных жертв велась тут ещё задолго до эпидемии.              Глаза картин провожали гостевые тени, что казались куда мрачнее и чернее обычных. Словно они способны поглотить даже золотой мрамор под ногами и оставить после себя след бледности оттенков.              Их шаги добрались до огромного портрета аристократки и темнокожей девочки. Эта картина сильнее всего источала зловоние кровавой дури. По искусным мазкам ползал восхищённый, хоть и привыкший к картине, полуприкрытый взгляд. Мужчина, обворожённый мастерством художника передавать эмоции на холсте, неподвижно стоял у картины и разглядывал лицо темнокожей девочки. Рабская игрушка в красивых одеяниях с надеждой и благодарной радостью глядела на бледнокожую женщину, которая в свою очередь с равнодушием смотрела на зрителя. Её рука приобнимала маленькую девочку, но в её жесте не было ни капли нежности и заботы. Ребёнок, одетый так вычурно, воспринимался ни как близкий человек, ни как служанка, ни как человек, ни как питомец. Никак. К царской мебели было больше бережности, нежели к человеческому аксессуару.              Мужчина со статной осанкой насмешливо разглядывал нелепость дорогого наряда, прилегающего к детской коже. Он чувствовал душевную привязанность к этой картине. Считывал и перенимал на себя эту аристократичную высокомерность и брезгливость к отребью.              — Четвёртый наследник имущества организации «Какин», принц Церридних Хой Го Джо, — прохладным тоном представила его Тетта, указывая ладонью на величественную фигуру у картины. — Прибыли члены труппы теней с целью преподнести подарок и обсудить детали сотрудничества.              — Приветствуем, четвёртый наследный принц Церридних Хой Го Джо, — с порога начал Шалнарк, специально сделав словесные правки в его статусе. Даже учёл поясной поклон, хоть и неумелый.              Отвлекаясь от лицезрения, Церридних ещё сильнее вытянул свою статную осанку, но к прибывшим повернулся не сразу. Принц трепетно относился к подбору своих жертв, вскармливая атмосферу своих покоев только избранным запахом. Так что факт того, что они притащили сюда вонь гнилой крови, смешивая его с благородным ароматом специально отобранной прикормки, плохо сказался на его первом впечатлении о гостях.              И всё же он к ним развернулся, делая дорогостоящее одолжение. За плавным разворотом последовал дамасский тяжёлый плащ, словно мужчина в действительности какой-то монарх. Его плеч слабо касались кончики бледно-золотых волос, не столь упорядоченных как у его представительницы, но имеющие в себе следы кропотливой ухоженности. Но самая показательная черта — высокомерие в его глазах, словно он примерил ленный взгляд картинной аристократки и не счёл нужным его снять. Смотрел на троицу так же, как и на то неуклюжее детское отребье, даже не поприветствовал в ответ.              Тетта молча подошла к стеклянному столику и поставила на него подарочную колбу. Как только чёрная ткань соскользнула с подношения, плечи принца дрогнули. Он еле скрыл чувственную дрожь, возникшую при виде того самого цвета, который не воссоздать никакими доступными человеческому сознанию способами. Ни один мастер не обуздал этот оттенок, никакому художнику так и не удалось зачерпнуть кистью полностью идентичную краску. Самому гениальному деятелю искусства пришлось поставить на кон собственную душу, чтобы хотя бы наполовину передать колоритную красоту алых глаз Курута.              Уняв свой восторг, принц переключился на надоедливую муху, что носилась возле колбы. Он предпочёл проявить куда более живой интерес к жужжащей гостье, нежели поднять глаза на иных мрачных гостей. Длинные пальцы принца подняли деревянную обложку рядом лежащей книги и дождались, когда мерзкие лапки приземлятся на стекло стола.              Шалнарк не смел нарушать тишину, он был готов уважительно выдерживать её ради этой показной паузы. Она продолжалась до тех пор, пока не раздался глухой звук хлопка по стеклу с дребезжанием. В здешних стенах скорби по мухе было куда больше, чем по погибающим в муках людям.              — Интересные закономерности нас преследуют, — всё же подал свой величественный голос принц, но прямого зрительного контакта не поддержал ни с кем из них. — Людской скот сходит с ума, реки окрашиваются в кровеносные потоки, а от трупных вредителей никак не отделаешься, — светлые брови принца скривились в брезгливости, когда он поднял тяжеловесную книгу «Какин», из-под которой показалось прихлопнутое тельце мухи. — Что дальше? Лягушки на берега приползут?              — Тонко, — миролюбиво улыбнулся Шалнарк.              — Если для вас это тонко, то вы либо пытаетесь льстить моим аллегориям, либо ваше невежество пытается безуспешно догнать аристократический уровень мышления будущего императора. Что так, что этак, мне с вами не о чем разговаривать. Я ждал Куроро, ведь, пока только он способен по достоинству оценить нынешнюю череду судных дней. А теперь мне придётся пить да хун пао в одиночестве.              — «Чёртов...» — под воротником Фэйтана не было видно поднятую в оскале губу.              — Да хун пао, — вальяжным тоном протянул Шанларк. — Помню так отчётливо, словно это было вчера. Императорский чай выставлялся на закрытом национальном аукционе, куда мы смогли проникнуть и похитить его для Вас. Цена превышала...              — Пытаешься заговорить меня и уверить в вашей важности? — не дослушал его принц. — Должно быть, в твоих глазах, или в глазах твоего узкоглазого низкорослого товарища, я действительно кажусь капризной выскочкой, которому не уделили внимания. «Этот высокомерный индюк» не понимает вашей стратегической важности во внутренней войне за престол, ему лишь бы чаи с вашим боссом распивать. И ты решил благосклонно напомнить не дальновидному принцу вашу ценность?              — Думать в таком ключе — не мой резон, — проговаривал он это медленно, чтобы дать себе время на подумать: как свернуть диалог на иной лад.              Шалнарк не привык безоговорочному подчинению и поддакиванию, лесть другому человеку была ему чужда. Как и любому другому из членов труппы теней. Его лавирование поддавками получалось небрежно, в низкопоклонстве зияла брешь. Это унизительно, а принц яро зрит в это внутреннее противоборство. От сотрудничества с ним зависит так много, это сбивало с привычных методов ведения переговоров.              Женская рука легла на плечо Шалнарка, отвлекая его от бессмысленных поисков. Затем она плавно соскользнула, когда Пакунода с решительной инициативой сделала шаг вперёд. Он осознал, что, если бы это наигранное лицемерие имело бы толк, то Куроро не послал бы их вместо себя. Их босс не из тех, кто будет заставлять их что-то делать наперекор своим принципам.              — Всё так, как вы и говорите, — ответила Пакунода. — Я напомню о наших целях прямо. Сейчас Куроро Люцифер действует в целях укрепления национальной веры в религию, которая станет ключевым оружием в Вашей войне за престол. — Твёрдость в её голосе не позволяла принцу перебить начатый пересказ. — Народная лояльность достанется Вам, как оружие против Бенджамина. Но её сила против его военной мощи уже будет зависеть от воздействия этой религии на людей. Насколько сильно люди поверят в неё, насколько далеко они пойдут за Вашими идеями, насколько масштабно эта вера распространится? Всё это целиком и полностью зависит от успехов Куроро. Сейчас он прилагает все усилия ради того, чтобы внедрить в умы людей убеждения о том, что именно церкви являются посредниками между людьми и безопасностью. Церкви, которые будут сопровождаться религиозной истиной, где Вы — Бог. Он умело использует бездействие военных, порождая в людях острое недоверие к Бенджамину, а также надежду на спасение в церковных стенах. И, так как Вам не повезло, и Вы не смогли унаследовать армию Империи, в отличие от Бенджамина, то народная лояльность — Ваш хоть и единственный, но сильнейший будущий козырь. Но увы, один неправильный ход — и игра проиграна, а личности нашей труппы раскроются. Ведь мы — одна из главных причин, почему наступила эпидемия. А так как мы уже неотъемлемая часть Вашего плана, которая тесно взаимосвязана с распространением веры, то репутация церквей упадёт в глазах народа.              — Заголовки представляете? — с ехидным шипением вторгся в диалог Фэйтан. — Церкви под предводительством «Какин» и труппа теней действовали сообща, нашлись виновники хаоса. А далее фотографии наших раскрытых личностей, а также Ваша — нашего «покровителя».              — Но этого можно избежать, ведь мы полностью контролируем ситуацию и мониторим любое отклонение от плана, — присоединился к ним Шалнарк. — Но у нас форс мажор, поэтому нужен доступ к городским камерам, которые приватизированы Вашей организацией. Ведь место, в котором всё началось, под наблюдением Вашей системы КМС.              — Дайте нам возможность удалить эту запись прежде, чем до неё доберётся ассоциация с помощью Бенджамина. Если Паристон запросит доступ у него, то в руках его жалкой ассоциации будет информация о личностях труппы, а это прибьёт гвозди на нашей крышке гроба... — закончила Пакунода.              В ответ тишина и скользкое изучение фигуры Пакуноды, идеально вписывающуюся в резную раму вокруг картины позади неё. Картина называлась «страдалица».              — Меня чертовски возбуждает, когда красивые женщины перестают со мной сюсюкаться, — отвернулся от них принц к панорамным окнам с видом на разруху. — Чем конкретно сейчас занят Куроро?              — Продвижением этакой Морены, как неким спикером между людьми и Богом.              — Я в курсе, ведь перестрелка в местах, на которые указала Морена, моих рук дело. Я рассредоточил часть военных сил на отдалённые от храмов точки. Всё для того, чтобы грохот выстрелов привлёк мертвецов в эти места, уводя их от церквей. Всё для иллюзии абстрагированной от апокалипсиса территории, что повлечёт за собой более охотное уверование в её слова и наше имперское вероисповедание. — Принц лениво перевёл взгляд на книгу. — Хватит пытаться снести меня со счетов, думая, что я недостаточно осведомлён. Мне действует на нервы эта прозрачная пелёнка, за которой вы пытаетесь спрятать очевидное. Я спрашиваю о другом. Чего именно добивается Куроро? Будь он здесь, у меня были бы шансы его разговорить. Но что на счёт вас? Или тебя? — он снова развернулся к ней, расшифровывая цвет её глаз для себя более ясно. — Как тебя зовут?              — Пакунода.              — Чего ты хочешь добиться всем этим, Пакунода? Насколько далеко можешь зайти? — не отставал он от неё с вопросами, не уводя глаз с линии пересечения их взглядов и разглядывая цвет опавшей засохшей листвы, над которыми вились древесные корни в её радужке. Он сократил расстояние между ними, укладывая свой палец на воротник офисного пиджака, плавно огибающего пышность её форм. — Способна ли ты оставить свою жизнь в этих стенах ради достигнутых идеалов своего босса?              Незаметным движением пальцы Тетты легли на пистолет, как следствие собственной реакции на враждебность со стороны двоих прибывших позади Пакуноды. Особенно от этого низкого в тёмном плаще. Тетта в себе нисколько не сомневалась, но и врага никогда не недооценивала. Она знала, он среагирует не медленнее неё. Она понимала, что должна выстрелить раньше, чем он сорвётся с места.              Пакунода молчала. Её ответ должен быть коротким и впечатляющим, чтобы не спугнуть принца скукой. Она продолжала упорно искать даже тогда, когда его пальцы впились ей в шею.              — Фэйтан! — преградила ему путь к себе Пакунода, как только он дёрнулся в её сторону.              Темноволосая голова Фэйтана на прицеле, палец Тетты на курке, руки принца на шее, никто не шевелится. Только Церридних позволяет себе любую инициативу для бурного исхода событий. Пальцы он не разжимает, даже наоборот. Под ними распускаются ссадины, в них врезается паническая пульсация. Он её душит, выдавливая таким образом из неё ответ.              В карусели удушливых ощущений и в постепенно возрастающей глухоте, Паку улавливает голос босса, словно в сонливом бреду.              — Паку, — его повзрослевшее лицо всегда такое размытое в её воспоминаниях.              Она никогда не задавала вопросов самой себе, почему её сознание делает то, во что он превратился, таким безликим, бесформенным, но до сих пор сверкающим среди этой горы мусора. Окружение вокруг их последнего диалога перед визитом к принцу пищало крысами, пело шелестом порванных пакетов, омрачало отсутствием света и привычным запахом загнивающего мусора.              — Я могу доверить эту правду лишь тебе. В этих переговорах с принцем, если быть честным, смысла не так много. Они не так важны, какими могут показаться. Но я лишь хочу достичь цели побыстрее, а влияние Церридниха может мне с этим сильно помочь. Но это не так важно, ведь рано или поздно мы своё возьмём. Поэтому, Паку, если он заденет вашу гордость или заставит делать что-то наперекор вашим принципам и желаниям, вы можете этого не терпеть. Вы никого не подведёте таким образом.              Ни в кого он не превращался, Хролло всё такой же. Но тогда почему её сердцебиение становится таким болезненным при взгляде на него?              — Я знаю, что если дам это разрешение и остальным, то они без тени сомнения убьют принца, даже не попытавшись договориться. Поэтому я вверяю переговоры твоему здравомыслию.              Пакунода прикрыла глаза, лишь бы утопить воспоминания во тьме и не видеть больше его лица. Ей необязательно было идти в ад за ним, ведь она воссоздала его здесь, нарушая мирную людскую жизнь ради его целей. Неважно насколько невинны люди под её прицелом, неважно насколько сильны в своей гордости члены организации, неважно как сильно она любит своих товарищей, неважно как сильно она их уважает. На кон она поставит абсолютно всё ради его идеи, ради его мечты, ради своей преданности к нему. Ведь именно в этом её личная клятва.              Она распахнула мокрые ресницы и увидела гору мусора, замаскированную под золотой интерьер, а также спрятанную во плоти этого принца. Её позабавил этот цикл несменяемости окружения. Из каких бы грязных трущоб она постоянно не вылезала, ей всегда на глаза попадается мусор.              — Спасибо тебе, Паку, что остаёшься такой, — совсем ещё молодое лицо Хролло, наверное, лет восемнадцати, сияло от искренней улыбки.              Она улыбнулась ему в ответ, а потом подняла глаза на принца, вылезая из собственных размышлений. «Революция» — её ответ. Не успела она разомкнуть губы, как Церридних отпустил её шею. Он рассмеялся от вида, который раскрылся в этот момент на её лице. Эта податливая готовность дать ему всё, чего он хочет, отчётливо видна с башни собственного превосходства.              — Забей, я просто шучу, — он показательно потирал уголки своих глаз, отворачиваясь обратно к картине. — Никто из вас мне Куроро не заменит, так что дам ему ещё один шанс. Так и быть, я знаю как беспросветна занятость, когда дела ведутся ради благих целей. Пусть явится тогда, когда посчитает нужным. Но намекните ему, что терпение у меня отнюдь не резиновое. Больше я таких поблажек не дам. Тетта, — обратился он к ней, отмахиваясь от гостей, — дай им доступ к камерам.              — Принято, — кивнула Тетта, направляясь в сторону выхода из галерейного коридора.              Выйдя наружу, Тетта и Шалнарк обменялись официальными любезностями, словно за дверями позади не осталось обид и растоптаной гордости. Затем она передала ему электронный носитель информации и вежливо поклонилась с толикой благодарности за несовершённое кровопролитие. Поднявшись, она встретилась с пристальным тёмным взглядом.              — Тцк, — разочарованно цыкнул Фэйтан, в потом процедил в свой воротник. — В другой раз.              — Быстро вы, недобрый знак, — встретил их Нобунага. — Как всё прошло?              — Слишком много белобрысых на один квадратный метр, — недовольным тоном проворчал Фэйтан. — Я был на пределе. Неприятный тип, этот Церридних. Хотелось его убить.              — Хорошо, что вы с Уво остались здесь, — облегчённо выдохнул Шалнарк, а потом улыбнулся. — С вашей импульсивностью переговоры бы кончились быстрее. Правда... не успев начаться. Не сочтите за грубо-ость! А так, всё кончилось более или менее гладко.              — Переговоры не закончились, — возразила Пакунода. — Мы всего лишь потянули время. Принц не готов к сотрудничеству с нами без прямой связи с нашим боссом.              — Тогда нам остаётся лишь оставить это всё на него, — выдохнул Нобунага.              — Не слишком ли много мы вешаем на босса? — задумчиво спросил Шалнарк. — Хотелось бы его как-то разгрузить.              — К сожалению, — сказала Пакунода, — сейчас мы можем только положиться на него и ждать новых указаний.              — Сколько сложностей ради какого-то сотрудничества, — уныло прокомментировал Уво. — У меня руки чешутся по старым добрым конфликтам, когда не нужно было идти сложными путями, а сразу хватать своё.              — Согласен, — рассмеялся Шалнарк. — Если бы не Паку, то я понятия не имею, насколько бы сильно утонул наш разговор. Старые привычки противоречили поставленной задаче. Честно, спасибо тебе. Я даже немного разнервничался.              — Убить его было бы действительно проще, — согласилась Пакунода. — Но нам нужен этот союз, такова воля босса.