Глава 6

      Из гостиной, где она оставила детей и Малфоя с подносом шоколадного печенья и горячего какао, доносилась рождественская музыка. Гермиона не особенно любила готовить, зная лишь несколько рецептов — и ни одного из них наизусть, — но за эти годы поняла, что для вечно занятой женщины готовка приравнивается к расслаблению в горячей ванне. Можно было думать о чем-то своем, пока руки нарезают, моют, перемешивают, а ей действительно нужно было поразмыслить о противоречивых чувствах, которые пробудились в ней за последние двадцать три часа.       Поход в продуктовый магазин подчеркнул, насколько странно было иметь сразу двух Малфоев одновременно. Именно то, что пришлось делать в два раза больше покупок, чем значилось в ее списке, заставило ее осознать всю серьезность принятого решения провести праздник вчетвером. Это был семейный праздник. Только они не являлись семьей, за исключением того, что их детей теперь связывали дружеские отношения, выходящие за рамки взрослой логики.       Гермиона подумала, что близость зачастую проявляется не в чувственных прикосновениях, а в обычных бытовых моментах, которые не замечаются людьми. Таких как совместная покупка продуктов; объятия ребенка, который понимает, что другу нужна поддержка; любовь двух бывших школьных врагов к своим детям, которая может объединить.       Малфой, конечно, проявил щедрость, предложив заплатить за продукты, объясняя это тем, что они сами напросились в гости, но Гермиона вежливо отказалась. Отчасти потому, что у нее были свои принципы гостеприимства, но в основном потому, что она тайно погуглила цену подарка Малфоя Розе. После этого она почувствовала обязанность покупать ему продукты в течение следующих трех лет или отказаться от подарка, чего не хотела делать.       Но она, вероятно, все равно — до конца пребывания в ее доме — прочтет первое издание и сможет эффектно упоминать об этом в каждой интеллектуальной беседе разговоре до конца своей жизни. — Тебе помочь?       Гермиона вздрогнула, ее сердце дважды ударилось о грудную клетку, а затем она поняла, что случайно насыпала слишком много соли в кастрюлю с водой, которую кипятила для лапши. — Черт, — пробормотала она, направляясь к раковине, чтобы вылить воду и наполнить кастрюлю заново.       Она мельком увидела отражение Малфоя в окне, его непринужденное поведение резко контрастировало с образом мальчишки, который она помнила с детства. Да, Малфой все еще был ехидным и язвительным, но не проявлял жестокости — даже неосознанно, что еще больше сбивало с толку.       Гермиона не могла понять, куда делись самодовольство и идеология чистокровности. Научился ли он скрывать свои мысли после войны или больше не верил в это? Верил ли вообще?       Да. Когда-то он считал, что Гермиона недостойна магического дара, который свел их вместе. Его первое оскорбление — грязнокровка — было сказано слишком пылко, чтобы быть простым детским обзывательством. Она все еще могла представить его двенадцатилетним мальчиком с зачесанными назад светлыми волосами, чье лицо было искажено отвращением. Его презрение читалось довольно-таки ясно, и в тот момент Гермиона знала, что волшебный мир не принадлежит таким, как она.       Драко словно смог услышать ее мысли, потому что когда его глаза встретились с ее глазами в отражении, он напрягся, сжав зубы. — Метод Снейпа? — спросил он после того, как долгая пауза слишком затянулась.       Он намекнул на то, что она расставила необходимые ингредиенты на столе не хаотично, а так, чтобы брать все необходимое по порядку.       Гермиона снова поставила кастрюлю с водой на горячую плиту, прежде чем повернуться. — Это так же эффективно работает на кухне, как и в лаборатории зельевара, — сказала она, ее глаза следили за движениями его пальцев, пока Драко расстегивал рукава и ловко их закатывал, обнажая мускулистые предплечья, выглядящие невероятно соблазнительно. — Ты не туда смотришь, — тихо сказал он, заставив ее поднять взгляд.       Она нахмурилась на мгновение, прежде чем понять, о чем он говорит. О! Он подумал… — Нет! — ахнула Гермиона. — Я смотрела не… — она прикусила язык, чтобы не выдать, на что именно она пялилась.       На лице Малфоя появилась довольная ухмылка, и Гермиона почти пожалела о том, что вела с ним себя по-доброму. Он слегка развязно двинулся вперед, пока не встал прямо над карточкой с рецептом, которую она положила в то место, куда профессор Снейп учил их размещать книги по зельям — в левом углу. Он низко наклонился над рецептом. Гермиона не могла не заметить, что вены на его руках четко выделяются под алебастровой кожей. Драко изучал рецепт, иронично улыбаясь уголками губ. — Нравлюсь, Грейнджер? — самодовольно спросил он, взяв нож, который она положила на разделочную доску рядом с луком и чесноком.       Он посмотрел на нее из-под длинных светлых ресницы и челки, падающей на глаза.       Гермиона мысленно покачала головой, вспоминая, что он сказал несколько минут назад. Можно было нормально отнестись к тому, что произошло, если бы на месте Драко был кто-то другой. Но ее эго не позволило этого. — Ну, это зависит от многого, Малфой. Например, понравилось ли тебе то, что ты увидел сегодня утром? — спросила Гермиона.       Если со стороны казалось, что она говорит с придыханием, то только потому, что она устала, а не потому, что ее разум лихорадочно пытался придумать, на кого перенести возникшие пошлые мысли.       На Рона? Нет, она могла представить, как он крадет еду, которая еще не приготовилась, со сковороды. На Гарри? Нет, как бы он ни был искусен в кулинарии, это казалось даже более неуместным, чем покраснеть при виде Драко Малфоя, делающего что-то столь несексуальное, как нарезка лука. За исключением того, что он действительно заставил это выглядеть сексуально, и она точно знала, что этот образ будет преследовать ее вечно.       Конечно же, ей, изголодавшейся по прикосновениям тридцатилетней разведенной матери-одиночке, было жизненно-необходимо сейчас наблюдать за своим повзрослевшим бывшим школьным врагом, вызывающе гладящим пальцами луковицу. — Блядь, — прорычал Малфой в ответ на ее предыдущий вопрос, вернув Гермиону к реальности как раз вовремя, чтобы услышать, как нож оглушительно лязгнул по фарфоровой столешнице.       Драко уставился на порез на своем пальце, а на белую поверхность полилась темно-красная кровь. — Ради Мерлина, Малфой! — воскликнула Гермиона, подбежав, чтобы осмотреть рану.       Малфой позволил ей аккуратно взять его руку. — Больно? — спросила она. Гермиона снова говорила, будто задыхаясь, но уже по совершенно другой причине. — Если я скажу «да», ты подумаешь, что я снова слишком остро реагирую? — ответил Малфой вопросом на вопрос. — Нет, потому что в отличие от того раза, эта рана действительно выглядит довольно глубокой, — сказала Гермиона с беспокойством. — Иди сюда, я обработаю порез. — Нет, — фыркнул Малфой, пытаясь отдернуть руку, но она сжала ее сильнее. — Мне будет больно! — Вот это и есть слишком острая реакция. Мне нужно промыть рану, чтобы лучше рассмотреть, Малфой. — Используй Эпискей. — Так неположено. Сначала нам нужно осмотреть рану, — сказала Гермиона, понимая, что она перешла на неуместный материнский тон. — Грейнджер, отпусти мою руку, чтобы я мог сам помыть ее, — сказал Драко настолько по-детски, что стал похож на Розу. — Ни в коем случае! — Гермиона уставилась на него, но его взгляд был прочно прикован к пальцу — кровь лилась ручьем. — Хорошо, — сказал он, но в его тоне прозвучало недовольство. — Делай, как считаешь нужным.       Гермиона осмотрела порез, использовала Эпискей и проигнорировала бубнеж Малфоя о том, что он умеет резать лучше нее, ведь не зря он был лучшим учеником Снейпа, когда она убрала нож из зоны его досягаемости.       Она ожидала, что Драко уйдет в гостиную в знак протеста, но он продолжал смотреть на рецепт в глубоком раздумье и помогал, чем мог — чистил чеснок, сливал лапшу — и когда Гермиона оставила его на минутку, чтобы принять звонок от Луны, вернувшись, обнаружила, что соус продолжает медленно кипеть, а вовсе не сгорел, как она ожидала, потому что ее гость продолжал помешивать его. — Не знала, что ты умеешь готовить, — наконец сказала Гермиона, когда он без просьбы помог ей вытащить посуду из шкафа, до которого она не могла дотянуться.       В ответ она получила презрительную усмешку. — Это простой рецепт для готовки в маггловском котле на маггловском огне. — Ты знаешь, что я имею ввиду, — закатила глаза Гермиона. — Во всяком случае, я ожидала, что для тебя слишком сложно готовить, не применяя чары.       Малфой пожал плечами. — Я хочу понять, лучше или хуже зачарованная еда.       Гермиона усмехнулась. — Теперь, когда ты помогал мне готовить, я могу обвинить тебя, если еда окажется невкусной. — Совершенно верно, Грейнджер, — ухмыльнулся в ответ Малфой. — Возможно, я воздержусь от помощи завтра, чтобы вынести правильное решение. — Сегодня тебе тоже не нужно было помогать, — сказала Гермиона, понимая, что он не так прост и может достойно ответить на ее подколы.       Малфой пожал плечами. — Я, честно говоря, не выдержал бы еще одной замены банта на звезду. Наши дети — абсолютное зло.       По какой-то причине Гермиона не поверила его объяснениям и очень не хотела, чтобы он уходил.

***

— И что случилось потом, мисс Роза? — Малфой ухмыльнулся в свой стакан воды, пока Роза игнорировала прямо-таки убийственный взгляд Гермионы. — О, папа говорит, что она превратилась в очень страшную кошку, и поэтому нам не следует экспериментировать с неизвестными зельями. — Это правда? — Малфой выглядел так, будто Рождество наступило на два дня раньше, чем предполагалось. — Когда это было, Грейнджер? Я точно помню, что ты отсутствовала на уроках всего несколько раз. Роза, ты знала, что твоя мама однажды пришла на занятия с гриппом, который вывел весь класс из строя на целую неделю? — Я не помню, в каком году, — сказала Роза, не обращая внимания на слова Малфоя о гриппе, и положила еще один большой кусок в рот. — Когда это было, мам? Я забыла, хотя папа часто рассказывает эту историю.       Гермиона небрежно пожала плечами. — Я не помню. — Это нормально, — сказала Роза, яростно жуя, чтобы быстрее выговорить слова. — Мы спросим папу, если он придет.       Рот Малфоя открылся от удивления, но то, что пришло ему в голову в тот момент, осталось невысказанным, поскольку Скорпиус поставил свою тарелку и заговорил. — Дядя Тео говорил, что папа однажды превратился в хорька. — Скорпиус задумался. — Ты тоже принял зелье? Поэтому та леди… — Тетя Джин, — подсказала Роза. — Да, тетя Джин. Поэтому она назвала тебя хорьком?       Гермиона не смогла сдержать улыбку, которая появилась на ее губах при виде слаженной работы детей — и намека на то, что они жили в мире, в котором сын Драко Малфоя называл Джинни Поттер, урожденную Уизли, — тетей Джин.       Малфой стиснул зубы. — Нет, мне не нужно было принимать зелье для этого. — В этом инциденте не было никаких непроверенных ингредиентов для зелья. — Гермиона усмехнулась, взволнованная тем, что роли поменялись. — Я была там. — Были? — Скорпиус повернулся к Гермионе, его пытливый взгляд сосредоточился на ней. — Вы нам расскажете? Папа сказал, что такого никогда не было, когда я спрашивал в прошлый раз.       Гермиона выразительно пошевелила бровями, глядя на Малфоя, который покраснел и отвернулся, вцепившись пальцами в вилку.       Гермиона поняла, что Малфой не хотел, чтобы его сын знал всю историю — не потому, что это было неловко, а из-за того, что он сделал до экзотического наказания.       Прежде чем Гермиона успела разбить сердца Малфоев, Роза выступила в защиту Драко. — Драко был милым хорьком, мамочка? — спросила Роза, наклонив голову набок, чтобы изучить Малфоя.       Все, казалось, с любопытством ждали ее ответа. — Настолько, насколько мило может выглядеть представитель семейства куньих.       Как ни странно, данное признание не убило Гермиону на месте, как она ожидала. — Учитывая, что ласки тоже принадлежат к этому семейству, это можно расценить, как комплимент, — Малфой приподнял бровь, скрывая настоящие эмоции, которые она все же заметила за его обычной невозмутимостью. Он был лучшим актером, чем она считала. — Роза! — Гермиона напряглась, когда голос Рона раздался в столовой. — Ты здесь, милая?       Малфой, сидевший напротив, тоже напрягся, его взгляд тут же метнулся к сыну, который застыл на месте, не донеся вилку до рта. — Иди поговори с отцом, — Гермиона улыбнулась Розе. — Я сейчас через пять минут.       Казалось, легкость и наслаждение вечером покинули стол одновременно с Розой, и остальные закончили трапезу в тишине, пока из гостиной доносились приглушенные разговоры.       Гермиона жаждала пойти вместе с Розой, но Рон обвинил ее несколько месяцев назад именно в этом. Что ему почти никогда не позволяли побыть наедине с дочерью. Гермиона была очень рада, что он вообще хотел этих встреч, и решила больше никогда не мешать. Рон так часто отсутствовал, но Гермиона мечтала, чтобы у дочери были здоровые отношения с отцом, независимо от того, насколько он действовал ей на нервы.       В глубине души Гермиона знала, что это всего лишь слабая пародия на то, как она общалась со своим отцом, которого обожала даже теперь, когда он ее не помнил, особенно когда он клялся, что он Уэнделл Уилкинс. — Он хочет поговорить с тобой.       Гермиона только что принесла тарелки к раковине, а Малфой и Скорпиус следовали за ней с пустыми чашками. — Да, конечно, — она кивнула, быстро наложив очищающие чары на тарелки и последовав за Розой в гостиную. — Рон, — начала Гермиона, наблюдая, как искры и угли летают вокруг его лица, появившегося в камине. — Я вижу, ты получил мое письмо.       Письмо — это мягко говоря. Она послала ему громовещатель, когда Малфой ушел, а дети еще не проснулись. Гермиона понимала, что это было слишком. Но в ее защиту можно сказать, что она должна была получить от него сообщение о планах на день рождения дочери, а не витиеватую отговорку от Молли.       Рон раздраженно вздохнул. — Да. Спасибо, что прислала адрес, — ехидно сказал он. — О! — Гермиона не указала адрес в громовещателе, но, честно говоря, она сообщила его, когда бронировала коттедж три месяца назад. — У меня состоялся очень интересный разговор с мамой, когда я связался с ней по камину, чтобы уточнить адрес. — Она услышала откровенное обвинение в его голосе. — Не могла бы ты объяснить, какого черта… — Да, у нас гости, — быстро сказала Гермиона, надеясь, что репутация Рона, заработанная тяжелым трудом и невероятно важная после войны, не позволит ему устроить по-настоящему грандиозный скандал перед Малфоем. Не то чтобы Рон был таким уж суровым — просто вспыльчивым — но Гермиона предпочитала, чтобы ее не отчитывали перед зрителями, будь то родственники или кто-то еще. — Гермиона, — Рон стиснул зубы. — Ты ведь не серьезно, да? — Рон, я могу… — спокойно начала Гермиона. — Только не говори мне, что они провели здесь ночь! Как ты могла быть настолько безрассудной, чтобы пригласить этого мужчину в наш дом… — Мой дом… — …туда, где находится моя дочь… — Наша дочь. — Ты спишь с ним, Гермиона?       Казалось, Малфой ждал этого, чтобы войти в гостиную, где стояла Гермиона, глядя на голову Рона за каминной решеткой. Она крепко сжимала кулаки, пытаясь сохранять спокойствие, несмотря на его необоснованную злость. — Думаю, я отведу детей в кафе-мороженое, Грейнджер, если ты не против, — тихо сказал Малфой. — Дом довольно маленький, а они и так уже достаточно наслушались.       Гермиона устало взглянула на него и кивнула, уловив едва заметное выражение, похожее на облегчение или что-то более близкое к благодарности. — Нет, черт возьми, ты этого не сделаешь. — Рон сердито посмотрел на них. — Держись подальше от моей семьи. — Возможно, если бы ты сам не держался от семьи подальше, я бы так и поступил, — холодно сказал Малфой и вывел детей из коттеджа, аккуратно спрятав палочку в карман брюк.       Перед тем, как Роза вышла из комнаты, Гермиона заметила, что она испытывает скорее облегчение от того, что уходит, чем радость от перспективы полакомиться мороженым в день рождения. — Скажи мне, Гермиона, — потребовал Рон ещё до того, как захлопнулась входная дверь. — Что тебе сказать, Рональд? — огрызнулась Гермиона, все сильнее распаляясь. — Ты трахаешься с Малфоем? — Ради всего святого, — прорычала Гермиона, опускаясь на колени, чтобы лучше его рассмотреть. — Ты пропустил день рождения дочери, и это все, что ты хочешь обсудить? — Я извинился перед ней, — ответил Рон, и она поняла, что он пожал плечами, хотя и не видела его плеч. — Конечно, зачем извиняться передо мной? — прошипела Гермиона, едва сдерживая гнев. — Правда? — процедил Рон. — Потому что, насколько я понимаю, ты совсем не против променять меня на другого мужчину. — Нельзя променять то, чего у тебя нет. — О, да, ты же так расстроена из-за нашего развода… — Ты прав, я не расстроена, — Гермиона окинула его пронзительным взглядом. — Но это не значит, что мне все равно на тебя и на твое присутствие в жизни Розы. — Это чертовски мало похоже на правду, — Рон выдохнул, и сажа разлетелась вокруг нее, испачкав пол. — Ну тогда я должна сказать: посмотри на себя, Рональд, ты снова с Лавандой Браун. Наверное, я тебе совсем не нравилась. — Это другое дело. — Почему? — Потому что Лаванда и я… — Лаванда и ты — что? — Гермиона сузила глаза. — Тебя это не касается, — отрезал Рон.       То ли огонь разгорелся сильнее, то ли Рональд покраснел? Она не могла сказать наверняка, но эта мысль кольнула ее, как будто это была посторонняя деталь, которую стоило изучить, чтобы понять суть.       Позже. — Хорошо, тогда, возможно, тебе стоит прислушаться к собственному совету, — наконец сказала Гермиона. — Мы оба разведены, нам позволено принимать решения, когда другого человека нет рядом, и у меня есть веская причина…       Однако, как это всегда бывало с Роном, ему было все равно, что она говорит. — Гермиона, я серьезно. Скажи им, чтобы они ушли. — Почему? — Потому что это Малфой.       Гермиона на мгновение задумалась. Да, это был Малфой — только эта фамилия уже не несла того негативного смысла, который вкладывал Рон. — Этого недостаточно. — Клянусь Мерлином, Гермиона, не заставляй меня возвращаться раньше времени. Она рассмеялась. Гермиона не знала, что на нее нашло; смех действительно был неуместным, но она не могла остановиться. — Рональд, если ты сейчас придешь, то только покажешь своей дочери, что ее день рождения не был важной причиной для твоего возвращения, а вот твоя неприязнь к Малфоям была. — Это не… — Что? Ты собираешься притворяться, что вернулся, потому что хочешь снова стать частью семьи? Он промолчал, и Гермиона тоже — потому что именно так всегда заканчивались их споры. Ничем. — Просто скажи мне, пожалуйста. — Зачем? — наконец-то выдохнула Гермиона. — Тебя никогда не волновало, встречаюсь ли я с кем-то, даже когда Кормак ходил и всем рассказывал, что это лишь вопрос времени. — Потому что это он. Он называл тебя этим словом все наше детство… Он стоял в стороне, когда его тетка калечила тебя в их доме. Может, я и не заслуживаю тебя, Гермиона, но и он тоже. — В этом-то и проблема, Рон, — вздохнула Гермиона. — По твоей логике, я должна оставаться одинокой до конца своих дней, а это просто несправедливо по отношению ко мне. Твоя глупые рассуждения не сделают меня счастливой.

***

— Грейнджер. — Блядь, — Гермиона спрятала сигарету за спину и развернулась лицом к темному коттеджу. — Я тебе не мать и не дочь, — отмахнулся Малфой. — Можешь курить свои маггловские сигареты сколько угодно.       Гермиона медленно выдохнула дым, ощущая долгожданное расслабление.       Малфой вернулся вместе с детьми вскоре после того, как она закончила колдовать над тарелкой своего любимого мороженого с соленой карамелью, которое теперь так и стояло нетронутым в морозилке. Время было выбрано идеально, и Гермиона предположила, что Малфой сделал это специально, чтобы дать ей возможность смахнуть непрошеные слезы, которые она не смогла сдержать, и принять горячий душ, который не снял напряжение, сковавшее ее тело. А сигарета прекрасно справлялась.       Отвратительная привычка, Гермиона никогда этого не отрицала. И если бы Малфой действительно был ее матерью, в ход пошли бы угрозы телесных повреждений, если не стоматологических процедур без анестезии. Но это было то, к чему она пристрастилась после войны, когда искала родителей, и теперь ни один по-настоящему напряженный день не обходился без запретного удовольствия.       — Я думала, ты уже спишь, — Гермиона снова затянулась и заметила, что сегодня Драко надел пижаму в полоску. У него что, каждый вечер новая пижама? Сама она была в том самом зеленом комплекте, который надевала накануне вечером. Сверху Гермиона накинула пальто, запахнув его поплотнее.       Она не возражала против компании сегодня вечером и была уверена, что он развернется и уйдет в дом, если увидит это. — Обычно я не выгоняю ведьм на диваны, чтобы поспать на кровати. Вчера я сильно вымотался и не заметил, что ты так и не вернулась. — Драко нахмурился и провел рукой по растрепанным волосам. — Прошу прощения.       Гермиона сделала еще одну затяжку, любуясь тем, как его гладкая кожа сияет в бледном лунном свете. Малфой был разговорчивым сегодня вечером, хотя обычно молчал, изредка выдавая язвительные замечания. Но теперь он этого не делал. — Если бы я знал, что ты предпочтешь спать на диване, лишь бы не рядом со мной, я бы точно занял диван. Я вышел сказать тебе, что сегодня лягу на Честерфилде. Кровать вся твоя. — Почему ты так добр ко мне? — спросила Гермиона. — Что? — Прошло больше двадцати четырех часов, — сказала Гермиона, вспомнив слова Рона. — Ты не назвал меня грязнокровкой и не отпустил какую-нибудь глупую шуточку о моих волосах или характере. На самом деле, когда Роза упомянула об ужасной истории с кошкой, ты увел разговор в сторону — хотя и не к очень приятной для меня теме, но всё же той, которую я стыжусь гораздо меньше.       Он молчал дольше, чем ожидала Гермиона. Наконец, его губы приоткрылись, но Малфой так ничего и не сказал и отвел взгляд. Гермиона с ужасом осознала, что сделала именно то, чего он от нее ожидал, — разрушила эти странные отношения, которыми дорожили их дети, проявив грубость и нетактичность.       Малфой ясно дал понять, возможно, не словами, а своими поступками, что какие бы предрассудки он ни разделял раньше, они больше не имеют над ним власти. Но, попросив его объясниться, дала ли Гермиона понять, что ее предрассудки все еще существуют? Надо поблагодарить бывшего мужа. Он нашел способ усложнить ей жизнь, даже находясь в Китае. — Мне было двенадцать, — осторожно сказал Драко, возвращая ее в Англию. Он твердо посмотрел ей в глаза, и его слова, произнесенные холодным шепотом, заставили ее понять, что он в какой-то момент, когда последовал за ней в сад, наложил на них согревающие чары. — Когда мой отец спросил меня, кто такая Гермиона Грейнджер и почему она на десять процентов опережает следующего по успеваемости ученика? Которым был… — Ты, — кивнула Гермиона. Он всегда лишь немного уступал ей, буквально наступая на пятки, и их конкуренция добавляла масло в огонь, заставляя ее стараться еще больше. — А тебе хотелось не отставать, а опережать на все сто процентов.       Он не смотрел на нее сердито, но что-то в его взгляде заставило Гермиону пожалеть о своих словах и позволить ему сказать то, что он так настойчиво пытался донести. — А я, ничего не зная о тебе, кроме того, как ты выглядишь, какая ты умная и, конечно, как тебя зовут, расхваливал тебя перед отцом. Кажется, я даже сказал ему, что единственное ужасное в тебе, — это выбор друзей.       Гермиона усмехнулась, когда Драко взял пачку сигарет со стола. — Мой отец сказал следующее: Драко Малфой, ты знаешь это слово, так что, надеюсь, мне не придется озвучивать его. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по предупреждению, написанному на этикетке. — И если я ещё хоть раз услышу что-нибудь об этой девушке из твоих уст, ты обнаружишь, что имя Драко ничего не значит без фамилии Малфой.       Гермиона не была уверена, от чего во рту внезапно появилась горечь — от сигареты или от мысли, что Драко Малфою грозило лишение наследства за то, что он просто видел в ней равную себе — Поэтому, естественно, быть Малфоем оказалось важнее, чем девушка, в которую я был влюблен в двенадцать лет, особенно учитывая, что она гриффиндорка и не умеет выбирать друзей, — сказал Драко, хмуро глядя на то, как она курит.       Гермиона усмехнулась. Мысль о том, что двенадцатилетний Драко Малфой испытывает к ней чувства и считает, что самое худшее в ней — это ее друзья и факультет, на котором она учится, была одновременно совершенно нелепой и вполне подходящей этому мужчине. — Знаешь, если бы ты не околдовала меня, двенадцатилетнего, — мягко произнес Драко задумчивым голосом, — не думаю, что я стал бы говорить тебе те ужасные вещи и причинять боль.       У Гермионы перехватило дыхание. Одно дело — сказать, что ты когда-то был в кого-то влюблен, и совсем другое — сказать, что ты уважаешь его как равного, а он сказал и то, и другое. — Неужели ты… — Я никогда не разделял убеждений отца, Грейнджер, — Драко вздохнул, и это было душераздирающе, потому что она поняла, что он впервые признается в этом вслух.       В тридцать лет этот человек наконец-то смог признать, что никогда не был фанатиком, и она ожидала, что это будет момент катарсиса. Для них обоих. Гермиона понимала, что их детство проходило не слишком просто. Только ее жизнь усложняли посторонние люди, а его — собственный отец, который должен был защищать его так, как Драко защищает своего сына.       Она видела, как он обнял сына у рождественской елки, хоть и не хотела подглядывать. — Спасибо тебе, — сказал Малфой, положив пачку обратно. — За что? — За то, что доверила мне отвести Розу в кафе-мороженое. Ты могла отказать. Я бы понял.       После признания они еще не встречались взглядами. Из-за темноты, ее сигареты и того, что он внимательно изучал упаковку, им удавалось избегать этого — но теперь они посмотрели друг на друга, и Гермиона замерла, увидев искренность в его глазах. — Я хотел поговорить с тобой сегодня утром, но вышел прогуляться и… — Заблудился. — Да.       Тишина становилась все напряженнее, пока они балансировали на грани хрупкого перемирия. Как только Гермиона нашла в себе силы заговорить, ее остановил его вздох. — Я глубоко уважаю тебя, Грейнджер. — Вот так просто. Словно он сказал ей, что ночь темна. Она снова очутилась в детстве и стояла перед заклятым врагом, одновременно хулиганом и ее поклонником, и ужасно хотела выкурить еще одну сигарету. — Это очень много значит для меня и моего сына, что ты пригласила нас в свою жизнь, несмотря на то, что у тебя были все причины не только прогнать нас, но и сказать нашим детям, что они не могут быть друзьями. — Я бы не стала. — Гермиона Грейнджер определенно могла это сделать. — Я рада, что не сделала этого.       Это прозвучало так неожиданно, что Гермиона почувствовала себя не в своей тарелке. Или дело в том, что он дважды за вечер назвал ее по имени? Она смущенно откашлялась, и он первым отвел взгляд. — Занимай кровать, Грейнджер, — решительно сказал Драко, наблюдая, как она крутит пачку сигарет в руке, размышляя, можно ли выкурить еще одну, если она не станет добавлять сахар в чай на следующий день. — Я прекрасно посплю на диване. В любом случае, мне нужно отточить свои навыки трансфигурации.       В тот момент, когда он развернулся и исчез, Гермиона поняла, что, хотя Драко и много говорил, он так и не извинился за свое поведение в детстве.       Она была уверена, что это не случайно. Гермиона только начинала узнавать его, как человека, которым он стал, но даже она могла признать, что он мало что делал без веской причины. Она знала, что его нежелание извиняться что-то значило. Но что именно, Гермиона не могла сказать.       Вытащив еще одну сигарету, она с грустью подумала, что будет размышлять об этом еще несколько дней.